Общение

Сейчас 772 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

МЁРТВЫЕ ДУШИ

(Инсценировка в двух действиях Дмитрия Голубецкого).

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ ЧИЧИКОВ
ГУБЕРНАТОР
ПРОКУРОР
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ
ПОЛИЦМЕЙСТЕР
МАНИЛОВ
ДУШЕНЬКА - ЖЕНА МАНИЛОВА
НОЗДРЁВ
КОРОБОЧКА
СОБАКЕВИЧ
ПЛЮШКИН
1-ЫЙ МУЖИК
2-ОЙ МУЖИК
СЕЛИФАН
ПЕТРУШКА
ПРИЯТНАЯ ДАМА
ДАМА ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ
СТАРУШКА В ТРАКТИРЕ
МИЖУЕВ, ТЕСТЬ НОЗДРЁВА
ДАМЫ НА БАЛУ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.
КАРТИНА ПЕРВАЯ.
(Около входа в гостиницу, прямо на ступеньках, сидят два мужика.  Послышался звук приближающейся брички. Когда кучер остановил лошадей, прямо напротив гостиницы, мужики переглянулись и заговорили).
1-ЫЙ МУЖИК: Вишь ты,  вон какое колесо!  Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?
2-ОЙ МУЖИК: Доедет.
1-ЫЙ МУЖИК: А в Казань-то, я думаю, не доедет?
2-ОЙ МУЖИК: В Казань не доедет.
ПЕТРУШКА: Полно болтать! Коли охота по пятаку серебряному заработать, так помогли бы вещи барина в нумер занести.
1-ЫЙ МУЖИК: А енто мы запросто!
2-ОЙ МУЖИК: Чё ж не помочь то хорошему человеку.
(В это время дверь гостиницы распахнулась и на порог выбежал человек в фартуке, поверх русской рубахи, а также в тёмных штанах, заправленных в сапоги).
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Вещи пожалуйте в шишнадцатый нумер. А где барин то ваш?
ПЕТРУШКА: Так вона они с кучером разговаривают.
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Так, а кучер стало быть, тоже ихний будет?
ПЕТРУШКА: Ясное дело, кучер барина. Его Селифаном зовут, а меня Петром кличут. Значит вещи в шишнадцатый нумер?
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Туды – туды. Аккурат возле лестницы, на втором этаже… Здрасьте, Ваше благородие!
ЧИЧИКОВ: И проследи Селифан, чтобы сено лошадям дали отменное, а то не ровён час гниль какую-нибудь подкинут. Знаю я вас!
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Как же можно-с. Мы к проезжающим со всей душой… М ы им всё чё извольте-с.
ЧИЧИКОВ: А скажи как, братец, ты кем тут служишь?
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Я-с? Так знамо дело, трактирным слугой числюсь. Да ещё, покуда хозяин в разъездах, гостей в нумера размещаю.
ЧИЧИКОВ: А вот скажи мне, братец, ведь поди, твой хозяин наверняка плут?
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Да как же можно-с?
ЧИЧИКОВ: А ты как на духу. Ведь мошенник твой хозяин?
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Ну, не то чтобы… Они… Как бы вам сказать… А ведь в нашем то деле без плутовства никак не проживёшь.
ЧИЧИКОВ: Молодец! Хвалю за правду… Одни мошенники вокруг. Как тут честному человеку выжить?!  Вот и приходиться… Впрочем, ступай и принеси мне телятину, мозги с горошком, да сосиски с капустой. Перекушу я малость с дороги. Да людей моих накорми. Дай им щей с пирожком, да огурцом солёным!
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Бу сделано, ваше… А как вас прикажите величать? Мне к полицмейстеру обо всех приезжих записку передавать положено.
ЧИЧИКОВ: Положено, так пиши.  Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям.
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Так и запишим. Прошу вас в шишнадцатый нумер!
ЧИЧИКОВ: С обедом не тяни!
ЧЕЛОВЕК В ФАРТУКЕ: Енто мы мигом! Енто мы запросто!

ВТОРАЯ КАРТИНА.
ЧИЧИКОВ: Ай, Да я! Ай, да молодец! Петрушка, манишка то чистая?!
ПЕТРУШКА: Аж хрустит от крахмала, ваше благородие!
ЧИЧИКОВ: Неси туфли, шельмец! Да не забудь ваксу и бархотку. Чтобы  рожа твоя в каждом ботинке отражалась, будто в зеркале!
ПЕТРУШКА: Сей момент, ваше благородие!
ЧИЧИКОВ: Ну, кажется, всем сделал визиты, со всеми познакомился. Начал, как и положено, с губернатора. Польстил ему с порога, дабы расположить его всей душой. Эка я ввернул про дороги то! Сказал, что  в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. ПЕТРУШКА: Ваши туфли, ваше превосходительство!
ЧИЧИКОВ: Пройдись бархоткой, да ваксы то не жалей!
ЧИЧИКОВ: Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников. А в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые  еще только статские советники, сказал даже якобы ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось.  Результат не заставил себя ждать! Следствием этого - губернатор сделал мне приглашение пожаловать к нему  на домашнюю вечеринку. Ай, да Чичиков!
ПЕТРУШКА: Сияют ако тульский самовар!
ЧИЧИКОВ: Годится!..  Прочие чиновники тоже, со своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю. Но вечерний приём у губернатора – дело наипервейшей важности! Ну, что Петрушка, отменно сидит на мне костюм?
ПЕТРУШКА: Апполон!
ЧИЧИКОВ: Вот то-то же! Скажи Селифану, что бы бричку от пыли протёр. Я через минуту к губернатору выезжать буду.
ПЕТРУШКА: Понял, ваше благородие! Селифан!
ЧИЧИКОВ: Да не ори ж ты! Чай не в лесу!
КАРТИНА ТРЕТЬЯ.
(Танцующие на губернаторском балу пары, вдруг остановились посреди мазурки  и будто замерли в самой середине танца).
ГУБЕРНАТОР: А-а-а! Вот и вы, милейший Павел Иванович!
ЧИЧИКОВ: Господин губернатор! Достоин ли я, незначащий червь мира сего, столь высокого эпитета из уст Вашего Высокопревосходительства!
ГУБЕРНАТОР: Да полноте, Павел Иванович! Не тушуйтесь, чувствуйте себя как дома. Тем более, что возможно вы выберете нашу губернию и останетесь здесь для проживания, на радость всему губернскому обществу.
ЧИЧИКОВ: Лелея эту мысль, всё же не могу уразуметь, за что я осыпаем Вашей милостью  комплиментами, коих безусловно не заслуживаю?
ГУБЕРНАТОР: Не скрою, вас по достоинству оценили все должностные лица, занимающие главенствующие посты в нашей губернии. Особенно господин прокурор и господин полицмейстер.
ЧИЧИКОВ: Приятная неожиданность…
ГУБЕРНАТОР: Ваш ум, такт и необыкновеннная искренность…
ЧИЧИКОВ: Ах, искренность! Каюсь, этим грешком меня наградил Всевышний!
ГУБЕРНАТОР: Да, искренность, с которой вы, как истинный знаток искусства, оценили моё шитьё по тюлю… Так вот, я с уважением отношусь к ценителем прекрасного…
ЧИЧИКОВ:… прекрасными, без сомнения являются ваши изысканные работы в столь сложном деле как тончайшая вышивка! Вышитый вами кошелёк является бесценным произведением искусства, место коиму в музее изящества и великолепия!
ГУБЕРНАТОР: Господа! Вы уже  знаете, а кто не в курсе, то немедленно знакомьтесь – коллежский советник Павел Иванович Чичиков! Рекомендую вам оказать должный приём и покровительство сему наичудеснейшему человеку!
МАНИЛОВ: Со всей своей учтивостью и обхождением, прошу вас, дорогой Павел Иванович, посетить мою Маниловку в любое удобное для вас время! Мы с моей душенькой, я так называю свою нежнейшую жёнушку, будем безмерно рады столь умнейшему и почтеннейшему человеку как вы, наимилейший Павел Иванович!
ЧИЧИКОВ: С удовольствием… ай!
СОБАКЕВИЧ: Прошу прошения, что наступил вам на ногу. Я – Собакевич, меня тут каждая собака знает. Прошу и я в гости пожаловать. У меня по четвергам отменную кулебяку подают!
ЧИЧИКОВ: Благодарю вас, господа! Непременно буду!
(Вбегает Ноздрёв)
НОЗДРЁВ: Господа, я опять проигрался в пух и прах! Вы же, чёрт меня подери, порядочные люди и, конечно же, одолжите мне пару сотен до среды?!... Максимум до пятницы!... Молчание – ответ весьма многозначительный! Где же ваше благородство и чувство истинного товарищества?!
СОБАКЕВИЧ: Гусь, свинье не товарищ…
МАНИЛОВ: Увольте, увольте! Я, без своей душеньки денег ссудить никак не могу-с!
НОЗДРЁВ: Да ты и с душенькой за пятак удушишься! Знаю я вас! А ты кто будешь?
ЧИЧИКОВ: А я-с… Павел Иванович Чичиков.
НОЗДРЁВ: Чичиков! Дружище! Сколько лет, сколько зим!
ЧИЧИКОВ: Позвольте, разве мы знакомы?
НОЗДРЁВ: Какая к чертям разница! Когда я рад видеть тебя, мой старый боевой товарищ!
ЧИЧИКОВ: Позвольте, но я не имел чести служить на военной службе. Вот разве что в таможне, но там…
НОЗДРЁВ: Вот там мы с тобой наверняка и встречались! Физиономия твоя, мне кажется до чертей знакомой и родной! Займи, Чубчиков двести пятьдесят рублей!
ЧИЧИКОВ: Я – Чичиков…
НОЗДРЁВ: Да наплевать! Какая к чёрту разница, если ты мне самый дорогой человек и люблю я тебя как родного! Денег дашь?!
ЧИЧИКОВ: Не имею в настоящий момент такой возможности.
НОЗДРЁВ: Ну, ты братец свинья… Я к тебе всей душой, а ты… Ладно, я на тебя не в обиде, будешь в моих краях, заезжай в имение, мы с тобой в шашки сыграем, на интерес.
ЧИЧИКОВ: Так вы помещик здешний?
НОЗДРЁВ: Являюсь таковым по воли господа Бога и своих умерших родителей. Хотя, по душевному устремлению, я гусар, который мечтает стать духовным наставником в женском моностыре! Ха-ха-ха!!! Каково я выдал, а?!  Господа! Ну, не хотите дать денег, то, по крайней мере, налейте шампанского!
(Пары вновь закружились в танце, а Чичиков, надев картуз и дорожный плащ, который ему подал Селифан, сел в бричку и отправился в путь).
КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ.
ЧИЧИКОВ: А скажите-ка православные, где здесь деревня Заманиловка?
1-ЫЙ МУЖИК: Мы о том барин не ведаем.
2-ОЙ МУЖИК: Маниловка, может быть, а не Заманиловка?
ЧИЧИКОВ: Ну да, Маниловка.
1-ЫЙ МУЖИК:  Маниловка!
2-ОЙ МУЖИК: А как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, так прямо направо.
СЕЛИФАН: Направо?
1-ЫЙ МУЖИК: Направо.
2-ОЙ МУЖИК:  Это будет тебе дорога в Маниловку. А Заманиловки никакой нет.  Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка…
1-ЫЙ МУЖИК: А Заманиловки совсем нет никакой здесь… и не было.
ЧИЧИКОВ: Дурак ты, братец. Две беды в России – дураки и дороги…Селифан, вперёд! Гони, давай!
СЕЛИФАН: Да куда ж тут гнать-то?! Яма на яме и ямой погоняет!
ЧИЧИКОВ: Поговори мне ещё!
СЕЛИФАН: Как прикажете, барин. А ну, пошли, залётные!!!
ЧИЧИКОВ: Какой же русский не любит быстрой езды?! А чёрт! Кочка какая, этак себе всю внутреннюю секрецию отобьёшь! Надобно вторую кожаную подушку подложить под телеса мои многострадальные… А всё-таки быстрая езда – скажу я вам… Эх, как тряхануло!
СЕЛИФАН: Чаво?!
ЧИЧИКОВ: Гони, давай! Эх, тройка! Птица тройка, кто тебя выдумал? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит! Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?! Эх, кони, кони, что за кони! Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух! Летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства! Э-ка я сказанул?!
СЕЛИФАН: Кажись, приехали, ваше благородие.
КАРТИНА ПЯТАЯ.
МАНИЛОВ: Ба-а-а-а – тюшки святы! Душенька!!! Наконец-то господь услышал мои молитвы! Сам Павел Иванович Чичиков! Позвольте вам представить жену мою! Душенька – это Павел Иванович!
ДУШЕНЬКА: Ах, как чудесно, что вы посетили нас в нашем скромном имении.
МАНИЛОВ: Насилу вы таки нас вспомнили!
ЧИЧИКОВ: Что вы, что вы! Лишь чуть освободился, так немедля поспешил к вам, дорогой друг!
МАНИЛОВ: Душенька, похлопочи, чтобы немедля приготовили обед для нашего достопочтенного гостя!
ДУШЕНЬКА: Обед почти готов, душенька! Раскрой ротик, я положу тебе этот кусочек!
МАНИЛОВ: Божественно! Распорядись, душенька, чтобы нам подавали в мой кабинет.
ДУШЕНЬКА: Лечу на крыльях любви, счастье моё!
МАНИЛОВ: Прошу вас, Павел Иванович в эту комнату. Сюда, сюда…  ЧИЧИКОВ: Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после.
МАНИЛОВ: Нет, Павел Иванович, нет, вы гость!
ЧИЧИКОВ: Не затрудняйтесь, пожалуйста, не затрудняйтесь. Пожалуйста, проходите.
МАНИЛОВ: Нет уж, извините, не допущу пройти позади такому приятному, образованному гостю.
ЧИЧИКОВ: Почему ж образованному?.. Пожалуйста, проходите.
МАНИЛОВ: Ну да уж извольте проходить вы.
ЧИЧИКОВ: Да отчего ж?
МАНИЛОВ: Ну да уж оттого!
ЧИЧИКОВ: Ну, давайте вместе.
МАНИЛОВВ: С превеликим удовольствием…Присаживайтесь…  Нет-нет! Что вы, что вы! Вот вам специальное кресло для именитых и ооочень дорогих гостей!
ЧИЧИКОВ: Я право недостоин…
МАНИЛОВ: Не прекословьте, любезнейший Павел Иванович! Обидите, ежели ответите отказом.
ЧИЧИКОВ: Но право, если же только вы сочтёте за обиду…
МАНИЛОВ: Неприменно сочту.
ЧИЧИЧКОВ: Что ж извольте… Спешу вам сообщить, что ваша жена, сущий ангел!
МАНИЛОВ: Да,  уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да что же твой приятель не едет?» – «Погоди, душенька, приедет». А вот вы, наконец, и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
ЧИЧИКОВ: Ах, что вы, что вы…
МАНИЛОВ: Как вам показался наш город?  Приятно ли провели там время?
ЧИЧИКОВ: Очень хороший город, прекрасный город, и время провел очень приятно. Общество самое обходительное.
МАНИЛОВ: А как вы нашли нашего губернатора?  Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбезнейший человек?
ЧИЧИКОВ:  Совершенная правда, препочтеннейший человек. И как он вошел в свою должность, как понимает ее! Нужно желать побольше таких людей.
МАНИЛОВ:  Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в своих поступках.
ЧИЧИКОВ:  Очень обходительный и приятный человек,  и какой искусник! Я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить.
МАНИЛОВ:  А вице-губернатор, не правда ли, какой милый человек?
ЧИЧИКОВ:  Очень, очень достойный человек.
МАНИЛОВ: Ну, позвольте, а как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, что очень приятный человек?
ЧИЧИКОВ: Чрезвычайно приятный, и какой умный, какой начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем палаты до самых поздних петухов. Очень, очень достойный человек.
МАНИЛОВ: Ну, а какого вы мнения о жене полицеймейстера?  Не правда ли, прелюбезная женщина?
ЧИЧИКОВ:  О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знаю! Вы всегда в деревне проводите время?
МАНИЛОВ: Больше в деревне… Иногда, впрочем, приезжаем в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если будешь все время жить взаперти.
ЧИЧИКОВ:  Правда, правда.
МАНИЛОВ: Конечно,  другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое…Тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет никого… Вот только иногда почитаешь «Сын отечества». Но, знаете ли…  Все, если нет друга, с которым бы можно поделиться…
ЧИЧИКОВ: О, это справедливо, это совершенно справедливо!  Что все сокровища тогда в мире! «Не имей денег, имей хороших людей для обращения»!
МАНИЛОВ: И знаете, Павел Иванович! Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
ЧИЧИКОВ:  Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше ничего.
МАНИЛОВ: О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостию отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..
ЧИЧИКОВ:  Напротив, я бы почел со своей стороны за величайшее…
МАНИЛОВ: А вот и душенька с супчиком из потрошков! Это наши деревенские щи, у нас всё запросто, без столичных изысков…  Но, поверьте, Павел Иванович - истинное наслаждение, здешние потрошки.
ЧИЧИКОВ: Ах, действительно, полнейшее объедение!
МАНИЛОВ: Ну, что я говорил?! Ешьте-ешьте, не смею отвлекать от сего наиприятнейшего занятия…
ЧИЧИКОВ: Благодарю, вас… Не щи, а пища богов, да и только… Однако, я хотел бы иметь с вами важную деловую беседу…
МАНИЛОВ: Это будет для меня высочайшей наградой, от столь уважаемого господина как вы.
ЧИЧИКОВ: Да, собственно, дело то пустяковое.
МАНИЛОВ: Не угодно ли трубочку попробовать? Прекраснейший табак, доложу я вам.
ДУШЕНЬКА: Любовь моя, я пойду и посмотрю, не созрел ли крыжовник для варенья.
МАНИЛОВ: Пойди, душенька, пойди!
ЧИЧИКОВ: Ах, какая деликатная и в высшей степени, достойнейшая дама, ваша удивительная жёнушка.
МАНИЛОВ: Полностью соглашусь с вами, дорогой Павел Иванович. Счастье, знаете ли, пребывать в райском месте, окружённым небесной любовью…  Сразу хочется творить и воплощать самые смелые и грандиозные идеи! Вот, например, как вам кажется, если построить большую высокую башню! А на самом верху её выстроить ажурную беседку, так чтобы во время чаепития взирать на саму Москву, с высоты птичьего полёта! Или вот ещё, к примеру, мы с душенькой…
ЧИЧИКОВ: Ваша жена, сущий ангел!
МАНИЛОВ: Не могу с вами не согласиться… Вы совсем не курите трубку! Может быть, угоститесь соломенной сигаркой?
ЧИЧИКОВ: Нет-нет… Премного благодарен, я…
МАНИЛОВ: А может… Впрочем, вы кажется, хотели поговорить со мной о деле?
ЧИЧИКОВ: Восхищаюсь вашей проницательностью и гостеприимством!
МАНИЛОВ: Ах, ну что вы!
ЧИЧИКОВ: Кстати, о деле…Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?
МАНИЛОВ:  Да уж давно. А лучше сказать, не припомню.
ЧИЧИКОВ:  Как с того времени много у вас умерло крестьян?
МАНИЛОВ: А не могу знать… Об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Думаю, что немало…
ЧИЧИКОВ: Немало?
МАНИЛОВ: Большая, знаете ли смертность… А для каких причин это вам надобно?
ЧИЧИКОВ: Вы спрашиваете, для каких причин?  Причины, вот какие… Я  хотел бы их купить.
МАНИЛОВ: Но позвольте спросить вас,  как желаете вы купить крестьян? С землею или просто на вывод, то есть без земли?
ЧИЧИКОВ: Нет, я не то чтобы совершенно крестьян… Я желаю купить мертвых…
МАНИЛОВ: Как-с? Извините… Я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово…
ЧИЧИКОВ: Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые.
МАНИЛОВ: Мёртвые… как живые?
ЧИЧИКОВ: Я бы желал знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или как вам заблагорассудиться лучше?
МАНИЛОВ:  Я-с?
ЧИЧИКОВ: Мне кажется, вы затрудняетесь?..
МАНИЛОВ: Я?.. Нет, я не то, чтобы… Но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении. Не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь…  В этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
ЧИЧИКОВ:  Нет, нет, я разумею, предмет таков как есть, то есть те души, которые, точно, уже умерли. Итак, если нет препятствий, то с Богом можно бы приступить к совершению купчей крепости.
МАНИЛОВ: Как, на мертвые души купчую?
ЧИЧИКОВ: А, нет! Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов. Хотя за это и потерпел на службе, но уж извините - обязанность для меня дело священное. Закон! Я немею  пред законом… Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?
МАНИЛОВ:  О, помилуйте, ничуть. Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие или, чтоб еще более, так сказать, выразиться, негоция… Так не будет ли эта негоция - несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?
ЧИЧИКОВ: Что вы, что вы! Ведь при этом казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.
МАНИЛОВ: Так вы полагаете...
ЧИЧИКОВ: Я полагаю, что это будет хорошо.
МАНИЛОВ:  А, если хорошо, это другое дело… Я против этого ничего…
ЧИЧИКОВ: Теперь остается условиться в цене.
МАНИЛОВ:  Как в цене?  Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое земное существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то со своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя. Тем самым я хотел бы доказать вам хоть чем нибудь моё сердечное влечение, магнетизм души… А умершие души в некотором роде совершенная дрянь.
ЧИЧИКОВ: Очень не дрянь! Позвольте пожать руку настоящему другу! Если б вы знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени и роду! Да и действительно, чего не потерпел я? Как барка какая-нибудь среди свирепых волн… Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? За то, что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
МАНИЛОВ: Я… я растроган…
ЧИЧИКОВ: Я тоже… Не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы вы сами, дорогой друг, приехали для этого  в город.
МАНИЛОВ: Пренепременно буду!
ЧИЧИКОВ: Однако, мне пора…
МАНИЛОВ:  Как? Вы уже хотите ехать?  Лизанька! Душенька, иди сюда! Павел Иванович оставляет нас!
ДУШЕНЬКА: Потому что мы надоели Павлу Ивановичу.
ЧИЧИКОВ: Сударыня! В сердце моём пребудет приятность времени, проведенного с вами! И, поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
МАНИЛОВ: А знаете, Павел Иванович,  как было бы, в самом деле, хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться, так сказать…
ЧИЧИКОВ:  О! Это была бы райская жизнь! Прощайте, сударыня! Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте моей просьбы!
МАНИЛОВ: О, будьте уверены!  Я с вами расстаюсь не долее как на два дни!...
(Чичиков уходит)
МАНИЛОВ: Прекрасный, наидостойнейший человек! Душенька, согласись, что Павел Иванович… Однако… души то – мёртвые…
КАРТИНА ШЕСТАЯ.
СЕЛИФАН: Вот барин глянь, каков Чубарый! Ну, что за конь такой! Срамота, честное слово…Хитри, хитри! Вот я тебя перехитрю! Ленивец ты этакий…Ты знай свое дело, панталонник ты немецкий!  То ли дело Гнедой – почтенный конь, он сполняет свой долг, я ему с охотою дам лишнюю меру, потому что он почтенный конь, и Заседатель тож хороший конь… Ну, ну! Что потряхиваешь ушами? Ты, дурак, слушай, коли говорят! Я тебя, невежа, не стану дурному учить. Ишь, куда ползет! У, варвар! Бонапарт ты проклятый! А ну, давай, гони, любезные!
ЧИЧИКОВ: Селифан!
СЕЛИФАН: Что, барин?
ЧИЧИКОВ: Погляди-ка, не видно ли деревни?
СЕЛИФАН: Нет, барин, нигде не видно!
ЧИЧИКОВ: Эй, мошенник, по какой дороге ты едешь?!
СЕЛИФАН: Да, пёс её знает… Время-то ночное. Кнута не видишь, такая потьма!
ЧИЧИКОВ: Держи! Прямей держи, опрокинешь!
СЕЛИФАН: Нет, барин, как можно, чтоб я опрокинул!
ЧИЧИКОВ: Держи, болван!
СЕЛИФАН: Вишь ты, и перекинулась бричка то…Не ушиблись, барин?
ЧИЧИКОВ: Ты пьян как сапожник!
СЕЛИФАН: Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в том нет худого… И закусили вместе. Закуска не обидное дело… С хорошим человеком можно закусить.
ЧИЧИКОВ: Вот я тебя как высеку, так ты у меня будешь знать, как говорить с хорошим человеком!
СЕЛИФАН: Как милости вашей будет завгодно. Коли высечь, то и высечь… Я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки… Почему ж не посечь?
ЧИЧИКОВ: Поговори мне ещё!
СЕЛИФАН: Гляньте, барин – калитка, кажись…
ЧИЧИКОВ: Где?
СЕЛИФАН: А вона, там, где дуб то размашистый.
ЧИЧИКОВ: А ну, посвети фонарём, морда ты пьяная… Да не маши ты им! Не ровён час в ухо мне засветишь.
СЕЛИФАН: Как можно, чтобы я да в благородное ухо фонарём…
ЧИЧИКОВ: Да помолчи ты уже! Дом-то с колоннами. Видно, помещик какой обитает в сем захолустье…Дай сюда фонарь, пойди, найди людей, чтобы бричку подняли, а я пока в господский дом загляну.
СЕЛИФАН: Это мы мигом, это мы запросто…
КАРТИНА СЕДЬМАЯ.
КОРОБОЧКА: Хтой-то нонче по ночам шастает? Кто стучит? Чего расходились?
ЧИЧИКОВ: Приезжие, матушка, пусти переночевать.
КОРОБОЧКА:  Вишь ты, какой востроногий, приехал в какое время! Здесь тебе не постоялый двор -  помещица живет.
ЧИЧИКОВ: Что ж делать, матушка, вишь, с дороги сбились. Не ночевать же в такое время в степи.
КОРОБОЧКА: Да кто вы такой?
ЧИЧИКОВ: Дворянин, матушка.
КОРОБОЧКА: Ну, коли так, заходи.
ЧИЧИКОВ: Благодарствуйте.
КОРОБОЧКА: А я здешняя помещица.
ЧИЧИКОВ: Что вы говорите?! Не признал в потьмах-то… Позвольте представиться – Павел Иванович Чичиков… А звать-то вас как?
КОРОБОЧКА: Коробочка.
ЧИЧИКОВ: Простите…
КОРОБОЧКА: Это фамилия такая…Настасья Петровна Коробочка. Коллежская секретарша.
ЧИЧИКОВ: Очень приятно… У вас, матушка, хорошая деревенька. Сколько в ней душ?
КОРОБОЧКА: Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят. Да беда, времена плохи, вот и прошлый год был такой неурожай, что Боже храни. А ведь вы, я чай, заседатель?
ЧИЧИКОВ: Нет, матушка. Чай, не заседатель, а так ездим… по своим делишкам.
КОРОБОЧКА: А, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я продала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.
ЧИЧИКОВ:  А вот меду как раз и не купил бы.
КОРОБОЧКА:  Что ж другое? Разве пеньку? Да вить и пеньки у меня теперь маловато. Полпуда всего.
ЧИЧИКОВ: Нет, матушка, другого рода товарец. Скажите, у вас умирали крестьяне?
КОРОБОЧКА:  Ох, батюшка, осьмнадцать человек! И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них толку-то, всё такая мелюзга. А заседатель подъехал – подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
ЧИЧИКОВ:  Разве у вас был пожар, матушка?
КОРОБОЧКА: Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже. Сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него. Весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! И теперь мне выехать не на чем, некому лошадей подковать.
ЧИЧИКОВ: На все воля Божья, матушка! Против мудрости Божией ничего нельзя сказать… Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?
КОРОБОЧКА: Кого, батюшка?
ЧИЧИКОВ: Да вот этих-то всех, что умерли.
КОРОБОЧКА:  Да как же уступить их?
ЧИЧИКОВ:  Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги.
КОРОБОЧКА: Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?
ЧИЧИКОВ: Что вы! Что вы! Господь с вами! Перевод или покупка будет значиться только на бумаге и души будут прописаны как бы живые.
КОРОБОЧКА: Да на что ж они тебе?
ЧИЧИКОВ:  Это уж мое дело.
КОРОБОЧКА:  Да ведь они ж мертвые.
ЧИЧИКОВ: Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые. Вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?
КОРОБОЧКА:  Право, не знаю… Ведь я мертвых никогда еще не продавала.
ЧИЧИКОВ:  Еще бы! Это бы скорей походило на диво, если бы вы их кому-нибудь продали. Или вы думаете, что в них есть, в самом деле, какой-нибудь прок?
КОРОБОЧКА: Нет, этого-то я не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже мертвые.
ЧИЧИКОВ: Послушайте, матушка. Да вы рассудите только хорошенько, ведь вы разоряетесь, платите за них подать, как за живых…
КОРОБОЧКА:  Ох, отец мой, и не говори об этом! Еще третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила.
ЧИЧИКОВ:  Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то, что заседателя вам подмасливать больше не нужно, потому что теперь я плачу за них. Я, а не вы. Я принимаю на себя все повинности. Я совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы это?  Так что ж, матушка, по рукам, что ли?
КОРОБОЧКА:  Право, отец мой, никогда еще не случалось продавать мне покойников. Живых-то я уступала, вот и третьего года протопопу двух девок, по сту рублей каждую… Очень благодарил. Такие вышли славные… работницы. Сами салфетки ткут.
ЧИЧИКОВ: Ну, да не о живых дело! Бог с ними. Я спрашиваю мертвых.
КОРОБОЧКА: Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят.
ЧИЧИКОВ: Послушайте, матушка… Эх, какие вы! Что ж они могут стоить? Рассмотрите, ведь это прах. Понимаете ли?  Это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена. Ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?
КОРОБОЧКА: Уж это, точно, правда. Уж совсем ни на что не нужно… Да ведь меня одно только и останавливает, что ведь они уже мертвые.
ЧИЧИКОВ: Вы, матушка,  или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам даю деньги - пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
КОРОБОЧКА: По двенадцати рублей пуд.
ЧИЧИКОВ:  Хватили немножко греха на душу, матушка. По двенадцати не продали.
КОРОБОЧКА: Ей-богу, продала.
ЧИЧИКОВ:  Ну, видите ль? Так зато это мед. Вы собирали его, может быть, около года, с заботами, со старанием, хлопотами. Ездили, морили пчел, кормили их в погребе целую зиму. А мертвые души дело не от мира сего. Тут вы со своей стороны никакого не прилагали старания. На то была воля Божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству. Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берете ни за что, даром! Да и не двенадцать, а пятнадцать, да и не серебром, а всё синими ассигнациями!
КОРОБОЧКА: Право, мое такое неопытное вдовье дело! Лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.
ЧИЧИКОВ:  Страм, страм, матушка! Просто страм! Ну что вы это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать их? Ну, какое употребление  можно из них сделать?
КОРОБОЧКА:  А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся…  ЧИЧИКОВ: Мертвые в хозяйстве! Эка, куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?
КОРОБОЧКА:  С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь!
ЧИЧИКОВ:  Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы – все вам остается, перевод только на бумаге. Ну, так что же? Как же? Отвечайте, по крайней мере… О чем же вы думаете, Настасья Петровна?
КОРОБОЧКА: Право, я все не приберу, как мне быть… Лучше я вам пеньку продам.
ЧИЧИКОВ:  Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу совсем о другом, а вы мне пеньку суете! Пенька пенькою, в другой раз приеду, заберу и пеньку. Так как же, Настасья Петровна?
КОРОБОЧКА: Ей-богу, товар такой странный, совсем небывалый! Вот разве что пеньку…
ЧИЧИКОВ: Да идите вы к чёрту с вашей пенькой! Простите, не сдержался…
КОРОБОЧКА: Ох, не припоминай его, бог с ним! Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся… А  рога-то длиннее бычачьих.
ЧИЧИКОВ: Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского человеколюбия хотел. Вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду…
КОРОБОЧКА: Так я и говорю, может, пеньку-то возьмёшь?
ЧИЧИКОВ: Да пропади и околей со всей вашей деревней!..
КОРОБОЧКА: Ах, какие ты забранки пригинаешь!
ЧИЧИКОВ: Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене. И сама не ест сена, и другим не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду…
КОРОБОЧКА: Да чего ж ты рассердился так горячо? Знай я прежде, что ты такой сердитый, да я бы совсем тебе и не прекословила.
ЧИЧИКОВ:  Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного не стоит, а я стану из-за него сердиться!
КОРОБОЧКА: Ну, да изволь, я готова отдать за пятнадцать ассигнацией! Только смотри, отец мой, насчет подрядов-то… Если случится муки брать ржаной, или гречневой, или круп, или скотины битой, так уж, пожалуйста, не обидь меня.
ЧИЧИКОВ: Нет, матушка не обижу. А не имеете  ли вы в городе какого-нибудь поверенного или знакомого. Которого бы могли уполномочить на совершение крепости и всего, что следует.
КОРОБОЧКА: Как же, протопопа, отца Кирила, сын служит в палате.
ЧИЧИКОВ: Я попросил бы вас,  написать к нему доверенное письмо.
КОРОБОЧКА: Сделаю, батюшка, сделаю. Вы пока отдохните, а я тем временем напишу, да и Фёкле прикажу подать вам чая с пирогом грибным, да брусничным вареньем. А заодно и мёду отведаете. А может, всё-таки пеньку-то…
ЧИЧИКОВ: Не надо!
КОРОБОЧКА: Поняла, поняла…
КАРТИНА ВОСЬМАЯ.
ЧИЧИКОВ: Селифан! Селифан! Бричку подавай, лодырь!
СЕЛИФАН: Так вота она, барин! Готова уже…
ЧИЧИКОВ:  Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило?!
СЕЛИФАН: Ругайте, барин, ругайте… Оно ведь есть за что…
ЧИЧИКОВ: Не рассуждай, болван! Здесь поворот направо, а после амбара, сразу круто налево… Оттуда версты две до церкви, а за ней на столбовую дорогу выедем. Понял?!
СЕЛИФАН: Оно понятно, чё не понять-то…
ЧИЧИКОВ: До чего же глупая эта старушенция… Одно слово – Коробочка… Гони!

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ.
ЧИЧИКОВ: Селифан, останови у трактира!
СЕЛИФАН: Вот это дело! Я супротив перекуса ничего не имею.
ЧИЧИКОВ: Поговори мне ещё… Будто тебя кто-то спрашивал!
СЕЛИФАН: Так я и молчу…
ЧИЧИКОВ: Вот и молчи… Поди бричку у забора поставь. Я распоряжусь, чтоб тебе обед туда принесли…
СЕЛИФАН: Благодарствуйте, барин.
КАРТИНА ДЕСЯТАЯ.
ЧИЧИКОВ: А что, старушка, поросёнок у тебя есть уже приготовленный?
СТАРУШКА: Есть поросёнок, батюшка.
ЧИЧИКОВ:  С хреном и со сметаною?
СТАРУШКА: С хреном и со сметаною.
ЧИЧИКОВ: Ну, так неси!
СТАРУШКА: Слушаюсь, батюшка.
ЧИЧИКОВ: Эх, здесь,конечно, не Петербург… Вот, к примеру, в Петербурге, зайдёшь бывало на Невском в ресторацию, да потребуешь чего душа пожелает. И тебе сразу несут -  ветчины на тарелке серебряной, на другой икорки, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком! А потом - стерляжья уха с налимами и молоками, что шипит и ворчит  меж зубами, заедаешь её расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, да французским  бордо запиваешь.
СТАРУШКА: Вот и поросёночек, батюшка. Чего ещё желаете?
ЧИЧИКОВ: Там кучеру моему Селифану, что-нибудь на обед сообрази.
СТАРУШКА: Щи с пирожком?
ЧИЧИКОВ: Во-во! Щи ему опосля вчерашнего, самая правильная пища.
СТАРУШКА: Слушаюсь, батюшка.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ.
НОЗДРЁВ: Ба-а-а!!! Чичиков! Душа моя!!! Какими судьбами? Куда ездил?
ЧИЧИКОВ: Да я…
НОЗДРЁВ:  А я, брат, с ярмарки. Поздравь - продулся в пух! Веришь ли, что никогда в жизни так не продувался. Ведь я на обывательских приехал! Вот посмотри нарочно в окно! Видишь, какая дрянь! Насилу дотащили, проклятые, я уже перелез вот в его бричку.  А вы еще не знакомы? Зять мой Мижуев! Мы с ним все утро говорили о тебе. Ну, смотри, говорю, если мы не встретим Чичикова…Ну, брат, если б ты знал, как я продулся! Поверишь ли, что не только убухал четырех рысаков – всё спустил. Ведь на мне нет ни цепочки, ни часов… А ведь будь только двадцать рублей в кармане, именно не больше как двадцать, я отыграл бы всё. То есть, кроме того, что отыграл бы, вот как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
МИЖУЕВ: Ты, однако, и тогда так говорил, а когда я тебе дал пятьдесят рублей, тут же просадил их.
НОЗДРЁВ:  И не просадил бы! Ей-богу, не просадил бы! Не сделай я сам глупость, право, не просадил бы. Не загни я после пароле на проклятой семерке утку, я бы мог сорвать весь банк.
МИЖУЕВ: Однако ж не сорвал.
НОЗДРЁВ: Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А ты думаешь, майор твой хорошо играет?
МИЖУЕВ:  Хорошо или не хорошо, однако ж, он тебя обыграл.
НОЗДРЁВ: Эка важность! Этак и я его обыграю. Нет, вот попробуй он играть дублетом, так вот тогда я посмотрю, я посмотрю тогда, какой он игрок! Зато, брат Чичиков, как покутили мы в первые дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что никогда не было такого съезда. У меня все, что ни привезли из деревни, продали по самой выгоднейшей цене. Эх, братец, как покутили! Теперь даже, как вспомнишь… черт возьми! То есть как жаль, что ты не был. Вообрази, что в трех верстах от города стоял драгунский полк. Веришь ли, что офицеры, сколько их ни было, сорок человек одних офицеров было в городе! Как начали мы, братец, пить… Штабс-ротмистр Поцелуев… такой славный!  Усы, братец, такие! Бордо называет просто бурдашкой. Принеси-ка, брат, говорит, бурдашки! Поручик Кувшинников… Ах, братец, какой премилый человек! Вот уж, можно сказать, во всей форме кутила. Мы всё были с ним вместе. Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно тебе знать, что он мошенник и в его лавке ничего нельзя брать. В вино мешает всякую дрянь. Сандал, жженую пробку и даже бузиной, подлец, затирает. Но зато уж, если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую-нибудь бутылочку – ну просто, брат, находишься в эмпиреях. Шампанское у нас было такое! Что пред ним губернаторское?! Просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это значит двойное клико. И еще достал одну бутылочку французского под названием «Бонбон». Запах! Розетка и все что хочешь. Уж так покутили!.. После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за шампанским, нет ни одной бутылки во всем городе, всё офицеры выпили. Веришь ли, что я один в продолжение обеда выпил семнадцать бутылок шампанского.
МИЖУЕВ:  Ну, семнадцать бутылок ты не выпьешь.
НОЗДРЁВ:  Как честный человек говорю, что выпил!
МИЖУЕВ: Ты можешь себе говорить, что хочешь, а я тебе говорю, что и десяти не выпьешь.
НОЗДРЁВ: Ну, хочешь об заклад, что выпью!
МИЖУЕВ:  К чему же об заклад?
НОЗДРЁВ:  Ну, поставь свое ружье, которое купил в городе.
МИЖУЕВ: Не хочу.
НОЗДРЁВ: Ну да поставь, попробуй!
МИЖУЕВ:  И пробовать не хочу.
НОЗДРЁВ:  Да, был бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат Чичиков, то есть как я жалел, что тебя не было. Я знаю, что ты бы не расстался с поручиком Кувшинниковым. Уж как бы вы с ним хорошо сошлись! Это не то что прокурор и все губернские скряги в нашем городе, которые так и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гальбик, и в банчишку, и во все что хочешь. Эх, Чичиков, ну что бы тебе стоило приехать? Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! Поцелуй меня, душа, смерть люблю тебя! Мижуев, смотри, вот судьба свела! Ну что он мне или я ему?! Он приехал бог знает откуда, я тоже здесь живу…А какой, если б ты знал, волокита Кувшинников! Мы с ним были на всех почти балах. Одна была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и черт знает чего не было… Я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты… Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он называет - попользоваться насчет клубнички. Рыб и балыков навезли чудных. Я таки привез с собою один. Хорошо, что догадался купить, когда были еще деньги. Ты куда теперь едешь?
ЧИЧИКОВ:  А я к человечку к одному.
НОЗДРЁВ: Ну, что человечек, брось его! Поедем ко мне!
ЧИЧИКОВ: Нет, нельзя, есть дело.
НОЗДРЁВ: Ну, вот уж и дело! Уж и выдумал! Ах, ты Оподелдок Иванович!
ЧИЧИКОВ: Право, дело, да еще и нужное.
НОЗДРЁВ: Пари держу, врешь! Ну, скажи только, к кому едешь?
ЧИЧИКОВ: Ну, к Собакевичу.
НОЗДРЁВ: К Собакевичу?! Ха-ха-ха! Ну, уморил!
ЧИЧИКОВ: Что ж тут смешного?
НОЗДРЁВ: Ой, пощади, право, тресну со смеху!
ЧИЧИКОВ: Ничего нет смешного. Я дал ему слово.
НОЗДРЁВ:  Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор! Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. Послушай, братец! Ну, к черту Собакевича, поедем ко мне! Каким балыком попотчую! Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: «Для вас только, всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого». Плут, однако ж, ужасный. Я ему в глаза это говорил: «Вы, говорю, с нашим откупщиком первые мошенники!» Смеется, бестия, поглаживая бороду. Мы с Кувшинниковым каждый день завтракали в его лавке. Ах, брат, вот позабыл тебе сказать. Знаю, что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю. Эй, Порфирий! Не слышит, бестия… Мижуев, будь другом, принеси-ка щенка!
МИЖУЕВ: Не пойду я. Кусачий он.
НОЗДРЁВ: Чичиков, дружище, ты бы знал каков щенок! Краденый, ни за самого себя не отдавал хозяин. Я ему сулил каурую кобылу, которую, помнишь, выменял у Хвостырева…
СТАРУШКА: Барин! Ничего не хотите закусить?
НОЗДРЁВ:  Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки! Какая у тебя есть?
СТАРУШКА: Анисовая.
НОЗДРЁВ: Ну, давай анисовой.
МИЖУЕВ:  Давай уж и мне рюмку!
НОЗДРЁВ: В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! Кувшинников, который сидел возле меня, – «Вот, говорит, брат, попользоваться бы насчет клубнички!»  Чичиков, подойди-ка к окну! Глянь, какой щенок! Ну, тот самый, про которго я тебе давеча говорил! Видишь, какие уши!
ЧИЧИКОВ: Да, хорошая будет собака.
НОЗДРЁВ: Настоящий мордаш! Послушай, Чичиков, ты должен непременно теперь ехать ко мне! Пять верст всего, духом домчимся, а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу. А не поедешь, вот те крест пристрелю!
ЧИЧИКОВ: Мне к Собакевичу…
НОЗДРЁВ: Мижуев, где мой дуэльный пистолет?!
ЧИЧИКОВ: Изволь, едем. Но чур не задерживать, мне время дорого.
НОЗДРЁВ: Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же, я тебя поцелую за это. И славно - втроем и покатим!
МИЖУЕВ: Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти. Мне нужно домой.
НОЗДРЁВ: Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
МИЖУЕВ: Право, жена будет сердиться. Теперь же ты можешь пересесть вот в ихнюю бричку.
НОЗДРЁВ: Ни, ни, ни! И не думай.
МИЖУЕВ: Не поеду. Три ночи не просыхаю… Не могу более.  
НОЗДРЁВ: Ну, ее жену, к чёрту! Ну, какое важное, в самом деле, дело вы станете делать вместе!
МИЖУЕВ: Жена она, брат… Она  такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… Поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня. Как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной совести.
ЧИЧИКОВ: Да пусть едет!
НОЗДРЁВ: Ну, и чёрт с тобой, рохля! Поехали, Чичиков!
СТАРУШКА: За водочку, барин, не заплатили…
НОЗДРЁВ: Послушай, зятек! Заплати. У меня нет ни копейки в кармане… Да и спешить нам надобно. Вперёд, мой старый друг и боевой товарищ! Чичиков, что стоишь, это я тебе!
(Ноздрёв с Чичиковым уходят).
МИЖУЕВ: Сколько тебе?
СТАРУШКА:  Да что, батюшка, двугривенник всего.
МИЖУЕВ: Ой, врешь! Ой, врешь! Вот тебе держи, предовольно с тебя будет.
СТАРУШКА:  Маловато, барин.
МИЖУЕВ: Да ты и так запросила вчетверо против того, что стоила твоя  водка. Прощевай, старая.
(Мижуев уходит)
СТАРУШКА: Где ж вчетверо-то?.. Втрое всего… Тоже мне – арихметик выискался…
КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ.
НОЗДРЁВ: Видал, Чичиков во дворе моего коня?! Десять тысяч за него на прошлой ярмарке дал!
ЧИЧИКОВ: Да он и одной не стоит.
НОЗДРЁВ: Ей-богу, дал десять тысяч!
ЧИЧИКОВ:  Ты себе можешь божиться, сколько хочешь.
НОЗДРЁВ: Ну, хочешь, побьемся об заклад?!
ЧИЧИКОВ: Не хочу я с тобой ни обо что биться!
НОЗДРЁВ: Экий ты, братец! Слушай, а купи у меня волчонка! Я его нарочно кормлю сырым мясом. Мне хочется, чтобы он был совершенным зверем! Забирай, для друга не жалко! Недорого отдам!
ЧИЧИКОВ: Ни к чему мне твой волчонок. На что он мне надобен?
НОЗДРЁВ: Тогда купи у меня пару борзых!
ЧИЧИКОВ: Ну, на что мне твои борзые? Я не охотник вовсе.
НОЗДРЁВ: Ты не охотник, ты подлец!
ЧИЧИКОВ: Ну, знаешь! Коли ты будешь ругаться…
НОЗДРЁВ: Экие мы фигли-мигли! Уже и обиделся! Чичиков давай мириться! По этому поводу предлагаю выпить!
ЧИЧИКОВ: Так ведь уж не лезет более ничего!
НОЗДРЁВ: Не хочешь пить, давай в карты играть! А что, брат?!  Ну, для препровождения времени, держу триста рублей банку!
ЧИЧИКОВ: Кстати! Чтоб не позабыть… У меня к тебе просьба.
НОЗДРЁВ: Какая?
ЧИЧИКОВ:  Дай прежде дай слово, что исполнишь.
НОЗДРЁВ:  Да какая просьба?
ЧИЧИКОВ:  Ну, да уж дай слово!
НОЗДРЁВ: Изволь.
ЧИЧИКОВ:  Честное слово?
НОЗДРЁВ: Честное слово.
ЧИЧИКОВ:  Вот какая просьба: у тебя есть, чай, много умерших крестьян, которые еще не вычеркнуты из ревизии?
НОЗДРЁВ:  Ну, есть. А что?
ЧИЧИКОВ:  Переведи их на меня, на мое имя.
НОЗДРЁВ:  А на что тебе?
ЧИЧИКОВ: Ну да мне нужно.
НОЗДРЁВ:  Да на что?
ЧИЧИКОВ:  Ну да уж нужно… уж это мое дело… Словом, нужно.
НОЗДРЁВ:  Ну уж, верно, что-нибудь затеял. Признайся, что?
ЧИЧИКОВ: Да что ж затеял? Из этакого пустяка и затеять ничего нельзя.
НОЗДРЁВ: Да зачем же они тебе?
ЧИЧИКОВ: Да что же тебе за прибыль знать? Ну, просто так, пришла фантазия.
НОЗДРЁВ:  Так вот же - до тех пор, пока не скажешь, не сделаю!
ЧИЧИКОВ: Ну, вот видишь! Вот уж и нечестно с твоей стороны… Слово дал, да и на попятный двор.
НОЗДРЁВ: Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на что.
ЧИЧИКОВ: Ладно, скажу тебе честно… Мертвые души нужны мне для приобретения весу в обществе…
НОЗДРЁВ:  Врешь, врешь! Врешь, брат!
ЧИЧИКОВ:Ну, так я ж тебе скажу прямее… Как на духу… Только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться. Но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия. Не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
НОЗДРЁВ: Ну, врешь! Врешь!
ЧИЧИКОВ: Ну, вот уж здесь, ни вот настолько не солгал.
НОЗДРЁВ:  Голову ставлю, что врешь!
ЧИЧИКОВ: Однако ж это обидно!  Что же такое, в самом деле! Почему я непременно лгу?
НОЗДРЁВ: Ну да ведь я знаю тебя! Ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе! Ежели бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве. Ей-богу, повесил бы…  Тебе говорю это откровенно, не с тем, чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю.
ЧИЧИКОВ: Всему есть границы.  Если хочешь пощеголять подобными речами, так ступай в казармы…  Не хочешь подарить, так продай.
НОЗДРЁВ:  Продать?! Да ведь я знаю тебя, ведь ты подлец, ведь ты дорого не дашь за них?
ЧИЧИКОВ:  Эх, да ты ведь тоже хорош!  Что они у тебя бриллиантовые, что ли?
НОЗДРЁВ: Ну, так и есть. Я уж тебя знал….Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я вовсе не какой-нибудь скалдырник, я не возьму за них ничего. Купи у меня жеребца, я тебе дам их в придачу.
ЧИЧИКОВ: Помилуй, на что ж мне жеребец?
НОЗДРЁВ:  Как на что? Да ведь я за него заплатил десять тысяч, а тебе отдаю за четыре.
ЧИЧИКОВ:  Да на что мне жеребец?
НОЗДРЁВ:  Да послушай, ты не понимаешь! Ведь я с тебя возьму теперь всего только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь заплатить мне после.
ЧИЧИКОВ:  Да не нужен мне жеребец, бог с ним!
НОЗДРЁВ: Ну, купи каурую кобылу.
ЧИЧИКОВ:  И кобылы не нужно.
НОЗДРЁВ:  За кобылу и за серого коня, которого ты у меня видел, возьму я с тебя только две тысячи.
ЧИЧИКОВ:  Да не нужны мне лошади.
НОЗДРЁВ: Ты их продашь, тебе на первой ярмарке дадут за них втрое больше.
ЧИЧИКОВ: Так лучше ж ты их сам продай, когда уверен, что выиграешь втрое.
НОЗДРЁВ: Я знаю, что выиграю, да мне хочется, чтобы и ты получил выгоду.
ЧИЧИКОВ: Нет, спасибо, я уж как-нибудь без этого…
НОЗДРЁВ:  Ну, так купи собак.
ЧИЧИКОВ: Эту тему мы уже обсуждали…
НОЗДРЁВ: Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай, если уж не хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка! Самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи! Тебе отдаю за девятьсот рублей.
ЧИЧИКОВ:  Да зачем же мне шарманка? Ведь я не немец, чтобы, тащася с ней по дорогам, выпрашивать деньги.
НОЗДРЁВ: Да ведь это не такая шарманка, как носят немцы. Это орган! Посмотри нарочно - вся из красного дерева. Вот я тебе покажу ее еще! Смотри, как играет! «Мальбрук в поход собрался…».
ЧИЧИКОВ: Нет, спасибо!
НОЗДРЁВ: Когда ты не хочешь на деньги, так вот что, слушай… Я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у меня, мертвые души, а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
ЧИЧИКОВ: Ну, вот еще, а я-то в чем поеду?
НОЗДРЁВ: Я тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я тебе покажу ее! Ты ее только перекрасишь, и будет чудо бричка.
ЧИЧИКОВ: Не хочу!
НОЗДРЁВ: Отчего ж ты не хочешь?
ЧИЧИКОВ:  Оттого, что просто не хочу, да и полно.
НОЗДРЁВ: Экой ты, право, какой!  С тобой, как я вижу, нельзя, как водится между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно, что двуличный человек!
ЧИЧИКОВ:  Да что же я, дурак, что ли? Ты посуди сам, зачем же приобретать вещь, решительно для меня ненужную?
НОЗДРЁВ: Ну уж, пожалуйста, не говори. Теперь я очень хорошо тебя знаю! Ладно…, Послушай, хочешь - метнем банчик? Я поставлю всех умерших на карту, шарманку тоже.
ЧИЧИКОВ: Играть я с тобой не буду.
НОЗДРЁВ: Отчего ж ты не хочешь играть?
ЧИЧИКОВ:  Ну, оттого, что не расположен. Да, признаться сказать, я вовсе не охотник играть.
НОЗДРЁВ:  Отчего ж не охотник?
ЧИЧИКОВ:  Потому что не охотник.
НОЗДРЁВ:  Дрянь же ты!
ЧИЧИКОВ: Что ж делать? Так Бог создал.
НОЗДРЁВ:  Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! Просто подлец!
ЧИЧИКОВ: Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю?
НОЗДРЁВ:  Черта лысого получишь, а не мёртвых душ! Хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. С этих пор с тобой никакого дела не хочу иметь. Сейчас пойду и скажу конюху, чтобы не давал овса твоим лошадям. Пусть едят одно сено.
ЧИЧИКОВ: Ну, знаешь ли!
НОЗДРЁВ: Лучше б ты мне просто на глаза не показывался!
ЧИЧИКОВ: Селифан! Сей же час закладывай бричку!
НОЗДРЁВ: Ну, вот, брат, ты уж и обиделся. Честное слово, как барышня… Значит, ты не хочешь играть на души?
ЧИЧИКОВ: Я уже сказал тебе, что не играю… Купить – изволь, куплю.
НОЗДРЁВ: Продать я не хочу, это будет не по-приятельски. В банчик – другое дело.
ЧИЧИКОВ:  Я уж сказал, что нет.
НОЗДРЁВ: А меняться не хочешь?
ЧИЧИКОВ: Не хочу.
НОЗДРЁВ: Ну, послушай, сыграем в шашки, выиграешь – твои все. Ведь у меня много таких, которых нужно вычеркнуть из ревизии. А вот, кстати, и шашечки. Сейчас я пыль с них сотру…
ЧИЧИКОВ: Напрасен труд, я не буду играть.
НОЗДРЁВ:  Да ведь это не в банк! Тут никакого не может быть счастья или фальши. Все ведь от искусства. Я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед. Ну, давай, давай!
ЧИЧИКОВ:  Изволь, так и быть, в шашки сыграю.
НОЗДРЁВ:  Души идут в ста рублях!
ЧИЧИКОВ:  Зачем же? Довольно, если пойдут в пятидесяти.
НОЗДРЁВ: Нет, что ж за куш пятьдесят? Лучше ж в эту сумму я включу тебе какого-нибудь щенка средней руки или золотую печатку к часам.
ЧИЧИКОВ: Ну, изволь!
НОЗДРЁВ:  Сколько же ты мне дашь вперед?
ЧИЧИКОВ:  Это с какой стати? Конечно, ничего.
НОЗДРЁВ: По крайней мере, пусть будут мои два хода.
ЧИЧИКОВ: Не хочу, я сам плохо играю.
НОЗДРЁВ:  Знаем мы вас, как вы плохо играете!
ЧИЧИКОВ:  Давненько не брал я в руки шашек!
НОЗДРЁВ:  Знаем мы вас, как вы плохо играете!
ЧИЧИКОВ:  Давненько не брал я в руки шашек!
НОЗДРЁВ: Знаем мы вас, как вы плохо играете!
ЧИЧИКОВ:  Давненько не брал я в руки!.. Э, э! Это, брат, что? Отсади-ка ее назад!
НОЗДРЁВ:  Кого?
ЧИЧИКОВ:  Да шашку-то! Откуда у тебя дамка?!
НОЗДРЁВ: Как откуда?! Оттуда! Ну, изволь, изволь! Одному Богу известно откуда она взялась… А мы вот так вот!
ЧИЧИКОВ: Нет,  с тобой нет никакой возможности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
НОЗДРЁВ: Отчего ж по три? Это по ошибке. Одна подвинулась нечаянно, я ее отодвину, изволь.
ЧИЧИКОВ:  А другая-то откуда взялась?
НОЗДРЁВ: Какая другая?
ЧИЧИКОВ:  А вот эта, что пробирается в дамки?
НОЗДРЁВ: Вот тебе на, будто не помнишь!
ЧИЧИКОВ: Нет, брат, я все ходы считал и всё помню! Ты ее только теперь пристроил. Ей место вон где!
НОЗДРЁВ:  Да ты, брат, как я вижу, сочинитель!
ЧИЧИКОВ: Нет, брат, это, кажется, ты сочинитель, да только неудачный!
НОЗДРЁВ: За кого ж ты меня принимаешь? Стану я разве плутовать?!
ЧИЧИКОВ: Я тебя ни за кого не принимаю, но только играть с этих пор никогда не буду.
НОЗДРЁВ: Нет, ты не можешь отказаться, игра начата!
ЧИЧИКОВ:  Я имею право отказаться, потому что ты не так играешь, как прилично честному человеку.
НОЗДРЁВ: Нет, врешь, ты этого не можешь сказать!
ЧИЧИКОВ: Нет, брат, сам ты врешь!
НОЗДРЁВ:  Я не плутовал, а ты отказаться не можешь, ты должен закончить партию!
ЧИЧИКОВ: Этого ты меня не заставишь сделать.
НОЗДРЁВ: Да как ты посмел смешать шашки?!
ЧИЧИКОВ: А вот посмел!
НОЗДРЁВ: Я тебя заставлю играть! Это ничего, что ты смешал шашки, я помню все ходы. Мы их поставим опять так, как были.
ЧИЧИКОВ:  Нет, брат, дело кончено, я с тобою не стану играть.
НОЗДРЁВ: Так ты не хочешь играть?
ЧИЧИКОВ:  Ты сам видишь, что с тобою нет возможности играть.
НОЗДРЁВ:  Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть?
ЧИЧИКОВ:  Не хочу!
НОЗДРЁВ: Порфирий, Павлушка! Вот погоди, сейчас придёт дворня, так ты у меня получишь! Шельма!
ЧИЧИКОВ: Сам Шельма! Селифан!
НОЗДРЁВ: Так ты не хочешь оканчивать партии?  Отвечай мне напрямик!
ЧИЧИКОВ:  Если бы ты играл, как прилично честному человеку. Но теперь не могу.
НОЗДРЁВ: А! Так ты не можешь, подлец! Когда увидел, что не твоя берет, так и не можешь! Ну, получай! Куда?! Ах, ты в окно?! Держите его, дураки! Чего рот раззявили, сбежит же! Бейте его! Ребята, вперед! Сбежал, подлец!




ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ.
КАРТИНА ТРИНАДЦАТАЯ.
СОБАКЕВИЧ: А вот здесь у меня гостинная. Прошу.
ЧИЧИКОВ: Покорнейше благодарю.
СОБАКЕВИЧ: А что касается Ноздрёва так по его каналью душу капитан- исправник наведовался на днях.
ЧИЧИКОВ: Что вы говорите? И по какой же причине, позвольте полюбопытствовоать?
СОБАКЕВИЧ: В пьяном виде соседнего помещика высек розгами… Подлец… И Ноздрёв и помещик тот…
ЧИЧИКОВ: Очень может быть…
СОБАКЕВИЧ: Прошу к столу. Как говорится, чем богаты… Щи у нас нынче наваристые. Вот обещанная кулебяка…  И няня хороша…
ЧИЧИКОВ: Няня?
СОБАКЕВЧ: Это кушанье такое, оно у нас вторым блюдом подаётся…
ЧИЧИКОВ: Интересное название… А  мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, в прошедший четверг. Очень приятно провели там время. Ппрекрасный человек!
СОБАКЕВИЧ: Кто?
ЧИЧИКОВ: Председатель.
СОБАКЕВИЧ: Ну, может быть, это вам так показалось. Он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
ЧИЧИКОВ:  Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!
СОБАКЕВИЧ: Губернатор превосходный человек?
ЧИЧИКОВ: Да, не правда ли?
СОБАКЕВИЧ: Первый разбойник в мире!
ЧИЧИКОВ: Как, губернатор разбойник?  Да как же такое может быть?
СОБАКЕВИЧ: У нас только такое и может быть.
ЧИЧИКОВ:  Признаюсь, этого я бы никак не подумал…  Но позвольте, однако же, заметить - поступки его совершенно не такие… Напротив, скорее даже мягкости в нем много.  А какие он кошельки вышивает, к тому же у него такое ласковое выражение лица…
СОБАКЕВИЧ:  И лицо разбойничье! Дайте ему только нож,  да выпустите его на большую дорогу – он вам так кошелёк вырежет, что и не заметите. Зарежет, за копейку зарежет! Он да еще вице-губернатор – это Гога и Магога!
ЧИЧИКОВ:  Впрочем, что до меня, мне, признаюсь, более всех нравится полицеймейстер.  Характер - прямой, открытый… В лице видно что-то простосердечное.
СОБАКЕВИЧ:  Мошенник!  Продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех! Это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек – прокурор…  Да и тот, если сказать правду, свинья…Щи, согласитесь, сегодня очень хороши!
ЧИЧИКОВ: Безусловно, соглашусь!
СОБАКЕВИЧ: Вы няню то накладывайте. Это объедение доложу я вам… Состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками.  Эдакой няни, вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!
ЧИЧИКОВ: У губернатора, однако ж, тоже недурен стол.
СОБАКЕВИЧ:  Да знаете ли, из чего это все там готовится? Вы есть не станете, когда узнаете.
ЧИЧИКОВ: Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу судить, но свиные котлеты и разварная рыба были превосходны.
СОБАКЕВИЧ:  Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на рынке покупают. Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца. Все что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! Да, в суп! Туда его! А я их гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму. Я знаю, на что устрица похожа. Возьмите барана - это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке валяется! Это все выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят! Нет, это всё не то, это всё выдумки, это всё… Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье – фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично. У меня не так. У меня, когда свинина – всю свинью давай на стол! Баранина – всего барана тащи! Гусь – всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует.
ЧИЧИКОВ: Вы абсолютно правы.
СОБАКЕВИЧ:  У  меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина. Восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!
ЧИЧИКОВ:  Кто такой этот Плюшкин?
СОБАКЕВИЧ: Мошенник.  Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он. Всех людей переморил голодом.
ЧИЧИКОВ: Вправду?!
СОБАКЕВИЧ: Вот те крест.
ЧИЧИКОВ: И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?
СОБАКЕВИЧ:  Как мухи мрут.
ЧИЧИКОВ: Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?
СОБАКЕВИЧ: В пяти верстах.
ЧИЧИКОВ: В пяти верстах!  Но если выехать из ваших ворот, это будет направо или налево?
СОБАКЕВИЧ:  Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке!  Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к нему.
ЧИЧИКОВ: Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест… Я хотел было поговорить с вами об одном дельце.
СОБАКЕВИЧ: Не хотите ли редьки варёной в меду?
ЧИЧИКОВ: Благодарю вас я несколько позже.
СОБАКЕВИЧ: Позже у нас будут идюшка, молочный поросёнок и осетры со стерлядью… Так вчём состоит ваше дело?
ЧИЧИКОВ: Видите ли, по существующим положениям нашего государства, в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми… Чтоб таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма… И  что, однако же, при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы за живой предмет… И я, чувствуя уважение личное к вам, готов бы даже отчасти принять на себя эту действительно тяжелую обязанность…
СОБАКЕВЧ: Вам нужно мертвых душ?
ЧИЧИКОВ:  Да… Несуществующих.
СОБАКЕВИЧ: Найдутся, почему не быть…
ЧИЧИКОВ:  А если найдутся, то вам, без сомнения… будет приятно от них избавиться?
СОБАКЕВИЧ:  Извольте, я готов продать.
ЧИЧИКОВ: А, например, какая же цена? Хотя, впрочем, это такой предмет… что о цене даже странно…
СОБАКЕВИЧ:  Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку!
ЧИЧИКОВ: По сту?!
СОБАКЕВИЧ:  Что ж, разве это для вас дорого?  А какая бы, однако ж, ваша цена?
ЧИЧИКОВ:  Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись, или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю со своей стороны, положа руку на сердце… По восьми гривен за душу, это самая красная цена!
СОБАКЕВИЧ:  Эк, куда хватили – по восьми гривенок!
ЧИЧИКОВ: Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.
СОБАКЕВИЧ: Ведь я продаю не лапти.
ЧИЧИКОВ:  Однако ж согласитесь сами, ведь это тоже и не люди.
СОБАКЕВИЧ:  Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вам продал за копейки  ревизскую душу?
ЧИЧИКОВ:  Но позвольте, зачем вы их называете ревизскими? Ведь души-то  давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубли, извольте, дам, а больше не могу.
СОБАКЕВИЧ: Стыдно вам и говорить такую сумму! Вы торгуйтесь, говорите настоящую цену!
ЧИЧИКОВ: Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей совести, не могу. Чего уж невозможно сделать, того невозможно сделать… Ну, хорошо, ещё по полтинничку накину…
СОБАКЕВИЧ: Да чего вы скупитесь? Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души. А у меня, что ядреный орех, все на отбор - не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите! Вот, например, каретник Михеев! Ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час. Прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
ЧИЧИКОВ: Но позвольте…
СОБАКЕВИЧ:  А Пробка Степан, плотник? Я голову прозакладую, если вы где сыщете такого мужика. Ведь что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы бог знает что дали, трех аршин с вершком ростом!
ЧИЧИКОВ: Но ведь тот плотник давно уже…
СОБАКЕВИЧ: А  Милушкин, кирпичник! Мог поставить печь в каком угодно доме. Максим Телятников, сапожник! Что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! Да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин.
ЧИЧИКОВ:  Но позвольте, зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
СОБАКЕВИЧ:  Да, конечно, мертвые, но ведь… Впрочем, и то сказать, что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
ЧИЧИКОВ:  Да всё же они существуют, а этих-то ведь давно нет. Так, одна мечта.
СОБАКЕВИЧ:  Ну, нет! Не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете. Машинища такая, что в эту комнату не войдет! Нет, это не мечта! А в плечищах у него была такая силища, какой нет у лошади. Хотел бы я знать, где бы вы в другом месте нашли такую мечту!
ЧИЧИКОВ: Нет, больше двух рублей я не могу дать.
СОБАКЕВИЧ: Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю и не хочу сделать вам никакого одолжения, извольте – по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями, право, только для знакомства!
ЧИЧИКОВ: Мне странно, право! Кажется, между нами происходит какое-то театральное представление или комедия, иначе я не могу себе объяснить… Вы, кажется, человек довольно умный, владеете сведениями образованности. Ведь предмет просто фу-фу. Что ж он стоит? Кому нужен?
СОБАКЕВИЧ:  Да вот вы же покупаете, стало быть, нужен… Мне не нужно знать, какие у вас отношения. Я в дела фамильные не мешаюсь, это ваше дело. Вам понадобились души, я и продаю вам, и будете раскаиваться, что не купили.
ЧИЧИКОВ:  Два рублика.
СОБАКЕВИЧ:  Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как говорит пословица. Как наладили на два, так не хотите с них и съехать. Вы давайте настоящую цену!
ЧИЧИКОВ: Извольте, по полтине прибавлю.
СОБАКЕВИЧ:  Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее слово. Пятьдесят рублей!  Право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого хорошего народа!
ЧИЧИКОВ:  Да что, в самом деле… Как будто точно сурьезное дело! Да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!
СОБАКЕВИЧ:  Но, знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны… И расскажи я или кто иной – такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
ЧИЧИКОВ:  Как вы себе хотите, а я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так… По наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не хотите – прощайте!
СОБАКЕВИЧ: Ну, бог с вами, давайте по тридцати и берите их себе!
ЧИЧИКОВ:  Нет, я вижу, вы не хотите продать, прощайте!
СОБАКЕВИЧ: Позвольте, позвольте!
ЧИЧИКОВ: Ай!
СОБАКЕВИЧ: Я, кажется, вам на ногу наступил? Прошу прощенья!. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу!
ЧИЧИКОВ:  Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить.
СОБАКЕВИЧ: Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово…  Хотите угол?
ЧИЧИКОВ:  То есть двадцать пять рублей? Ни, ни, ни, даже четверти угла не дам, копейки не прибавлю.
СОБАКЕВИЧ: Какая ж ваша будет последняя цена?
ЧИЧИКОВ:  Два с полтиною.
СОБАКЕВИЧ: Право, у вас душа человеческая все равно, что пареная репа. Уж хоть по три рубли дайте!
ЧИЧИКОВ:  Не могу.
СОБАКЕВИЧ:  Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий, не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.
ЧИЧИКОВ:  Разумеется.
СОБАКЕВИЧ:  Ну, вот то-то же, нужно будет ехать в город.
ЧИЧИКОВ: Да. И причём завтра же быть в городе и управиться с купчей крепостью. Вы мне списочек то крестьян дайте.
СОБАКЕВИЧ: А вот получите. Извольте взглянуть, всё аккуратно указано… Готова записка.
ЧИЧИКОВ:  Готова? Пожалуйте ее сюда!... Ну, что же… Всё чин по чину… Любо дорого взглянуть.
СОБАКЕВИЧ:  Теперь пожалуйте же задаточек!
ЧИЧИКОВ:  К чему же вам задаточек? Вы получите в городе за одним разом все деньги.
СОБАКЕВИЧ:  Все, знаете, так уж водится.
ЧИЧИКОВ: Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег. Да, вот десять рублей есть.
СОБАКЕВИЧ: Что ж десять! Дайте, по крайней мере, хоть пятьдесят!
ЧИЧИКОВ: Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать пять. Пожалуйте только расписку.
СОБАКЕВИЧ:  Да на что ж вам расписка?
ЧИЧИКОВ: Все, знаете, лучше расписку. Не ровен час, все может случиться.
СОБАКЕВИЧ:  Хорошо, дайте же сюда деньги!
ЧИЧИКОВ: На что ж деньги? У меня вот они в руке! Как только напишете расписку, в ту же минуту их возьмете.
СОБАКЕВИЧ:  Да позвольте, как же мне писать расписку? Прежде нужно видеть деньги.
ЧИЧИКОВ: Держите.
СОБАКЕВИЧ:  Бумажка-то старенькая! Немножко разорвана, ну да между приятелями нечего на это глядеть… А женского пола не хотите?
ЧИЧИКОВ:  Нет, благодарю.
СОБАКЕВИЧ: Я бы недорого и взял. Для знакомства по рублику за штуку.
ЧИЧИКОВ: Нет, в женском поле не нуждаюсь.
СОБАКЕВИЧ: Ну, когда не нуждаетесь, так нечего и говорить. На вкусы нет закона… Кто любит попа, а кто попадью, говорит пословица.
ЧИЧИКОВ:  Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами.
СОБАКЕВИЧ:  Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать. Что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили. Прошу и вперед не забывать. Коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
ЧИЧИКОВ: Пренепременно приеду.
КАРТИНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
ЧИЧИКОВ: Подлец, до сих пор еще стоит!
СЕЛИФАН: Ругайте, барин, ругайте. Коли уж я заслужил, то…
ЧИЧИКОВ: Да причём здесь ты?! Стоит медведь и с крыльца не уходит. Смотрит, куда я ехать собрался… Селифан, гони давай отсюда, да побыстрее.
СЕЛИФАН: Слушаюсь, барин… А ехать то куда?
ЧИЧИКОВ: Прямо.
СЕЛИФАН: Ну, прямо, так прямо…
ЧИЧИКОВ:  Эй, борода! Да, да ты! А как проехать отсюда к Плюшкину? Так чтоб не мимо господского дома?
1-ЫЙ МУЖИК: Мне того неведомо.
ЧИЧИКОВ:  Что ж, не знаешь?
1-ЫЙ МУЖИК:  Нет, барин, не знаю.
ЧИЧИКОВ: Эх ты! А и седым волосом еще подернуло! Скрягу Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормит людей?
2-ОЙ МУЖИК:  А! Заплатанной, заплатанной! Так это туды!
СЕЛИФАН: Куды туды? Растуды тебя в корень!
1-ЫЙ МУЖИК: Да не туды, а туды!
ЧИЧИКОВ: Так в какую сторону ехать-то неучи?
2-ОЙ МУЖИК: А тут обе дороги полянку обогнут и одной станутся.
СЕЛИФАН: А потом?
1-ЫЙ МУЖИК: А потом прямиком вёрст пять…
2-ОЙ МУЖИК: Не пять, а пять с гаком будет.
ЧИЧИКОВ: Вот вы дурынды! Гони, Селифан!
СЕЛИФАН: Как прикажите, барин!
КАРТИНА ПЯТНАДЦАТАЯ.
ЧИЧИКОВ: Послушай, матушка,  что барин...
ПЛЮШКИН:  Нет дома… А что вам нужно?
ЧИЧКОВ: Есть дело!
ПЛЮШКИН:  Идите в комнаты!
ЧИЧИКОВ: Что ж барин? У себя, что ли?
ПЛЮШКИН:  Здесь хозяин.
ЧИЧИКОВ:  Где же?
ПЛЮШКИН: Что, батюшка, слепы-то, что ли? Эхва! А вить хозяин-то я!
ЧИЧИКОВ Что вы говорите? Простите, не признал… Я, собственно…
ПЛЮШКИН: Вы по какому делу приехали?
ЧИЧИКОВ: Будучи наслышан об экономии вашей и редком управлении имениями, я почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение.
ПЛЮШКИН:  (в сторону) А побрал бы тебя черт с твоим почтением… ( громко) Прошу покорнейше садиться! Я давненько не вижу гостей,  да, признаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяйстве-то упущения… Да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась. Начнешь топить, еще пожару наделаешь. И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве!  Да и в самом деле, как прибережешь его? Землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак… Того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
ЧИЧИКОВ:  Мне, однако же, сказывали,  что у вас более тысячи душ.
ПЛЮШКИН:  А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков.
ЧИЧИКОВ: Скажите! И много выморила?
ПЛЮШКИН: Да, снесли многих.
ЧИЧИКОВ:  А позвольте узнать, сколько числом?
ПЛЮШКИН:  Душ восемьдесят.
ЧИЧИКОВ: Не может быть!
ПЛЮШКИН:  Не стану лгать, батюшка.
ЧИЧИКОВ: Позвольте еще спросить, ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?
ПЛЮШКИН:  Это бы еще слава богу,  да лих-то, что с того времени до ста двадцати наберется.
ЧИЧИКОВ:  Вправду? Целых сто двадцать?
ПЛЮШКИН:  Стар я, батюшка, чтобы лгать, седьмой десяток живу!
ЧИЧИКОВ: Премного вам соболезную.
ПЛЮШКИН:  Да ведь соболезнование в карман не положишь… Вот возле меня живет капитан, черт знает его, откуда взялся, говорит – родственник.  «Дядюшка, дядюшка!» – и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С лица весь красный, пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует!
ЧИЧИКОВ: Мои соболезнование совсем не такого рода. Я не пустыми словами, а делом готов доказать это…. Не откладывая дела далее, без всяких обиняков, я готов принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших  несчастными случаями.
ПЛЮШКИН:  Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе?
ЧИЧИКОВ: Нет, служил по статской.
ПЛЮШКИН: По статской? Да ведь как же? Ведь это вам самим-то в убыток?
ЧИЧИКОВ: Для удовольствия вашего готов и на убыток.
ПЛЮШКИН:  Ах, батюшка! Ах, благодетель мой! Вот утешили старика! Ах, господи ты мой! Ах, святители вы мои!..  Как же, с позволения вашего, чтобы не рассердить вас, вы за всякий год беретесь платить за них подать? И деньги будете выдавать мне или в казну?
ЧИЧИКОВ: Да мы вот как сделаем… Мы совершим на них купчую крепость, как бы они были живые и как бы вы их мне продали.
ПЛЮШКИН:  Да, купчую крепость… Ведь вот купчую крепость – всё издержки. Приказные такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь, такое сребролюбие! Я не знаю, как священники-то не обращают на это внимание, сказал бы какое-нибудь поучение, ведь что ни говори, а против слова-то Божия не устоишь.
ЧИЧИКОВ: Из уважения к вам, готов принять даже издержки по купчей на свой счет.
ПЛЮШКИН: Дай Бог вам и вашим деткам  всяких утешений! Я сей же миг поставлю самовар… Ах, вот и сухарик, это от прошлогоднего кулича осталось… Немного подиспортился, ну да ничего я его ножечеком поскоблю, а крохи снесу потом в курятник.
ЧИЧИКОВ: Что вы, что вы! К тому же у меня совсем немного времени. Нельзя ли сей же миг заняться купчей. Я готов совершить её сию же минуту, коли вы мне предоставите весь список умерших крестьян.
ПЛЮШКИН: Как же, я, как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть… Вот он реестрик всех этих тунеядцев…
ЧИЧИКОВ: Прекрасно.
ПЛЮШКИН: Где-то у меня был славный ликерчик, если только не выпили! Народ такие воры! А вот разве не это ли он? Еще покойница делала… Мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая. Я вам налью рюмочку.
ЧИЧИКОВ: Нет, спасибо! Я уже и пил, и ел.
ПЛЮШКИН: Сразу видно порядочного человека.
ЧИЧИКОВ: Но вам нужно будет для совершения крепости приехать в город.
ПЛЮШКИН:  В город? Да как же?.. А дом-то как оставить? Ведь у меня народ или вор, или мошенник. В день так оберут, что и кафтана не на чем будет повесить.
ЧИЧИКОВ:  Так не имеете ли кого-нибудь знакомого?
ПЛЮШКИН:  Да кого же знакомого? Все мои знакомые перемерли или раззнакомились… Ах, батюшка! Как не иметь, имею! Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко мне, как не знать! Однокорытниками были, вместе по заборам лазили! Как не знакомый? Уж такой знакомый! Так уж не к нему ли написать?
ЧИЧИКОВ: Конечно, к нему.
ПЛЮШКИН:  Как же, уж такой знакомый! В школе были приятели.
ЧИЧИКОВ: Вот и замечательно!
ПЛЮШКИН:  А не знаете ли вы какого-нибудь вашего приятеля,  которому бы понадобились беглые души?
ЧИЧИКОВ: А у вас есть и беглые?
ПЛЮШКИН:  В том-то и дело, что есть.
ЧИЧИКОВ:  А сколько их будет числом?
ПЛЮШКИН:  Да десятков до семи тоже наберется.
ЧИЧИКОВ: Не может быть!
ПЛЮШКИН:  А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… Может, вам сгодятся? Ведь ревизская душа стоит в пятистах рублях.
ЧИЧИКОВ: Ну-у-у… Даже не знаю…
ПЛЮШКИН:  А сколько бы вы дали?
ЧИЧИКОВ:  Я бы дал по двадцати пяти копеек за душу.
ПЛЮШКИН:  А как вы покупаете, на чистые?
ЧИЧИКОВ:  Да, сейчас деньги.
ПЛЮШКИН:  Только, батюшка, ради нищеты-то моей, уже дали бы по сорока копеек.
ЧИЧИКОВ: Почтеннейший!  Не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы!  С удовольствием заплатил бы, потому что вижу – почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
ПЛЮШКИН:  А ей-богу, так! Ей-богу, правда! Всё от добродушия.
ЧИЧИКОВ:  Ну, видите ли, я вдруг постигнул ваш характер. Итак, почему ж не дать бы мне по пятисот рублей за душу, но… состоянья нет; по пяти копеек, извольте, готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким образом, в тридцать копеек.
ПЛЮШКИН: Ну, батюшка, воля ваша, хоть по две копейки пристегните.
ЧИЧИКОВ: По две копеечки пристегну, извольте. Сколько их у вас? Вы, кажется, говорили семьдесят?
ПЛЮШКИН:  Нет. Всего наберется семьдесят восемь.
ЧИЧИКОВ: Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати копеек за душу, это будет… это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек!
ПЛЮШКИН: Спасибо, отец родной!
ЧИЧИКОВ: Приятно творить добрые дела… Куда это мой платок запропастился? Ах, вот и он. Приятно было познакомиться…
ПЛЮШКИН:  А что, вы уж собираетесь ехать?
ЧИЧИКОВ:  Да, мне пора!
ПЛЮШКИН:  А чайку?
ЧИЧИКОВ: Нет, уж чайку пусть лучше когда-нибудь в другое время.
ПЛЮШКИН: Ну, и правильно… Я, признаться сказать, не охотник до чаю. Напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! Пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! Были с ним однокорытниками!
ЧИЧИКОВ: Селифан! Полно затылок чесать! В гостиницу!
СЕЛИФАН: Наконец-то, а то и сами без обеда и лошади без сена. А там, глядишь и овсом поподчуют. Гнедой-то совсем исхудал, да и Чубарый с Заседателем не лучше.
ЧИЧИКОВ: Хватит болтать. Прощайте, спешу по делам своим бренным. Счастливо оставаться!
ПЛЮШКИН: Доброго пути!... Скатертью дорожка… Пойду, сухарь из кулича припрячу, чтобы не стибрила  дворня… Ворьё кругом одно… За всеми глаз, да глаз нужен…
КАРТИНА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
ЧИЧИКОВ: Петрушка!
ПЕТРУШКА: Чего изволите, Павел Иванович?
ЧИЧИКОВ: Пойди в лавку, возьми две дюжины лучшего шампанского, осетрины, икорки… Ну, а далее по списку… Вот деньги, гляди не потеряй. Потом отчитаешься до копейки…
ПЕТРУШКА: Понял, чего уж тут не понять. Я мигом.
ЧИЧИКОВ: Да постой ты! Не договорил ещё. Значит, всю провизию погрузишь в бричку. Селифан-то не пьян?
ПЕТРУШКА: Ну, не то, чтобы… А так для проформы…
ЧИЧИКОВ: Вот подлец! Значит, поедешь с ним, отвезёшь всю провизию в дом полицмейстера и отдашь на кухню. Смотри не побей шампанское. И гляди за Селифаном, чтобы он к бутылкам не касался.
ПЕТРУШКА: Да он такое не пьёт. Брезгует.
ЧИЧИКОВ: А к вечеру отмойте с Селифаном начисто бричку и лошадей приведите в порядок. Я к семи часам к полицмейстеру на ужин поеду.
ПЕТРУШКА: Всё понял, Павел Иванович.
ЧИЧИКОВ: Гляди у меня! Будешь стараться, я тебе рубль серебряный пожалую.
ПЕТРУШКА: Премного вам благодарен.
ЧИЧИКОВ: Ступай… Да и мне, пожалуй, надо торопиться. Цирюльник,  поди заждался. Весь бомонд сегодня соберётся у полицмейстера. Сами изъявили желание меня чествовать. Ну, как им в том отказать? С помпой провожать будут. Чичиков Павел Иванович - новый помещик Херсонской губернии! Звучит!
КАРТИНА СЕМНАДЦАТАЯ.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Господа, а взгляните-ка на этого осетра! Каково вам это произведение природы?
ГУБЕРНАТОР: Хорош осётр, прекрасный стол, но… Господа я прошу вас наполнить бокалы, потому как я предлагаю выпить за нового помещика Херсонской губернии Павла Ивановича Чичикова!
ВСЕ: Ура! Ура! Ура!
ЧИЧИКОВ: Благодарю вас, господа. Откровенно говоря, я не совсем понимаю, за что удостоился от вас господин губернатор и всего уважаемого общества, столь высокого расположения и такого великодушного чествования…
ПРОКУРОР: А я считаю, что будет правильным выпить за благоденствие крестьян Павла Ивановича и счастливое их переселение…
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: ... И неприменно за здоровье будущей жены господина Чичикова!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: И то верно!
ЧИЧИКОВ: Так я ведь не женат!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Вот мы вас и женим! Не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: А почему бы и нет?
МАНИЛОВ: Женим, женим!  
СОБАКЕВИЧ: Уж, как ни упирайтесь руками и ногами, мы вас женим!
ПРОКУРОР: Нет, батюшка, попали сюда, так не жалуйтесь. Мы шутить не любим.
ЧИЧИКОВ:  Что ж? Зачем упираться руками и ногами,  женитьба еще не такая вещь, чтобы того… Была бы невеста.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Будет и невеста, как не быть, все будет, все, что хотите!..
ЧИЧИКОВ: А коли будет…
МАНИЛОВ:  Браво, остается! Виват!  Ура, Павел Иванович!
ВСЕ: УРА! УРА! УРА!
НОЗДРЁВ: (врываясь в гостинную) А-а-а!!! Херсонский помещик, херсонский помещик! Что,  много наторговал мертвых? Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков, ведь ты.. Я  тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь… Я бы тебя повесил, ей-богу, повесил! Поверите ли, ваше превосходительство,  как сказал он мне: «Продай мертвых душ», – я так и лопнул со смеха. Приезжаю сюда, мне говорят, что накупил на три миллиона крестьян на вывод. Каких на вывод?! Да он торговал у меня мертвых. Послушай, Чичиков, да ты скотина, ей-богу, скотина, вот и его превосходительство здесь. Не правда ли, прокурор?  Уж ты, брат, ты, ты… я не отойду от тебя, пока не узнаю, зачем ты покупал мертвые души. Послушай, Чичиков, ведь тебе, право, стыдно, у тебя, ты сам знаешь, нет лучшего друга, как я. Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны. То есть, просто, если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! Скажи по совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?». Скажу: «Чичиков», ей-богу… Позволь, душа, я тебя расцелую. Уж вы позвольте, ваше превосходительство, поцеловать мне его. Да, Чичиков, уж ты не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе в белоснежную щеку твою!
КАРТИНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Сюда, сюда, вот в этот уголочек!  Вот так! Вот так! Вот вам и подушка! Как же я рада, что вы… Я слышу, кто-то подъехал, да думаю себе, кто бы мог так рано. Параша говорит: «вице-губернаторша», а я говорю: «ну вот, опять приехала дура надоедать», и уж хотела сказать, что меня нет дома… Какой веселенький ситец!
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Да, очень веселенький. Прасковья Федоровна, однако же, находит, что лучше, если бы клеточки были помельче, и чтобы не коричневые были крапинки, а голубые. Сестре ее прислали материйку - это такое очарованье, которого просто нельзя выразить словами. Вообразите себе, полосочки узенькие-узенькие, какие только может представить воображение человеческое, фон голубой и через полоску всё глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки… Словом, бесподобно! Можно сказать решительно, что ничего еще не было подобного на свете.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Милая, это пестро.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах нет, не пестро.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Ах, пестро!
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Да, поздравляю вас, оборок более не носят.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Как не носят?
ПРИЯТНАЯ ДАМА: На место их фестончики.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Ах, это нехорошо, фестончики!
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Фестончики, всё фестончики! Пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков, внизу фестончики, везде фестончики.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:    Нехорошо, Софья Ивановна, если всё фестончики.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Мило, Анна Григорьевна, до невероятности! Шьется в два рубчика, широкие проймы и сверху… Но вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь! Вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка совсем выходит из границ! Юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Ну, уж это просто признаюсь!
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Именно, это уж, точно, признаюсь!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Уж как вы хотите, я ни за что не стану подражать этому.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Я сама тоже… Право, как вообразишь, до чего иногда доходит мода… ни на что не похоже! Я выпросила у сестры выкройку нарочно для смеху… Меланья моя принялась шить.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Так у вас разве есть выкройка?
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Как же, сестра привезла.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Душа моя, дайте ее мне ради всего святого!
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, я уж дала слово Прасковье Федоровне. Разве после нее.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:    Кто ж станет носить после Прасковьи Федоровны? Это уже слишком странно будет с вашей стороны, если вы чужих предпочтете своим.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Да ведь она тоже мне двоюродная тетка.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Она вам тетка, еще бог знает какая! С мужниной стороны… Нет, Софья Ивановна, я и слышать не хочу, это выходит, вы мне хотите нанесть такое оскорбленье… Видно, я вам наскучила уже, видно, вы хотите прекратить со мною всякое знакомство.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Ах, как вы можете говорить такое, Анна Григорьевна?!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Ну что ж наш прелестник?
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, боже мой! Что ж я так сижу перед вами! Вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам?  Как вы ни выхваляйте и ни превозносите его,  а я скажу прямо, и ему в глаза скажу, что он негодный человек, негодный, негодный, негодный…Послушайте только, что я вам открою… Распустили слухи, что он хорош, а он совсем не хорош, совсем не хорош, и нос у него… самый неприятный нос. Позвольте же, позвольте же только рассказать вам… душенька, Анна Григорьевна, позвольте рассказать! Ведь это история, понимаете ли! История, сконапель истоар!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Какая же история?
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, если бы вы могли только представить то положение, в котором я находилась. Вообразите, приходит ко мне сегодня протопопша. Протопопша, отца Кирилы жена – и что бы вы думали? Наш-то смиренник, приезжий-то наш, каков, а?
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Как, неужели он и протопопше строил куры?
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы еще ничего! Слушайте только, что рассказала протопопша! Приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, перепуганная и бледная как смерть, и рассказывает, и как рассказывает, послушайте только, совершенный роман. Вдруг в глухую полночь, когда все уже спало в доме, раздается в ворота стук, ужаснейший, какой только можно себе представить! Кричат: «Отворите, отворите, не то будут выломаны ворота!» Каково вам это покажется? Каков же после этого прелестник?
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Да что Коробочка, разве молода и хороша собою?
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ничуть, старуха.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Ах, прелести! Так он за старуху принялся. Ну, хорош же после этого вкус наших дам, нашли в кого влюбиться.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Да ведь нет, Анна Григорьевна, совсем не то, что вы полагаете. Вообразите себе только то, что является вооруженный с ног до головы, вроде Ринальда Ринальдина, и требует: «Продайте, говорит, все души, которые умерли». Коробочка отвечает очень резонно, говорит: «Я не могу продать, потому что они мертвые». Нет, говорит, они не мертвые! Это мое, говорит, дело знать, мертвые ли они или нет, они не мертвые!  Не мертвые, кричит, не мертвые! Словом, скандальозу наделал ужасного! Вся деревня сбежалась, ребенки плачут, все кричит, никто никого не понимает, ну просто оррёр, оррёр, оррёр!.. Но вы себе представить не можете, Анна Григорьевна, как я перетревожилась, когда услышала все это. «Голубушка барыня, – говорит мне Машка, – посмотрите в зеркало - вы бледны». – «Не до зеркала, говорю, мне, я должна ехать рассказать Анне Григорьевне». В ту ж минуту приказываю заложить коляску. Кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу и говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура. Я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая. Ах, Анна Григорьевна, если б вы только могли себе представить, как я перетревожилась!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Это, однако ж, странно, что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души. А муж мой еще говорит, что Ноздрев врет. Что-нибудь, верно же, есть.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, – говорит Коробочка, – я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями! Я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Такие вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Но только, воля ваша, здесь не мертвые души, здесь скрывается что-то другое.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Я, признаюсь, тоже…А что ж, вы полагаете, здесь скрывается?
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Ну, как вы думаете?
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Как я думаю?.. Я, признаюсь, совершенно потеряна.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Но, однако ж, я бы все хотела знать, какие ваши насчет этого мысли?
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Право, не знаю…
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души…
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Что, что?!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Мертвые души!..
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, говорите, ради бога!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Это просто выдумано только для прикрытья, а дело вот в чем… Он хочет увезти губернаторскую дочку!
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Ах, боже мой! Уж этого я бы никак не могла предполагать!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: А я, признаюсь, как только вы открыли рот, я уже смекнула, в чем дело!
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Но каково же после этого, Анна Григорьевна, институтское воспитание! Ведь вот невинность!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Какая невинность! Я слышала, как она говорила такие речи, что, признаюсь, у меня не станет духа произнести их.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Знаете, Анна Григорьевна, ведь это просто раздирает сердце, когда видишь, до чего достигла наконец безнравственность.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: А мужчины от нее без ума. А по мне, так я, признаюсь, ничего не нахожу в ней… Манерна нестерпимо.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, она статуя, и хоть бы какое-нибудь выраженье в лице.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Ах, как манерна! Ах, как манерна! Боже, как манерна! Кто выучил ее, я не знаю, но я еще не видывала женщины, в которой бы было столько жеманства.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Душенька! Она статуя и бледна как смерть.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Ах, не говорите, Софья Ивановна! Румянится безбожно.
ПРИЯТНАЯ  ДАМА:  Она мел, мел, чистейший мел.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Милая, я сидела возле нее! Румянец в палец толщиной и отваливается, как штукатурка, кусками. Мать выучила, сама кокетка, а дочка еще превзойдет матушку.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Ну, позвольте, ну положите сами клятву, какую хотите, я готова сей же час лишиться детей, мужа, всего именья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тень какого-нибудь румянца!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Ах, что вы это говорите, Софья Ивановна!
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Ах, какие же вы, право, Анна Григорьевна! Я с изумленьем на вас гляжу!  Ну, вот вам еще доказательство, что она бледна. Я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Да, однако же, нашлись некоторые дамы, которые были неравнодушны к нему.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Я, Анна Григорьевна? Вот уж никогда вы не можете сказать этого, никогда, никогда!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Да я не говорю об вас, как будто, кроме вас, никого нет.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Никогда, никогда, Анна Григорьевна! Позвольте мне вам заметить, что я очень хорошо себя знаю! А разве со стороны каких-нибудь иных дам, которые играют роль недоступных.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:   Уж извините, Софья Ивановна! Уж позвольте вам сказать, что за мной подобных скандальозностей никогда еще не водилось. За кем другим разве, а уж за мной нет, уж позвольте мне вам это заметить.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Отчего же вы обиделись? Ведь там были и другие дамы, были даже такие, которые первые захватили стул у дверей, чтобы сидеть к нему поближе…  Я не могу, однако же, понять только того, как Чичиков, будучи человек заезжий, мог решиться на такой отважный пассаж. Не может быть, чтобы тут не было участников.
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: А вы думаете, нет их?
ПРИЯТНАЯ ДАМА: А кто же, полагаете, мог помогать ему?
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ: Ну, да хоть и Ноздрев.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Неужели Ноздрев?
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  А что ж? Ведь его на это станет. Вы знаете, он родного отца хотел продать или, еще лучше, проиграть в карты.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: Ах, боже мой, какие интересные новости я узнаю от вас! Я бы никак не могла предполагать, чтобы и Ноздрев был замешан в эту историю!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  А я всегда предполагала.
ПРИЯТНАЯ ДАМА:  Как подумаешь, право, чего не происходит на свете! Ну, можно ли было предполагать, когда, помните, Чичиков только что приехал к нам в город, что он произведет такой странный марш в свете? Ах, Анна Григорьевна, если бы вы знали, как я перетревожилась! Так вот какой случай! Так и Ноздрев здесь, прошу покорно!
ДАМА, ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ:  Пойду и расскажу всё губернаторше! Обрадую её и её блондинистую дочку.
ПРИЯТНАЯ ДАМА: А я всё расскажу председателю, прокурору и полицмейстеру!
КАРТИНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
ГУБЕРНАТОР: И что  вы думаете по этому поводу, господа?!
ПРОКУРОР: Случись же такое затруднительное положение!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: А я сразу учуял, что дело здесь тёмное!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Я же, как на грех, те купчии сам и оформил!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Как же вы так-то опростоволосились?!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Так мне сам Собакевич сказал, что все души живые! А теперь говорит, что они в одночасье и померли!
ГУБЕРНАТОР: Я вот что вам скажу, господа! Получил я две важных бумаги из самой столицы! В одной из них содержалось, что по дошедшим показаниям и донесениям находится в нашей губернии делатель фальшивых ассигнаций, скрывающийся под разными именами. И чтобы немедленно было учинено строжайшее розыскание. Другая бумага содержит в себе отношение  об убежавшем от законного преследования разбойнике…
ПРОКУРОР: Неужели Чичиков?!
ГУБЕРНАТОР: И что буде окажется в нашей губернии, какой подозрительный человек, не предъявящий никаких свидетельств и пашпортов, то задержать его немедленно.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Мы, конечно, господа толком не знаем, кто такой этот самый Чичиков… Но я думаю, что принимать его в своём доме не следует ни мне, ни кому другому. А там разберёмся.
ГУБЕРНАТОР: На том и порешим, господа!
НОЗДРЁВ: Ба! Привет честной компании! Господа, а не сыграть ли нам в картишки?!
ГУБЕРНАТОР: Не до карт сейчас, право слово!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Скажи, Ноздрёв, а не покупал ли у тебя Чичиков мёртвых душ?
НОЗДРЁВ: Чичиков? Конечно, покупал! Да  не только у меня! Этот шельмец приобрёл их на несколько тысяч! И я сам продал ему, потому что не вижу причины, почему не продать!
ПРОКУРОР: А не шпион ли Чичиков? И не старается ли что-нибудь разведать?
НОЗДРЁВ: Конечно, шпион! Еще в школе, где я с ним вместе учился, его называли фискалом. За это товарищи, а в том числе и я, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Не делатель ли Чичиков фальшивых бумажек, в виде ассигнаций?!
НОЗДРЁВ: Кто?! Чичиков?! Конечно,  делатель! Как-то, узнавши, что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата… Так Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие!!!
ГУБЕРНАТОР: Скажи, Ноздрёв, а Чичиков имел намерение увезти мою дочь?
НОЗДРЁВ: Так он и меня подбивал к этому делу! Поедем, говорит Ноздрёв, будешь у меня свидетелем!  Деревня Трухмачевка, поп – отец Сидор, за венчание – семьдесят пять рублей!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: А не Наполеон ли Чичиков?!
НОЗДРЁВ: Наполеон!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Ну, брат ты и врать горазд.
НОЗДРЁВ: Куда же вы, господа?! А картишки?! А шампанское?! Ну, налейте хотя бы мадеры, чёрт вас забери совсем! Постойте, господа! Я с вами!
КАРТИНА ДВАДЦАТАЯ.
ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ: Не приказано принимать!
ЧИЧИКОВ:  Как, что ты?! Ты, видно, не узнал меня? Ты всмотрись хорошенько в лицо!  Я – Чичиков! Павел Иванович!
ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ: Как не узнать, ведь я вас не впервой вижу…  Да вас-то именно одних и не велено пускать, других всех можно.
ЧИЧИКОВ:  Вот тебе на! Отчего?! Почему?!
ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ:  Такой приказ, так уж, видно, следует! Да!
ЧИЧИКОВ: Но в чём причина?!
ГОЛОС ИЗ-ЗА ВЕРИ: Уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!
КАРТИНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
НОЗДРЁВ: Привет, Чичиков! Вот ведь  говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!»  Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А?! Вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку. Сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
ЧИЧИКОВ:  Да ведь я не курю трубки.
НОЗДРЁВ:  Пустое, будто я не знаю, что ты куряка. Эй!  Как, бишь, зовут твоего человека? Эй, Вахрамей, послушай!
ЧИЧИКОВ:  Да не Вахрамей, а Петрушка.
НОЗДРЁВ:  Как же? Да у тебя ведь прежде был Вахрамей.
ЧИЧИКОВ: Никакого не было у меня Вахрамея.
НОЗДРЁВ:  Да, точно, это у Деребина Вахрамей. А ведь признайся, брат, ведь ты, право, преподло поступил тогда со мною, помнишь, как играли в шашки, ведь я выиграл… Да, брат, ты просто поддедюлил меня. Но ведь я, черт меня знает, никак не могу сердиться. Намедни с председателем… Ах, да! Я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя. Они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки. Пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал… Ну, в общем наврал им с три короба.
ЧИЧИКОВ: Я делаю фальшивые бумажки?!
НОЗДРЁВ: Зачем ты, однако ж, так напугал их со своими мёртвыми душами? Они, черт знает, с ума сошли со страху… Нарядили тебя в разбойники и в шпионы… А прокурор с испугу умер, завтра будет погребение. Ты не пойдешь? Можно будет выпить изрядно за помин души… Мёртвой души… Они, сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло. А я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает. Дворянство требует радушия, не правда ли? Конечно, можно запрятаться к себе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим что ж? Ведь этим ничего не выиграешь. А ведь ты, однако ж, Чичиков, рискованное дело затеял.
ЧИЧИКОВ: Какое рискованное дело?
НОЗДРЁВ:  Да увезти губернаторскую дочку.
ЧИЧИКОВ: Что?!
НОЗДРЁВ: Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! Можно сказать - чудо коленкор!
ЧИЧИКОВ: Да что ты, что ты путаешь?! Как увезти губернаторскую дочку, что ты?!
НОЗДРЁВ: Ну, полно, брат, экой скрытный человек! Я, признаюсь, к тебе с тем пришел. Изволь, я готов тебе помогать. Так и быть! Подержу венец тебе, коляска и переменные лошади будут мои, только с уговором - ты должен мне дать три тысячи взаймы. Нужны, брат, хоть зарежь!
ЧИЧИКОВ: Да вы с ума, что ли все посходили? Фальшивые ассигнации, губернаторская дочка! Этак вы меня ещё и в сметри прокурора обвините?! Скажете, что я во всём виноват?!
НОЗДРЁВ: А кто же ещё?
ЧИЧИКОВ: Пошёл вон!
НОЗДРЁВ: Эвона ты как?! Я к тебе со всей душой, а ты… Знать тебя больше не желаю! Висельник! Ухожу, и не держи меня!
КАРТИНА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Эка Ноздрёв-то точно ошпаренный выскочил… А я ведь к вам по делу, Павел Иванович…
ЧИЧИКОВ: Покорнейше прошу садиться.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Я лучше присяду… Как говорится, от сумы и от тюрьмы…Я, так понимаю, что умершие ваши души по ревизской сказке числятся живыми?
ЧИЧИКОВ: Числятся...
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Ну, так чего же вы оробели? Один умер, другой родится, а все в дело годится…
ЧИЧИКОВ: Я вас… не понимаю…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Зато я вас понимаю… И даже оченно… Вы ведь как рассуждали?
ЧИЧИКОВ: Как?
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: А вот как… Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу… Вот уж двести тысяч капиталу!  А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало. Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались, как следует. Все полезли в Петербург служить. Имения брошены, управляются, как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее. Так мне с радостью уступит их каждый уже потому только, чтобы не платить за них подушных денег. Может, в другой раз так случится, что с иного я еще зашибу за это копейку. Конечно, трудно, хлопотливо, страшно, чтобы как-нибудь еще не досталось, чтобы не вывести из этого истории. Ну, да ведь дан же человеку на что-нибудь ум. А главное то хорошо, что предмет-то покажется всем невероятным, никто не поверит. Правда, без земли нельзя ни купить, ни заложить. Да ведь я куплю на вывод! Теперь земли в Таврической и Херсонской губерниях отдаются даром, только заселяй. Туда я их всех и переселю! В Херсонскую их! Пусть их там живут! А переселение можно сделать законным образом, как следует по судам. Если захотят освидетельствовать крестьян - пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет? И вот таким образом, явилась на свет сия поэма. Вот такие мёртвые души…
ЧИЧИКОВ: Право я не… Это не я…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Бежать вам надобно, Павел Иванович… Но, как говорится: «Закон, есть закон»… По долгу службы мне придётся вас задержать, со всеми вытекающими последствиями…
ЧИЧИКОВ: Прошу вас, не губите!
ПОЛИЦМЕЙСТЕР:  Не знаю как вам и помочь… Да вы сами то, подумайте, напрягитесь… Никто акромя меня вас и задержать здесь не может… Новый генерал-губернатор ещё не пожаловал, а прокурор так удачно вдруг помер…
ЧИЧИКОВ: Не знаю, право, как и поступить-то правильно…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Да вы ведь на казённой службе не новичок… Сами знаете, что, да как…
ЧИЧИКОВ: Конечно, конечно… Знаю…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Смотрите, Павел Иванович, вы кажется что-то обронили… Да это же деньги…
ЧИЧИКОВ: Право, это не мои…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Не ваши? Сумма немалая, думаю, что здесь все тысяч тридцать будет…
ЧИЧИКОВ: Тридцать тысяч пятьсот семьдесят рублей.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Что вы говорите?! Ну, окромя нас с вами здесь никого нет. А стало быть, коли не вы их обронили, то это я в рассеянности потерял…
ЧИЧИКОВ: Истинная правда… Вы позволите, я откланяюсь… В дорогу, знаете ли пора…
ПОЛИЦМЕЙСТЕР: Не смею вас более задерживать. Счастливого пути, Павел Иванович! Прощайте.
КАРТИНА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.
ЧИЧИКОВ: Гони, Селифан! Гони быстрее ветра!
СЕЛИФАН: Эх, и любите же вы барин с ветерком-то проехать.
ЧИЧИКОВ: Не болтай! Гони уже!
СЕЛИФАН: А ну, залётные!!!

ЗАНАВЕС.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования