Общение

Сейчас 593 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

АКТУАЛЬНО!

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Когда в 1754 г. умер Филдинг, друзья спохватились, что от него не осталось портрета. И тогда Дэвид Гаррик и Уильям Хогарт возместили потерю. Великий актер позировал в образе Филдинга великому художнику. Так появилось единственное доступное нам изображение великого романиста. Что в нем действительно от Филдинга, а что — от позднейшего представления о нем? Трудно сказать. Но, скорее всего, портрет достоверен. Друзья таким и вспоминали его — веселым, доброжелательным, жизнелюбивым, со смеющимися глазами. Да, портрет достоверен. И тем более удивителен.
Сатириков и юмористов принято изображать людьми угрюмыми. Взгляд отнюдь не беспочвенный — они действительно такими часто бывают. От Филдинга этого можно было ждать скорее, чем от других, жизнь его сложилась не просто. Но, как заметила родственница Филдинга - писательница и хозяйка литературного салона леди Мэри Уортли Монтегю, - «никто не умел радоваться жизни, как он; никто не имел для этого так мало оснований».
А впрочем, может быть, основание для этого все-таки было – самое веское из всех возможных? Ведь как ни трудна оказалась для Филдинга жизнь, он сумел подчинить ее себе и воплотить в величайшей комической эпопее. Это была радость победителя. Но победа далась нелегко, стоила собственной жизни да и завоевана была в условиях самых неблагоприятных.
Генри Филдинг родился 22 апреля 1707 г. в семье майора Эдмунда Филдинга, сделавшего удачную военную карьеру: за два года до смерти он получил чин генерал-лейтенанта, чрезвычайно по тем временам значительный. В родовитости Филдингам тоже никто не отказывал. Они были в родстве с графами Денби, притязавшими на родство с Габсбургами. Позднейшие исследования, правда, опровергли эти претензии. Выяснилось, что графы Денби — из мужиков и во времена, когда Габсбурги пробирались к им-ператорскому престолу, пахали землю и доили коров. Но лондонское светское общество XVIII в. было связано в этом отношении своего рода круговой порукой и предпочитало не вдаваться в подробности происхождения той или иной семьи. К тому же Филдинги притязали по тем временам на самую малость: сколько людей происходило, если верить их словам, прямо от Вильгельма Завоевателя! Словом, семья знатная, занимающая видное положение, всем известная.
При ближайшем рассмотрении дело выглядело не так благополучно. Собственные средства Филдингов были невелики, а генеральского жалованья, вообще-то говоря, весьма значительного (на то, что получал Эдмунд Филдинг в месяц, семья в провинции могла прожить пять лет), не хватало. Генерал был женат вторым браком, у него было 12 детей, да и траты светских господ были несоизмеримы с тратами людей, не принадлежащих к «обществу». Трудно было и другое: Генри оказался объектом раздора между отцом и бабкой по материнской линии, споривших о том, под чьей опекой должен находиться мальчик, и судившихся из-за наследства. Самому ему у бабушки было, очевидно, лучше.
В 1726 г. Филдинг окончил аристократическую Итонскую школу, где получил глубокое знание греческого языка и латыни, немало послужившее ему потом в его занятиях литературой и философией, а два года спустя появился в Лондоне с комедией «Любовь в различных масках», где пытался, используя уже хорошо обжитые тогдашним английским театром формы комедии нравов, утверждать мысль о необходимости в человеческих отношениях гармонично сочетать чувство и разум. Пьесу сыграли в одном из Двух ведущих театров Лондона, что не стоило Филдингу больших усилий, но и не принесло особого успеха. Молодого драматурга это> судя по всему, не слишком огорчило. Он был достаточно умен, чтобы не считать себя законченным литератором. К этому времени отец назначил ему ежегодное содержание, которое, как говорил потом писатель, «имел право выплачивать всякий, кому хочется. На первых порах деньги, однако, поступали, и Филдинг Уехал в Лейден, в тамошний университет учиться на филологическом факультете, считавшемся лучшим в Европе. Через пол- ора года 0Н) впрочем, остался без средств и вернулся в Англию. Теперь Филдинг окончательно (так по крайней мере ему казалось) выбрал себе занятие. Он решил стать драматургом. Затем в различных масках последовала комедия «Щеголь из Темпла (1730), где рассказывалось о пройдохе студенте, посылавшем домой огромные счета на свечи, чернила, перья, что вызывало ужас у родителей: ребенок может заболеть от таких упорных занятий! Впрочем, отец, приехавший в Лондон, не слишком успокоился, узнав, как все обстояло на самом деле, — молодой человек, оказывается, изображал из себя важного барина, чтобы пустить пыль в глаза любимой девушке.
В том же году появилась комедия «Судья в ловушке» (эта пьеса ставилась на советской сцене) - образец довольно смелой социальной сатиры. Успех возрастал. И хотя Филдинг верно угадал в себе талант комедиографа, он не сразу понял, в какой именно спе-цифической форме сумеет создать свои сценические шедевры. Вопрос решил большой успех двух его новых пьес. Упомянутые раньше три пьесы Филдинга были написаны в жанре комедии нравов. Новые — в жанре фарса. Одна из них, сразу поставившая Филдинга в число ведущих драматургов, так и называлась — «Авторский фарс» (1730). Но по-настоящему большим событием стала вторая - «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика с пальчик Великого» (1731). Зрители хохотали до упаду, но благодаря не только остроумному сюжету и даже не многочисленным намекам на современность. Дело в том, что Филдинг составил свою комедию чуть ли не наполовину из цитат, взятых из чужих трагедий. Зрители, смеявшиеся на филдинговском «Мальчике с пальчик», приходили потом на представление какой-нибудь современной трагедии и с ужасом чувствовали, что их тянет так же легкомысленно реагировать на самые патетические сцены... XVIII век в Англии был веком комедии, а не трагедии, но никак не мог сам себе в этом признаться. Филдинг ему в этом помог.
Джонатан Свифт говорил потом, что смеялся всего два раза в жизни и один из них — на представлении филдинговского «Мальчика с пальчик». Великий сатирик не мог не увидеть, сколь близок ему молодой драматург. Филдинговская пародия была сродни па-родиям, которые Свифт со своими друзьями Геем, Поупом и Арбетнотом выпускал от имени некоего Мартина Скриблеруса (т.е. Мартина Писаки). О том, что чисто литературной пародией дело там не ограничивалось, свидетельствует достаточно убедительный факт — именно в недрах этой художественной полемики зародился замысел «Путешествий Гулливера». Так теперь и Филдинг (а он демонстративно принял псевдоним Мартин Скриблерус Секундус, т.е. Мартин Писака Второй) посягал на большее, нежели литературные авторитеты. Его пьеса была направлена в первую очередь против так называемой героической трагедии — трагедии баночного толка, сложившейся в Англии в XVII в. Но при этом Филдинг с особенным удовольствием издевался над понятием «великий человек». Мальчик с пальчик Великий! Само это имя служило осмеянию монархов и завоевателей, превозносимых официальной историографией.
Социальная и политическая критика в пьесах Филдинга все нарастала. Жизнь давала для этого замечательный материал. За 19 лет до рождения Филдинга завершился длительный период английской буржуазной революции. «Великий бунт» 1640-х гг. и диктатура Оливера Кромвеля закончились реставрацией династии Стюартов (1660) и новым их изгнанием в 1688 г. Англия теперь жила в условиях классового мира, достигнутого в результате компромисса между новым дворянством и буржуазией. Это состояние замиренности прерывалось только новыми попытками реставрации Стюартов, в общем-то заранее обреченными на провал. Массовых же народных движений Англия времен Филдинга не знала.
В этой буржуазной и уже по-буржуазному самоуспокоенной Англии сатирику было что делать. Англия гордилась тем, что избавилась от политической тирании, но Филдинг заметил однажды (и не уставал показывать это в своих произведениях), что бедность наложила на людей не меньшие путы, чем тирания. И разве исчезли тирания обычая, помещичья и вообще всех власть имущих? О счастье англичан было сказано к этому времени много слов. Филдинг задался целью разведать, что кроется под этими словами. Он приводит в Англию Дон Кихота, чтобы вместе с Рыцарем Печального Образа отстраненным взглядом посмотреть на английские порядки и ужаснуться английским чудищам — сквайрам, мэрам, трактирщикам («Дон Кихот в Англии»), посещает вместе со зрителями выборы, вернее, репетицию комедии под названием «Выборы» («Пасквин»), производит обзор нравственных, социальных и культурных «ценностей» века в комедии «Исторический календарь за 1736 год».
Все эти годы Филдинг работает с необычайной энергией. За лет им создано 25 пьес. Нельзя сказать, что ему не мешали, Филдинг вступает в конфликт с драматургами-охранителями, в частности с таким влиятельным драматургом и театральным деятелем, как Колли Сиббер, в течение многих лет руководившим одним из двух монопольных театров Лондона. Но эти литературные битвы были ничто по сравнению с ударом, который обрушился на него в 1737 г.
В этот год был принят «Закон о лицензиях», специально направленный против Филдинга. Англия никогда не была вполне свободна от театральной цензуры; на вмешательство государственной власти в вопросы репертуара сетовал даже Колли Сиббер в своих воспоминаниях. Но по новому закону цензура получала правовое подкрепление и могла вмешиваться в работу не одних только монопольных («королевских») театров, как прежде, но и всех остальных. Театры должны были обзавестись правительственными лицензиями. Без этого они подлежали закрытию. За год до этого Филдинг сделался руководителем труппы, ставившей его и чужие пьесы в театре Хеймаркет. Теперь из театра пришлось уйти.
Зрители по-своему реагировали на изгнание любимого драматурга. Когда здание Хеймаркета заняла французская труппа, власти предусмотрительно отрядили на спектакль судью и роту солдат во главе с полковником. И все же актерам не удалось про-изнести ни слова. Публика неистовствовала: закидывала сцену горохом, кричала, стучала тростями. Когда посреди темного зала возникла фигура судьи со свечой в одной руке и экземпляром «Акта о мятеже» в другой (не зачитав его, нельзя было, согласно зако-нодательству того времени, применить против толпы вооруженную силу), зрители задули у него свечу, вышли из театра и двинулись по улице, распевая песню Филдинга «Старый английский ростбиф*.
Филдингу эта демонстрация могла принести лишь некоторое моральное удовлетворение — не более того. С момента изгнания из театра и на долгие годы его жизнь — постоянная борьба с нуждой. Еще в 1734 г. он женился на знаменитой в целом графстве красавице Шарлотте Крейдок, у них было двое детей, и, хотя жена получила после смерти матери небольшое наследство, денег хватило ненадолго. Филдинг органически неспособен был отказать в чем-то другу в нужде и проявлял, как ему казалось, величайшее благоразумие, если отдавал ему только половину того, что у него было в кармане. Надеяться он мог только на собственное прилежание. В 30 лет Филдинг снова садится на студенческую скамью, в необычайно короткий срок получает юридическое образование и начинает заниматься адвокатской практикой. В это же время он пишет свои повествовательные произведения.
Первое из них — большая сатирическая повесть «История Джонатана Уайльда Великого* — было написано, очевидно, еще в 1739 г., хотя опубликовано лишь четыре года спустя. Это была история реального лица, скупщика краденого, повешенного в 1721 г. История Джонатана Уайльда наделала тогда много шума: как выяснилось, этот фактический глава всего преступного мира Лондона находился в связи с полицией. Успела она послужить и литературе. В том же 1721 г. Даниэль Дефо выпустил небольшую брошюру, где описывались деяния знаменитого уголовника, а в 1728 г. на лондонской сцене с грандиозным успехом была поставлена комедия Джона Гея «Опера нищего» (на ее основе Бертольт Брехт создал потом свою «Трехгрошовую оперу»). Филдинг использовал воспоминания о теперь уже достаточно давнем уголовном деле для того, чтобы создать пародийное торжественно-официальное жизнеописание своего героя, в котором он видит замечательный пример «великого человека» вообще. Джонатан Уайльд был жесток, лжив, коварен, любил позу, лишен был всяческих сантиментов и исходил только из собственной выгоды — чем, спрашивается, уступал он воспетым историками великим завоевателям и правителям?
В1742 г. выходит в свет и первый роман Филдинга — «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса».
«История Джозефа Эндруса» начиналась как пародия на незадолго перед тем появившийся роман Сэмюела Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1740), где рассказывалась история служанки Памелы Эндрус, сумевшей отстоять свою непорочность от домогательств молодого сквайра Б. (Филдинг расшифровал эту фамилию как «Буби», т. е. «Олух») и вышедшей за него замуж. Филдинг наделил такой же добродетелью брата Памелы Джозефа, лакея в доме сестры сквайра Буби, и заставил его немало пострадать из-за своей добродетели, а самое Памелу изобразил в красках не очень привлекательных. В этой пародии была немалая доля правды. Конечно, Ричардсон был очень большим писателем, а принятая им манера романа в письмах давала невиданные доселе возможности психологической разработки характеров, но Филдинг справедливо усмотрел в первом романе Ричардсона (тот не создал еще своего шедевра «Кларисса Гарлоу») нравственный ригоризм, характерный для пуритан. Однако пародией дело не исчерпывалось. Филдинг нашел и собственный интерес в истории простого хорошего парня, изгнанного из господского дома и двинувшегося пешком в родное село, где ждет его такая же простая, работящая и добрая крестьянская девушка Фанни. По дороге Джозеф встречает Фанни и пастора Адамса, научившего его в свое время грамоте, и они втроем шагают, встречая добрых и злых, лицемеров и скромных праведников.
«Видел обычаи многих людей» — поставил Филдинг эпиграфом к «Тому Джонсу». В какой-то мере это было правдой уже по отношению к «Джозефу Эндрусу». В «Джонатане Уайльде» Филдинг больше писал о тенденциях общественной жизни. Начиная с «Джозефа Эндруса» он будет открывать эти тенденции на примере самых конкретных проявлений жизни.
Большой успех «Истории Джозефа Эндруса» помог выпустить «Смешанные сочинения» (1743) — сборник неопубликованных работ, включивший, в частности, «Джонатана Уайльда». Из предисловия к этому сборнику мы узнаем о тяжелых обстоятельствах жизни Филдинга. Он уже болен. Тяжело больна и его жена. Денег ни на что не хватает.
Вскоре Филдинг потерял жену. Горе его было так велико, что друзья опасались за его рассудок. Спасение он находил в работе. Задуман новый роман — комическая эпопея. Его предстояло осуществить человеку, которого жизнь словно бы нарочно стремилась отучить от радости. Но он сумел подняться над своей судьбой, чтобы запечатлеть судьбы других людей и что-то от судьбы своей страны в целом.
Создавая «Тома Джонса», Филдинг уже знал, что рождается великая вещь. Несколько тысяч часов, проведенных за письменным столом в обществе Тома, Софии, Партриджа, достойного сквайра Олверти, его недостойного племянника Блайфила (сделаем эту уступку традиционному русскому переводу: англичане произносят эту фамилию «Блифил») и их соседа сквайра Вестерна, окончательно убедили его, что талант комедиографа, которым наградила его природа, не пропал втуне. Явилась на свет несравненная комическая эпопея, и все сделанное до этого, как ни велики собственные достоинства этих произведений, было, оказывается, лишь подготовкой к ней.
Как истинный писатель Просвещения, этого «Века разума», Филдинг стремится еще и осмыслить свой успех теоретически, закрепить его в рациональной, логически выстроенной системе. Отсюда своеобразие композиции «Тома Джонса». Он состоит из собственно повествовательной части и вступительных глав к отдельным книгам. «Том Джонс» — это одновременно и увлекательный роман и не менее увлекательный трактат о романе. Филдинг обосновывает в своих «предисловиях» права и возможности нового жанра, создателем и законодателем которого себя провозглашает. В них же он высказывает свои нравственные взгляды, давая своеобразный комментарий к поступкам героев. И в них же сражается со своими врагами.
Легко понять, что театр займет здесь достойное место. Конечно, не забыт Колли Сиббер. Филдинг постарался, чтобы за Сиббером закрепилась репутация человека не очень грамотного, вполне бездарного, но зато исполненного ложных претензий. И вместе с тем автор не упускает случая отметить любимых им актрис и актеров. Он скажет о вдумчивой игре Китти Клайв и Сусанны Сиббер (невестки Колли Сиббера), исполнивших немало ролей в его пьесах, а Дэвида Гаррика объявит великим актером. Его рассказ о впечатлении, которое производила игра Гаррика в «Гамлете», перешел потом в главную работу по театру, созданную в XVIII в. — «Гамбургскую драматургию» великого немецкого просветителя Г.Э. Лессинга, — и сделался с тех пор хрестоматийным. Немало говорится в «Томе Джонсе» и о драме — старой и новой.
Такое перенесение недавней полемики на страницы романа неудивительно. В XVIII в. вообще не делали в этом смысле большого различия между романом, журналом, даже газетой, а комический жанр, в том числе комическая эпопея, как назвал свой роман Филдинг, был этому особенно подвластен. Роман Филдинга широко открыт жизни. В этом одно из условий его реализма, и Действительность воссоздается на страницах «Истории Тома Джонса» в формах самых конкретных. Улицы городов и почтовые тракты, питейные заведения, кофейни и таверны названы их настоящими именами, люди (во всяком случае, значительная их часть) — тоже. Десятки реальных личностей, начиная с известных парламентских деятелей и кончая какой-нибудь портнихой миссис Хасси, переполняют роман. События, разговоры, мнения — все это увидено своими глазами и услышано от этих самых людей, притом совсем недавно, в 1745 г., когда Молодой кавалер (или молодой претендент) Карл-Эдуард высадился при поддержке французов в Англии, чтобы вернуть корону Стюартам, и все общество — и трактирщики, и сельские сквайры, и столичные гости снова было взбаламучено старыми распрями.
Эта необыкновенная «открытость жизни», присущая комической эпопее, помогает Филдингу ощутить, какой шаг вперед он сделал со времени работы для театра. Роман протяженней во времени и поэтому более емок, чем пьеса. Характер героя раскрывается на широчайшем жизненном фоне, в столкновении с людьми всех званий и профессий. Они помогают нам узнать его, он — их.
О великих произведениях искусства нередко завязываются споры: подводят ли они итог минувшему периоду развития искусства или начинают новый. В отношении «Тома Джонса» подобные разногласия, кажется, никогда не возникали: слишком определенно этот роман обозначает собой переход в истории эпического жанра Нового времени. «Том Джонс» глубоко связан с предшествующим искусством и одновременно открывает дорогу новому.
«Исходным пунктом» творчества Филдинга-романиста (в какой-то мере и всего его творчества) был «Дон Кихот» Сервантеса. «Дон Кихот в Англии» был задуман и частично осуществлен Филдингом еще в годы учения в Лейдене. «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» имела подзаголовком фразу: «Написано в манере Сервантеса, автора «Дон Кихота». Да и в перечнях великих писателей прошлого, как ни варьировались они в разные годы у Филдинга, имя Сервантеса никогда не бывало пропущено.
Филдинг не был в строгом смысле слова первооткрывателем Сервантеса в Англии. «Дон Кихота» начали переводить на английский еще при жизни автора, в 1612 г., и с первой частью великого романа мог бы при желании познакомиться Уильям Шекспир. В течение XVIII в. «Дон Кихот» был четырежды издан в Англии на испанском языке и 24 раза в переводах, причем среди переводчиков был и один из крупнейших английских романистов эпохи Просвещения, Тобайас Смоллет. Подражаниям Сервантесу тоже не было числа. Сюжетная схема романа не раз оказывалась толчком для собственных построений, отдельные эпизоды романа переносились на сцену. Однако сколько бы английских писателей ни обращалось к Сервантесу, имя Филдинга занимает здесь место ни с чем не сравнимое. В этой области первооткрывателем был все-таки он. И не для одной Англии — для всей Европы.
До Филдинга Сервантесу подражали. Филдинг тоже начинал таким образом и в своей ранней пьесе прямо перенес Дон Кихота в современную Англию. В дальнейшем он, однако, от подобных попыток отказался. У Сервантеса он теперь заимствовал не героев П к таковых, не сюжетные повороты, а взгляд на человека и мир. Великий испанец помог сформироваться его эстетическому и этическому кредо.
Три года спустя после «Тома Джонса» Филдинг опубликовал в издававшемся им «Ковент- Гарденском журнале» рецензию на одно из бесчисленных подражаний Сервантесу — роман Шарлотты Леннокс «Дон Кихот-девица». Сервантесовский герой характеризуется в этой рецензии как человек, «наделенный разумом и большими природными дарованиями, и во всех случаях, за единственным исключением, - весьма здравым суждением, а также - что еще более привлекательно в нем - как человек большой наивности, честности и благородства и величайшей доброты». Санчо же отличают пре-данность и простодушие. Иными словами, речь идет о столкновении с миром человека, наделенного высокими достоинствами и вполне объяснимым в нем (он ведь прилагает к окружающим свою человеческую мерку) нравственным максимализмом. Но неужели в одной только Испании и лишь однажды произошло такое столкновение? И зачем тогда прямо заимствовать у Сервантеса героя и ситуации? Разве в каждом честном и добром человеке не заключена частица героя Сервантеса?
Уже пастор Адамс нисколько не походил на своего испанского собрата. Со своими крепкими кулаками, изодранной рясой, способностью без устали отмеривать милю за милей он замечательно вписывался в ту реальную, грубую жизнь, по которой отстраненно проезжал на своем Росинанте герой Сервантеса. Самое небрежение жизненными благами, присущее пастору Адамсу, — от его мужицкой кряжистости и неприхотливости, тогда как у Дон Кихота оно - от его высокой духовности. Дон Кихот выше всех окружающих потому, что он вне быта. Пастор Адамс — потому, что он, герой вполне бытовой, обращает на этот быт не больше внимания, чем тот заслуживает. Ему надо поскорее отделаться от неоплаченных (а чем платить-то?) трактирных счетов или сокрушить своим увесистым кулаком какого-нибудь негодяя, чтобы спокойно погрузиться в Платона или начать излагать свою философию любимым своим духовным детям Джозефу и Фанни. Впрочем, слово «философия» он употребляет не часто и без всякого желания возвыситься над другими: это ведь все простая народная мораль. Именно ее пастор Адамс вычитывает из любой самой ученой и недоступной его необразованным прихожанам книги.
«История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» была, конечно, близка «Дон Кихоту» по организации материала — те же элементы романа большой дороги, та же пародийная основа, те же вставные новеллы. Однако Филдинг не следовал Сервантесу рабски. Для него далеко не все в нем приемлемо.
В рецензии на роман Шарлотты Леннокс, о которой шла речь, Филдинг говорил не только о достоинствах, но и о недостатках романа Сервантеса. Испанский писатель, по мнению Филдинга, допускал много экстравагантного и невероятного, и похождения Дон Кихота так бессвязны и разрозненны, что их «порядок вы можете менять как угодно без всякого ущерба для целого». Кроме того, в ряде вставных новелл Сервантес, считает Филдинг, приближается к тем самым рыцарским романам, которые осмеивает. Все это Филдинг не был намерен повторять. В «Джозефе Эндрусе» он уже стремился подчинить Сервантеса собственной эстетике - выстроить сюжет точнее, рациональнее, доскональнейшим образом объяснить и обосновать каждый шаг своих героев. «Прекрасный реализм» Возрождения с его представлением о поэтической, небытовой правде уступал место весьма конкретному и жесткому реализму Просвещения. В «Томе Джонсе» эта просветительская основа метода Филдинга обозначалась еще определеннее, чем в «Джозефе Эндрусе». Филдинг от произведения к произведению удалялся от Сервантеса. Но при этом шел по той же дороге, что и его великий предшественник, - только дальше его. «Жестокость» конструкции смягчалась удивительно добрым отношением Филдинга к своим героям и его замечательным юмором. Поэтичность Сервантеса не была целиком утеряна — она приобретала иную форму. Бытовая же достоверность необыкновенно возросла.
Приход Филдинга в литературу был хорошо подготовлен предшествующим развитием реалистического романа в Англии. Были уже Дефо и Ричардсон. Но и Дефо и Ричардсон выдавали свои произведения за подлинные жизненные документы — Дефо за дневники и воспоминания, Ричардсон — за собранную издателем переписку.
Филдинг не ставит перед собой подобной цели. Конечно, он не собирается добровольно жертвовать доверием читателя и уверять его, что все рассказанное — чистая выдумка. Том Джонс, признается автор читателю, — его хороший знакомый, он, быть может, потому именно и дорог ему. Да и весь роман в целом, как уже говорилось, соотнесен с жизнью тысячами конкретных подробностей. Он в этом смысле даже «доказательнее», чем написанное Дефо и Ричардсоном. У Дефо речь идет о далеких странах, его труднее проверить, для Ричардсона же внутренняя правда человеческих поступков и побуждений важнее примет окружающей жизни. И все же Филдинг не стремится выдать свой роман за непосредственный человеческий документ. В этом есть своя логика. Да, он пишет о людях, хорошо ему знакомых, — произведение выигрывает, замечает он, если писатель имеет некоторые познания в предмете, о котором толкует, — но он пишет одновременно и о чем-то гораздо большем: о человеческой природе, а роман его — это «некий великий созданный нами мир».
В одной из вступительных глав, предпосланных книгам романа, Филдинг говорил о праве писателя не следовать прямолинейно понятой жизненной правде, а создавать миры фантастические, подчиненные собственным законам. Сам он ставит перед собой задачу куда более трудную - выявить законы, которым подчинен мир реальный, не пожертвовав, однако, при этом своим правом демиурга, не скрывая своего лица, более того, сохранив за собой право вступать в разговор с читателем, объяснять ему сокровенный смысл происходящих событий, растолковывать особенности принятой повествовательной формы, ставить на место досужих критиков. Из всех форм романа Филдинг избрал наиболее вместительную. Направление его поисков наметил Сервантес. «Том Джонс» приземленнее «Дон Кихота», у него много других отличий, но сама форма романа, где повествование открыто ведется от автора, выбрана под влиянием Сервантеса. Так обстояло дело еще в «Джозефе Эндрусе». Но в своем более зрелом произведении Филдинг отказывается от одного очень существенного элемента, сближавшего «Джозефа Эндруса» с «Дон Кихотом»,—от пародийности. Известно, что новые жанры часто вызревают в форме пародии на старые. В «Дон Кихоте» было много от пародии на рыцарский роман. В «Джозефе Эндрусе» — от пародии на Ричардсона. «Том Джонс» нисколько не пародиен. Жанр конституировался и живет по своим законам. Время внесет еще в них свои поправки, но законы установлены прочно, они — точка отсчета для дальнейших завоеваний романа в Европе. Мир в «Томе Джонсе» одновременно реальный и вымышленный. Таковы и герои романа, причем слово «реальный» в применении к ним звучит не просто как похвала, как оценка художественной убедительности образа. Не одни лишь эпизодические фигуры, о которых шла речь выше, но и почти все главные персонажи романа списаны с натуры, и автор не скрывает имен прототипов. Олверти — это отчасти Джордж Литтлтон, школьный товарищ Филдинга, много ему потом помогавший, отчасти Ральф Аллен, тоже добрый гений филдинговского семейства, человек из иной, гораздо более низкой среды, но сумевший, пользуясь английским выражением, «сам себя сделать». Софья Вестерн — это покойная жена Филдинга Шарлотта Крейдок. И наконец, Том Джонс — действительно человек хорошо, много больше других знакомый автору. Судя по всему, это сам Филдинг, каким он помнит себя в молодости. Так во всяком случае полагал Теккерей. И хотя автор, конечно же, много выше своего персонажа, многое в духовном облике Тома Джонса заставляет вспомнить его создателя. Но за всем этим стоит художественное обобщение, и оттого, насколько оно удалось, от меры его зависит и то, насколько удался образ.
Филдинг, создавший в «Томе Джонсе» образы удивительно для своего времени убедительные и полнокровные, все же еще не достиг той полноты растворения прототипа в образе, которая характерна для писателей следующего века. Отсюда известная двой-ственность его персонажей.
Больше всего это относится к сквайру Олверти. Далекий от намерения изображать ходячие олицетворения добродетели или порока, Филдинг достаточно строго придерживается в начале романа этого принципа и по отношению к самому высокоценимому своему герою. Чем добрее, душевней, бесхитростней Олверти, тем легче его обмануть. Он не находит в своем сердце дурных побуждений, и ему трудно допустить их в других. Этот мудрый судья и наставник непрерывно оказывается жертвой обмана. То несовпадение искренне усвоенной книжной мудрости с требованиями и реальной практикой света, которое послужило основой для стольких ярких комических сцен, у Филдинга находит свое, правда, очень смягченное выражение и в тех сценах романа, где главным действующим (вернее сказать, «решающим» — он чаще судит чужие поступки, чем действует сам) лицом является сквайр Олверти. И эта авторская ирония придает убедительность образу, задуманному как идеальный. Но так только вначале. Когда после многих тяжелых дней, выпавших по его нечаянной вине на долю Тома Джонса, Олверти снова появляется на страницах романа, У него остается уже одна только функция — наказать порочных и наградить невинно пострадавших. Перейдя незримую черту, отделявшую его от совершенного идеала, Олверти исчез как конкретный и убедительный образ. Филдинг воздал хвалу Литтлтону и Аллену, но нанес непоправимый ущерб своему герою.
В какой-то мере это можно сказать и о Софье. Она подвержена множеству маленьких женских слабостей и лишена пороков. Что ж, и без них она достаточно убедительна. Но этот поразительно милый женский образ начинает все больше прогадывать, по мере того как мы приближаемся к концу романа. Откуда у этой молоденькой, не видевшей жизни девушки способность прощать? Она быстро простила Тому его измены; еще до того как Том ей объяснил, она знала, «как мало сердце участвует в известного рода любви», - откуда у нее это совершенное понимание людских характеров, откуда это взрослое умение закрывать глаза на недостатки близких людей? Не только Тома, которого она горячо любит, но и своей глупой и сумасбродной тетки? Софья несовершенна как художественное творение именно потому, что столь щедро наделена всеми мыслимыми совершенствами.
И разве не столь же удивительны многие качества Тома Джонса, — скажем, его непонятно где приобретенное понимание театра? Но, как говорилось, Том Джонс весьма близок к своему создателю. Многие взгляды, приобретенные писателем на протяжении жизни, выражаются устами молодого героя, «накладываются» на образ, не вполне для этого подходящий.
Не следует, впрочем, забывать: мы смотрим на этот роман глазами людей, уже знакомых с произведениями Диккенса и Теккерея - писателей, которые сумели достичь более высокой ступени художественной цельности. Вспомним и о том, что добились они этого не в последнюю очередь благодаря великим творениям Филдинга. У людей XVIII в. не было этого нашего преимущества (или, может быть, недостатка?), этой нашей способности бросить взгляд на роман из более далекого времени. И они воспринимали «Историю Тома Джонса, найденыша» как образец никогда еще до той поры не достигнутой объективности, жизненной достоверности. О главном герое, по отношению к которому современный читатель не может не испытывать некоторых претензий, Фридрих Шиллер - не только великий драматург, но и замечательный, широко образованный и беспощадно правдивый критик — говорил как о человеке совершенно живом. Он восхищался Филдингом именно как создателем этого образа.
Стоит вспомнить и о том, что вступительные главы нужны были Филдингу не только для обоснования своих эстетических принципов. Он говорил там о жизни, о законах, которые ею управляют, давал объяснение поступкам своих героев. Сами по себе подобные вступительные главы не ужились, вопреки мнению Филдинга, в романе последующих столетий, но они утвердили право романиста от своего лица разговаривать с читателем, и этим правом пожелали воспользоваться Теккерей, Диккенс, Бальзак, Гоголь, Толстой. Филдинг, надо думать, присвоил себе это право не зря. Не в том ли дело, что вступительные главы давали ему возможность, поговорив с читателем от своего лица, освободить потом от себя героев, выпустить их на вольную волю? Конечно, Филдингу удается это не до конца. Но направление его поисков таково.
К тому же подобного рода оговорки необходимы по отношению не ко всем героям романа. Один из них не нуждается в них абсолютно. Это отец Софьи, сквайр Вестерн.
Если бы подобное сравнение мало-мальски подходило этому грубияну и пьянице, сквайра Вестерна следовало бы назвать жемчужиной «Истории Тома Джонса», а может быть, и всего творчества Филдинга. Эго образ абсолютно законченный, выразительный, что называется — без сучка и задоринки. И конечно же, необыкновенно жизненный, во всем соотносимый с пьяной, разгульной «сельской Англией» XVIII в.
Сквайр Вестерн хоть и имел реальный прототип, но не очень нуждался в нем — у него могли быть тысячи прототипов. Он наиболее собирательный образ романа. И он на редкость типичен и индивидуален — со своей любовью к дочери и охоте на лисиц, вос-поминаниями о тиранстве жены, не понимавшей его, — настоящего сельского сквайра, без всяких этих столичных фиглей-миглей, опоры нации, можно сказать! — со своей способностью прикинуть, за что и где можно больше получить, и широтой натуры, ко-торой позавидовал бы иной русский купец...
Возможно, свои литературные корни имеет и Партридж. Во всяком случае, Тобайас Смоллетт обвинял Филдинга в том, что тот украл из его романа «Родрик Рэндом» слугу-латиниста Стрэпа. Но, как бы то ни было, Партридж заметно превосходит Стрэпа как комический образ. Филдинг мог воспринять Стрэпа лишь как намек.
Всех этих героев Фиддинг и пустил в плавание по житейскому морю. Но море это не безбрежно, а маршруты героев точно прочены. Роман Филдинга организован очень строго, и читатель может не сомневаться в том, что, как бы ни отклонялись пути героев герои эти все равно сойдутся вместе, чтобы выяснить вопросы, на которые не нашли ответов вначале.
Да, это плавание имеет определенную цель, и она поставлена так же точно, как определены сюжетные ходы и задачи героев. Роман Филдинга — это не только комическая эпопея. Это еще философская эпопея. Правда, философские вопросы, в ней решаемые, лишены отвлеченности.
Филдинг, как он заявил, пишет роман о человеческой природе. Для XVIII в. эти слова значили очень много. Просвещение пыталось чуть л и не все вопросы решить через человека, и значит, надо было понять, что он собой представляет. Весь XVIII в. заполнен спорами о «человеческой природе» и прежде всего о том, добр или зол человек в основе своей. Раньше и полнее всего развернулись подобные споры в Англии. В то время как один из ведущих представителей «этической философии» этого времени, А. Шефтсбе- ри, утверждал, что подосновой человеческого поведения является врожденное нравственное чувство, другой — Б. Мандевиль — видел эту основу в эгоистическом интересе. Филдинг занимал в споре Мандевиля и Шефтсбери компромиссную позицию. Он был в достаточной мере реалистом, чтобы видеть, сколькими примерами буржуазно-аристократическая Англия подтверждает правоту Мандевиля, но вместе с тем считал, что присоединиться к его мнению — это все равно что признать существующие социальные нормы за общечеловеческие, а значит, вечные. Чем шире изображал он общественные пороки, тем решительнее противопоставлял им человеческое качество, ценимое выше всех остальных, — доброе сердце.
Подобным качеством с избытком наделен его любимый герой Том Джонс. Конечно, и Джозеф Эндрус был добрым, хорошим человеком. Но он, что называется, был слишком хорош для этого мира - для романа в частности. Вернее, он так и не родился в качестве живого образа. Том Джонс иной. Он уже не отвлеченная схема. Он не присутствует в мире как олицетворение нравственной позиции автора, а действует в нем и связан с ним десятками реальных и психологических нитей. Ему предстоит немало заблуждаться, совершать множество ложных поступков. Его могут неверно понять — как пастора Адамса, — но он может и в самом деле дурно поступить. Почему? Да просто потому, что человеком движут не отвлеченные концепции порока и добродетели, а нечто гораздо более сложное. Он подвластен стольким импульсам, что, подсчитывая их, нетрудно сбиться со счета. Важнее другое — основная доминанта человеческого поведения, установка по отношению к жизни.
В этом смысле Том Джонс — поистине идеальный герой.
В характере Тома Джонса есть что-то от людей Возрождения. Он человечен и потому импульсивен, легко поддается своим порывам, им руководит не расчет, а сердце. Он ведет себя в соответствии с принципом «делай что хочешь».
Но своевременно ли появился подобный герой? Ведь эпоха Возрождения давно ушла в прошлое и возрожденческий взгляд на мир не просто был оттеснен новыми отношениями, новыми людьми, новыми представлениями - гуманисты сами утеряли веру в свою правоту. Сказав человеку «делай что хочешь», они не сразу поняли, что сказали это не отвлеченному «человеку вообще», а нарождающемуся своекорыстному буржуазному индивиду, и ужаснулись, увидев, чего захотел этот человек и что стал он делать.
Филдинг смело возвращается к лозунгу Возрождения. Он делает к нему только одну поправку — но, может быть, самую существенную в условиях Англии XVIII в. «Делай что хочешь», — говорит он своему герою. «Делай что хочешь, поскольку ты бескоры-стен». Вот причина, по которой Филдинг так тщательно подбирал главный персонаж своего романа. Том Джонс внутренне прекрасен, потому что свободен. Но он имеет право на свободу, потому что он бескорыстен. Им руководит интерес к миру, а не желание присвоить себе побольше жизненных благ.
Всегда ли он таков? Нет, разумеется. Жизнь ставит его в трудные условия, и однажды он поддается воле обстоятельств — поступает, по сути дела, на содержание к леди Белластон. Но Филдинг и не пытается сделать своего героя воплощением добропоря-дочности. Ему важна нравственная доминанта Тома Джонса. А в ней заключаются доброта, честность, бескорыстие.
И напротив, корысть — главное отличительное качество соперника Тома — Блайфила. Корысть во всем. Блайфил вообще неспособен испытывать чувства привязанности, любви, благодарности. Это человек, не выдержавший испытания. Он подобен «макьявеллям» елизаветинских пьес.
Спрашивается, кому должна достаться победа в этом соревновании чести и бесчестия, благородного порыва и холодного расчёта бесшабашности и ранней умудренности. Чести и благородству? Хорошо, если б так. Но Филдинг сам весьма сомневался в закономерности таких благополучных исходов. «Некоторые богословы, или, вернее, моралисты, - читаем мы в «Томе Джонсе», - учат что на этом свете добродетель — прямая дорога к счастью, а порок - к несчастью. Теория благотворная и утешительная, против которой можно сделать только одно возражение, а именно: она не соответствует истине». И все-таки исход романа определен не этим трезвым взглядом на вещи, а желанием наградить любимого героя. Вряд ли стоит строго судить за это Филдинга. Мы знаем: до конца согласиться с Мандевилем значило для него подчиниться сегодняшней реальности, а этого он делать ни в коем случае не хотел. Торжество Тома Джонса над Блайфилом было для него выходом за пределы этой неприемлемой для него реальности.
На художественной фактуре романа это, разумеется, не могло не сказаться. К благополучному концу «Историю Тома Джонса» приводит система случайностей, заимствованных в значительной степени из ходячих драматургических сюжетов. Но рядом с этим есть и иное, более крепкое обоснование. Жизненная победа Тома была своеобразным «овеществлением» его моральной победы. В «Томе Джонсе», как в известной английской сказке, человек идет по миру и делает добро людям, а потом люди эти собираются и выручают его. Том Джонс, как ни трудно было ему самому, всегда помогал другим, его доброта была не пустыми порывами сердца, она «овеществилась» в судьбах Андерсона, мисс Миллер, Найтингела, а потом через них — в его собственной.
Так завершилась история Тома Джонса, найденыша, но не история романа, названного его именем. Она была еще далека до конца. С романом Филдинга соглашались, его отрицали, с ним спорили, но влияния его избежать не могли. Оно по-своему проявилось почти во всем, что было сделано в области романа на протяжении XVIII и заметной части XIX в.
время и непогоды повредили им очень мало, — писал Теккерей о романах Филдинга. — Архитектурный стиль и орнаменты, разумеется, соответствуют тогдашним модам, но самые здания остаются до сих пор прочными, грандиозными и построенными замечательно пропорционально во всех частях. Они являются... замечательными художественными памятниками гения и искусства.
Одно подтверждение значительности «Истории Тома Джонса», надо думать, особенно порадовало бы автора, доживи он до этого дня. В 1777 г. была поставлена лучшая английская комедия века — «Школа злословия» Шеридана. И главная мысль пьесы («делай что хочешь, поскольку ты бескорыстен»), и история двух братьев, и многое другое было заимствовано из романа Филдинга. Филдинг мог бы торжествовать. Сорок лет спустя после закона 1737 г. он под другим именем вернулся на сцену.
В собственном творчестве Филдинга «Том Джонс» не нашел, однако, столь благополучного продолжения. В 1751 г. Филдинг выпустил следующий свой роман — «История Эмилии». Книга была раскуплена мгновенно — все помнили огромный успех «Тома Джонса», — но второго издания не потребовалось. Читатели были разочарованы.
Филдинг остро ощутил неудачу «Эмилии». Он заверил публику, что больше не будет писать романов. Выполнить это обещание оказалось нетрудно. За несколько месяцев до выхода в свет «Истории Тома Джонса» Филдинг был назначен на пост главного мирового судьи Вестминстера и Миддлсекса. И хотя он старался совмещать свои судейские занятия со столь же интенсивной литературной работой, от года к году это ему удавалось все хуже. Должность, которую занимал Филдинг, была очень значительна и времени отнимала много. Он не только председательствовал в суде, но и руководил полицией и сам проводил следствие по наиболее важным делам. К тому же Филдинг отдался новому делу с тем же упорством и стремлением проникнуть в суть проблемы, которые отличали его как литератора. В 1751 г. он пишет «Исследование о причинах недавнего роста грабежей», в 1753 г. — «Предложения по организации действительного обеспечения бедняков». На литературу, как легко понять, оставалось совсем немного времени.
Сил тоже становилось все меньше, Филдинг тяжело болел, последние годы он мог передвигаться только на костылях. В 1754 г. он передал должность своему брату Джону (Диккенс описал его потом в «Барнеби Радже») и отправился для поправки здоровья в Лиссабон. Перед отъездом он договорился с издателем о том, что представит ему по возвращении «Дневник путешествия в Лиссабон».
В 1755 г. дневник был издан в неоконченном виде. Филдинг успел его завершить и уже не вернулся на родину. Он умер 8 октября 1754 г., два месяца спустя по прибытии на место лечения, сорок3 семи лет от роду. Похоронили его на английском кладбище в Лиссабоне.

Кагарлицкий Ю.И.
«Литература и театр Англии ХVIII-ХХ вв. Авторы, сюжеты, персонажи»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования