Общение

Сейчас 543 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Глава 6 РАДОСТЬ БЕЗМЕРНАЯ!..

Федор Шаляпин — лицо символическое... Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ!
А. М. Горький

В весенние дни 1908 года, когда на бульварах Парижа вовсю цвели каштаны, мальчишки с пачками газет звонко выкрикивали сенсационные заголовки:

— Небывалый успех русского сезона!
— Триумф «Годунова» в Гранд-Опера!
— Царь Борис в исполнении царя-баса!

Это, действительно, было событие. Русская оперная труппа, привезенная во Францию неутомимым пропагандистом русского искусства Дягилевым, впервые за рубежом показала полностью оперу «Борис Годунов» Мусоргского. В главной роли выступил Федор Иванович Шаляпин.
Уже на генеральной репетиции артист поразил ценителей музыки не только голосом чарующей красоты и силы, но и небывалой доселе на оперной сцене драматической игрой. Репетиция проходила без грима и костюмов, в недостроенной декорации. Но даже в такой будничной обета новке великий артист заставил публику поверить в правду происходящего. Когда в сцене с призраком Димитрия он, глядя в одну точку, запел внезапно охрипшим голосом: «Что это там, в углу, колышется, дрожит и стонет...», все вскочили с мест и со страхом смотрели туда, куда устремил взгляд царь Борис.
«Меня наградили за эту сцену бурными аплодисментами,— вспоминал певец.— Успех спектакля был обеспечен. Все ликовали, мои товарищи искренно поздравляли меня... Я был счастлив, как ребенок. Так же великолепно, как генеральная репетиция, прошел и первый спектакль артисты, хор, оркестр и декорации — все и всё было на высоте музыки Мусоргского».
Свидетелем триумфа русского артиста в Париже был директор миланского театра «Ла Скала» Мингарди. Он пригласил Шаляпина исполнить Бориса Годунова в лучшем оперном театре мира. Петь нужно было по-итальянски, с итальянскими артистами. Шаляпин согласился. Репетировал оперу молодой маэстро Витали, покоривший русского певца влюбленностью в музыку Мусоргского: так верно и проникновенно он дирижиро-вал! Шаляпину пришлось взять на себя и роль режиссера, показывать итальянцам, как надо носить исторический русский костюм, как играть ту или иную сцену. Все слушали его объяснения с редким вниманием.
«Не могу описать всего, что было пережито мною в день спектакля,— вспоминал Шаляпин,— меня как будто на раскаленных угольях жарили. А вдруг — не понравится опера? Я уже знал, как будут вести себя в этом случае пламенные итальянцы... Но вот раздались первые аккорды оркестра — ни жив, ни мертв слушал я, стоя за кулисами. Пели хорошо, играли отлично, это я чувствовал, но все-таки весь театр качался предо мною, как пароход в море в дурную погоду».
Настал выход Бориса. Облаченный в парадные царские одежды, на сцену вступил Шаляпин. Во всем его облике чувствовался прирожденный государь — могучая фигура, величественная поступь, словно приобретенная годами царствования; из-под украшенной жемчугом и драгоценными камнями шапки Мономаха выбивались черные, как смоль, волосы, выдававшие монгольское происхождение Годунова; седина проступала в бороде и усах, прикрывавших большой, выразительный рот. В мудрых глазах — затаенная скорбь. Властность, воля, невероятное напряжение мысли приковывали зрителей, до отказа заполнивших огромный зал. Они смотрели на сцену, не отрываясь, как на чудотворную икону.
Бархатистый голос певца покорял своим тембром, мощью и выразительностью. Царь Борис закончил монолог «Скорбит душа» призывом всем — от бояр до нищего слепца — отведать браги на пиру честном: всем вольный вход, все гости дорогие!
Словно грохочущий водопад, обрушились аплодисменты. Успех возрастал от картины к картине, от акта к акту. Особенно потрясла впечатлительных итальянцев сцена смерти царя Бориса.
В Грановитой палате Кремля собралась боярская Дума. Ожидая государя, князь Василий Шуйский, ловкий и хитрый царедворец, рассказывает о галлюцинациях, которые преследуют Годунова: кровавые мальчики в глазах. Копируя царя, он поет тенорком: «Чур, чур!» И тут раздается громовый бас Шаляпина: «Чур, чур, дитя!» На верхней площадке появляется из внутренних покоев массивная фигура в царском облачении — спиной к зрителям. Судорожными движениями рук отмахиваясь от приз-рака, Борис сползает по перилам лестницы. Не замечая бояр, трагическим шепотом он произносит, чеканя каждый слог: «Убийцы нет! Жив, жив малютка!» Глаза его блуждают. Он невменяем. «Господи, с нами крестная сила!» — в ужасе крестятся бояре.
Тяжелым шагом подходит Борис к трону, грузно садится. Повелительным жестом приказывает всем занять свои места. С трудом дыша, царь словно очнулся от тяжкого сна.
Отрешенно глядя в пространство, Борис выслушивает рассказ Пимена о гибели Димитрия. Внезапно судорога искажает лицо государя. Пальцы впиваются в ручки трона. Не в силах более сдерживать себя, царь вскакивает, схватившись рукой за горло. «Ой, душно, душно, свету...» — кричит он. Метнулся вперед, но тут же упал на руки бояр. Чувствуя недоброе, зовет каким-то бесплотным звуком: «Царевича скорей!»
Полулежа в кресле, Борис прижимает к груди горячо любимого наследника. «Прощай, мой сын, умираю. Сейчас ты царствовать начнешь»,— тихо поет Шаляпин, и столько страдания, муки в его голосе!
Появились монахи с горящими свечами. Слышится погребальный звон. Хор поет заупокойную. Собрав последние силы, Годунов бросается навстречу схиме: «Повремените, я ца-а-арь еще! Я царь!» Голос звучит с прежней мощью. Но через мгновение Борис со стоном падает навзничь, хватаясь руками за воздух. С трудом приподнявшись от пола, он уже не поет, а произносит сдавленным от боли голосом, указывая на сына: «Вот, вот царь ваш. Простите! Простите...» И больше ни звука. «Успие..:» — еле слышно произносят бояре. Беззвучно рыдает царевич. Все молча смот-рят на некогда могучего владыку, лежащего сейчас во прахе перед ними. Под звуки скорбной музыки медленно опускается занавес.
Минутная тишина, и в зале словно произошло извержение вулкана.
Браво, браво, Шаляпине! — кричали восторженные итальянцы.— Браво, богатырь! — Вызовам не было конца.
Какая сила и какой ум! — раздавалось вокруг.— Какая естественная выразительность! Невиданная сила красок!..
Это Сальвини в опере! Наш великий трагик!
Это Эрнесто Росси! Великий артист!
Подумайте только, у русских уже сорок лет назад существовала в грандиозных размерах школа, к которой наши современные композиторы едва прикасаются, создавая свои миниатюрные веристские оперы! Вот где правда так правда! А не у веристов! С их чахлой правденкой...
Веристами называли тогда представителей направления, возникшего в итальянской опере в конце прошлого века. Название это происходит от слова «веро» — «правда». Это оперы Масканьи, Леонкавалло, Чилеа, Джордано.
Русский критик Амфитеатров, присутствовавший на спектакле в «Ла Скала», прозорливо заметил, что огромный, исполинский успех «Бориса Годунова» с участием Шаляпина означал нечто большее, нежели гром аплодисментов и бесконечные вызовы. Смысл события в том, утверждал он, что лучший лирический театр Европы внимал музыке Мусоргского с таким благоговением, с каким Колумб впервые смотрел на берега открытого им континента.
«Чрез Мусоргского, продолжал рецензент, вошла теперь в Европу и стала на первенствующее место русская школа и почтительно преклонились пред нею все музыкальные школы и веяния века...»
Не обошлось и без курьезов. Партию Пимена в «Ла Скала» пел прекрасный итальянский бас Чирино. Ему очень нравились и опера и Шаляпин.
Но,— говорил он,— жаль, что у Шаляпина голос хуже моего! Я, например, могу взять не только верхнее соль, но и ля бемоль. Если б я играл Бориса, пожалуй, у меня эта роль вышла бы лучше. В сущности — игра не так уж сложна, а пел бы я красивее.
Шаляпин не возражал. Он охотно рассказывал своему партнеру-сопернику о роли Бориса, учил его ходить «по-царски», гримироваться. Закончив гастроли, русский певец оставил итальянскому басу свои парики, бороду и усы.
Я с удовольствием подарил бы тебе и голову мою,— шутил Шаляпин,— но — она необходима мне!
Через год Федор Шаляпин снова оказался в Милане. На одной из центральных улиц он увидел Чирино, который, натыкаясь на лошадей и экипажи, бежал ему навстречу.
Бон джорно, амико Шаляпине! Добрый день, дружище Шаляпин! — кричал он по-итальянски. Подбежав к русскому коллеге, горячо расцеловал его.
Почему такая экзальтация? — удивился Шаляпин.
Почему?! — кричал Чирино.— А потому, что я понял, какой ты артист! Я играл Бориса и — провалился! Сам знаю, что играл ужасно! Все, что казалось мне таким легким у тебя, представляет непобедимые трудности. Грим, парики — ах, все это чепуха! Я рад сказать и должен сказать, что ты — артист!
Да, Шаляпин был артистом — великим артистом!
Как же он поднялся до таких высот мастерства, что, вроде бы ничего не делая на сцене особенного, потрясал зрителей своим исполнением?
Поначалу, кроме красивого голоса и выгодной сценической внешности, Шаляпин ничем не выделялся среди других оперных певцов. Играл неумело. И образования у него не было почти никакого.
Но у Шаляпина был талант, большие природные способности, которые он неустанным трудом сумел обработать так, как ювелир гранит драгоценные камни. Певец постоянно стремился к совершенству в своем искусстве. Он по крохам собирал все, что ему было необходимо для творчества. Артист многое видел. Умел наблюдать жизнь, читал массу книг. Встречался с выдающимися людьми. По выражению Станиславского, он буквально «жрал знания».
Счастливый случай свел молодого Шаляпина, скитавшегося по Руси, с бывшим тенором Большого театра Дмитрием Усатовым. Это было в 1893 году, в Тифлисе. Полуголодный, оборванный, пришел Шаляпин к Усатову. Тот был человеком исключительной доброты, влюбленным в русскую оперу. Прослушав молодого человека, он сказал:
Оставайтесь здесь и учитесь у меня. Денег за учение я не возьму.
На занятиях учитель был строг, очень строг. Если голос ученика начинал слабеть, наотмашь бил его в грудь, крича:
Опирайте, черт вас возьми! Опирайте звук на дыхание!
Как и все другие педагоги, Усатов учил технике пения, посвящал во все тонкости вокала. Это умение необходимо будущему певцу. Но Усатов учил большему, нежели технике извлечения звука. Он приобщал своих воспитанников к искусству оперного театра. Шаляпин всегда вспоминал его уроки с благодарностью:
«Он пробудил во мне первые серьезные мысли о театре, научил чувствовать характер различных музыкальных произведений, утончил мой вкус и — что я в течение всей моей карьеры считал и до сих пор считаю самым драгоценным — наглядно обучил музыкальному выражению исполняемых пьес».
Усатов говорил своим ученикам:
Послушайте Мусоргского. Этот композитор музыкальными средствами психологически изображает каждого из своих персонажей. Вот у Мусоргского в «Борисе Годунове» два голоса в хоре, две коротеньких, как будто незначительных, музыкальных фразы.
Один голос: «Митюх, а Митюх, чево орем?»
Митюх отвечает: «Вона, почем я знаю!»
Усатов подошел к роялю, выразительно спел эти реплики, а потом снова обратился к ученикам:
И в музыкальном изображении вы ясно и определенно видите физиономии этих двух парней. Вы видите: один из них — резонер с красным носом, любящий выпить и имеющий сипловатый голос, а в другом вы чувствуете простака.
Что-то необыкновенно близкое, родное ощущал Шаляпин в том, что показывал Усатов из Мусоргского. Все это, вспоминал молодой певец, «ударяло меня по душе со странной силой».
Когда Шаляпин в 1894 году попал в Петербург, он близко сошелся с замечательным русским трагиком Мамонтом Дальским. Это был актер огромного дарования, кумир молодежи, поражавший мощью темперамента и умной трактовкой своих ролей. Современники вспоминали, что, встретив Шаляпина, Дальский чутьем понял скрытую громаду талантища этого неуклюжего верзилы — скромного, застенчивого, голубоглазого Феди Шаляпина и с первых его шагов принимал в нем отцовское участие.
Дальский учил певца слышать слово, понимать смысл роли.
Чуют прав-в-ду!..— горланил Шаляпин начало арии Сусанина из оперы Глинки.
Болван! Дубина! — сердился Дальский.— Чего вопишь! Все вы, оперные басы, дубы порядочные. Чу-ют!.. Пойми... чуют! Разве ревом можно чуять?
Ну, а как, Мамонт Викторович? — виновато спрашивал певец.
Чу-ют — тихо. Чуют,— грозя пальцем, декламировал трагик.— Понимаешь? Чу-ю-ют!..— показывал он, напевая своим хриплым, но необычайно приятным голосом,— Чу-у-ют!.. А потом разверни на «правде», пра-в-вду — всей ширью... Вот это я понимаю, а то одна чушь — только сплошной вой.
Шаляпину было 22 года, когда он стал солистом Мариинского театра в Петербурге. Но на императорской сцене его талант не был оценен по достоинству. Петь молодому артисту давали мало, да и то во второстепенных партиях. На Шаляпине совсем было поставили крест чиновники от искусства, считая артистом посредственным, не имеющим перспективы. Лишь в конце первого сезона певцу удалось выступить в роли Мельника в опере «Русалка» Даргомыжского. Помог бас Корякин. Зная о желании Шаляпина спеть Мельника, он сказался больным. Дублера у него не было. Пришлось дирекции императорских театров скрепя сердце разрешить Шаляпину выйти в этой партии.
Когда Шаляпин появился в третьем акте сумасшедшим стариком, все были потрясены — и его голосом и игрой. Однако первый акт прошел бледно. Шаляпин жаловался Дальскому:
Мне кажется, что это — не моя роль. Не получается у меня Мельник... Даже знаменитую арию из первого акта «Ох, то-то все вы, девки молодые» публика встретила холодно...
У вас, оперных артистов, всегда так. Как только роль требует проявления какого-нибудь характера, она начинает вам не подходить. Тебе не подходит роль Мельника, а я думаю, что ты не подходишь как следует к роли. Прочти-ка...
Что прочесть? «Русалку» Пушкина?
Прочти текст роли, как ее у вас поют. Вот хотя бы эту первую арию твою, на которую ты жалуешься.
Шаляпин прочел. Прочел правильно, соблюдая все логические ударения — с точками и запятыми, стараясь что-то сыграть.
Интонация твоего Мельника фальшивая,— подметил Дальский,— вот в чем секрет. Наставления и укоры, которые Мельник делает своей дочери, ты говоришь тоном мелкого лавочника, а Мельник — степенный мужик, собственник мельницы и угодьев. Ты неверно понимаешь характер: это не вертлявый, бойкий мужичонка, а, повторяю, мужик солидный, степенный.
Вспоминая этот урок, Шаляпин писал впоследствии:
«Как иголкой, насквозь прокололо меня замечание Дальского. Я сразу понял всю фальшь моей интонации, покраснел от стыда, но в то же время обрадовался тому, что Дальский сказал слово, созвучное моему смутному настроению. Интонация, окраска слова — вот оно что!.. В правильности интонации, в окраске слова и фразы — вся сила пения...»
Артист все больше укреплялся в мысли, что в опере надо не только иметь прекрасный голос и уметь управлять им, но необходимо петь осмысленно. И не только петь, но и превосходно играть. Нужно создавать живые образы.
Освоив уроки больших драматических артистов — Дальского, Давыдова, Юрьева,— певец создал из роли Мельника шедевр.

Что за мельник? Говорят тебе:
Я — ворон, ворон, а не мельник.

«Это было изумительно, потрясающе! — восклицал известный музыкальный критик Старк.— В этой сцене мы впервые увидели, с каким артистом имеем дело».
Молодой певец получил от дирекции императорских театров предложение подготовить к будущему сезону ответственную партию Олоферна в опере «Юдифь» Серова.
Но Шаляпин, несмотря на первые успехи, чувствовал себя в Мариинском театре очень неуютно. Его поражало бездушие чиновных начальников. Артисты должны были перед ними вытягиваться, как солдаты. Не удовлетворяло его и «лакированное убожество» спектаклей.



Федор Иванович Шаляпин. (1873-1938)
Рисунок Бориса Шаляпина.


Все было богато, пышно; певцы и певицы исполняли свои партии хорошими, звучными голосами, эффектно жестикулировали, носили дорогие костюмы, а все было «как-то мертво или игрушечно-приторно».
Когда же молодой артист пробовал вносить что-то новое в свои роли, ему полупрезрительно советовали:
Перестань чудить и служи скромно. Играй так, как до тебя играли!
Шаляпин был связан по рукам и ногам контрактом и уже не очень гордился званием солиста императорских театров. К тому же дирекция не жаловала русскую оперу, столь дорогую сердцу молодого артиста. Вельможам чудилось, что от русской музыки пахнет кислыми щами и гречневой кашей.
Вот почему, получив от Саввы Ивановича Мамонтова, богатого мецената и одаренного художника, предложение перейти в его Частную оперу, Шаляпин сразу же согласился.
Частная опера гастролировала на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде. Молодой артист с первых же репетиций почувствовал разницу, как он говорил, между роскошным кладбищем императорского театра и этим ласковым зеленым полем с простыми душистыми цветами.
«Работа за кулисами шла дружно, незатейливо и весело,— вспоминал Шаляпин.— Всякий дружески советовал другому все, что мог со знанием дела посоветовать, сообща обсуждали, как лучше вести ту или другую сцену,— работа горела».
Мамонтов внимательно следил за ростом Шаляпина. На первом же прогоне «Ивана Сусанина», которым открывались гастроли в Нижнем Новгороде, из последних рядов партера раздался бас Мамонтова:
Федор Иванович, ведь Сусанин не был боярин!
Одной реплики было достаточно, чтобы Шаляпин понял, что играет не тот образ. Поначалу Сусанин у него был напыщен и величав, выхаживал по сцене, как пава («Характер важный», — требовал Глинка). Но ведь это же простой костромской крестьянин. Чем он неприметнее и скромнее, тем величественнее будет выглядеть его подвиг, совершенный из любви к родине.
Мамонтов окружил Шаляпина интересными людьми, большими художниками. Они помогали ему обдумывать роли, обучали, воспитывали, развивали его вкус.
Оказавшись с Частной оперой в Москве, Шаляпин встретился с такими живописцами, как Коровин, Серов, Левитан, Васнецов, Поленов. Присмотревшись к их полотнам, артист понял, что такое настоящее искусство и что только внешне походит на искусство.
Протокольная правда никому не нужна,— говорил Левитан.— Важна ваша песня, в которой вы поете лесную или садовую тропинку.
Я понял,— пришел к выводу Шаляпин,— что не нужно копировать предметы и усердно их раскрашивать, чтобы они казались возможно более эффектными,— это не искусство. Понял я, что во всяком искусстве важнее всего чувство и дух — тот глагол, которым пророку было поведено жечь сердца людей... Художественная правда бесповоротно уже сделалась моим идеалом в искусстве.
Буквально за несколько месяцев в Москве Шаляпин вырос неузнаваемо. Мамонтов дал певцу полную свободу.
Феденька,— сказал он,— вы можете делать в этом театре все, что хотите!
Образы, созданные артистом в Частной опере, поражали мощным дыханием жизни. Такого Мельника, Сусанина, Мефистофеля, Вязьминского в «Опричнике» Чайковского, Варяжского гостя, Досифея в «Хованщине», Бориса Годунова, Ивана Грозного любители оперы никогда еще не видывали на музыкальной сцене. Шаляпин умел одной только фразой, спетой просто, без ложной патетики, потрясти слушателей, единым жестом приковать внимание зрителей.
В феврале 1898 года Мамонтовский театр приехал на гастроли в Петербург. Столичные меломаны не могли поверить, что это — тот Шаляпин, которому пришлось уйти с мариинской сцены, ибо он оказался для императорского театра не нужным. Особенно поразил Грозный в «Псковитянке» Римского-Корсакова.
Владимир Васильевич Стасов выступил с восторженной статьей:
«Как Собинин в опере Глинки, я восклицаю: «Радость безмерная!» Великое счастье на нас с неба упало. Новый великий талант народился... Передо мной явился вчера Иван Грозный... Какой это был бесконечный ряд чудных картин! Как голос его выгибался, послушно и талантливо, для выражения бесконечно все новых и новых душевных мотивов!.. И как все это являлось у него естественно, просто и поразительно!.. Какой великий артист!»
Роль Грозного далась Шаляпину после воистину подвижнического труда.
Я не спал ночей,— вспоминал артист.— Читал книги, смотрел в галереях и частных коллекциях портреты царя Ивана, смотрел картины на темы, связанные с его жизнью. Я выучил роль назубок и начал репетировать. Репетирую старательно, усердно — увы, ничего не выходит. Скучно. Как ни кручу — толку никакого. Сначала я нервничал, злился, грубо отвечал режиссеру и товарищам на вопросы, относящиеся к роли, а кончил тем, что разорвал клавир на куски, ушел в уборную и буквально зарыдал.
Мамонтов пришел узнать, в чем дело.
Не выходит роль — от самой первой фразы до последней.
А ну-ка,— предложил Савва Иванович,— начните-ка еще раз сначала.
Первая фраза, с какой Грозный появляется на сцене, звучит так: «Войти аль нет?»
Царь приехал в Псков, чтобы искоренить дух вольности в мятежном городе. Он возникает на пороге избы псковского наместника боярина Токмакова, и зритель должен сразу почувствовать, что появился грозный царь — деспот, готовый сокрушить все на своем пути.
Произношу фразу: «Войти аль нет?» — продолжает Шаляпин.— Тяжелой гуттаперкой валится она у моих ног, дальше не идет. И так весь акт — скучно и тускло.
Мамонтов послушал-послушал и, как бы мимоходом, заметил:
Хитряга и ханжа у вас в Иване есть, а вот Грозного нет.
Замечание Мамонтова, как молнией, осветило роль.
Интонация фальшивая! — догадался Шаляпин.— Первая фраза: «Войти аль нет?» —звучит у меня ехидно, ханжески, саркастически, зло. Но это только морщинки роли, только оттенки лица, но не самое лицо... Могучим, грозным, жестоко-издевательским голосом, как удар железным посохом, бросил я мой вопрос, свирепо озирая комнату. И сразу же все кругом задрожало и ожило...
Опера «Псковитянка» Римского-Корсакова была для того времени произведением революционным. Она раскрывала трагедию народа, оказавшегося под властью изверга, именуемого помазанником божьим. Мутный взор царя так и ищет новых жертв — кого бы схватить, скрутить, связать, заковать в кандалы или послать на плаху.
Единственно, что человеческого осталось у Ивана Грозного — это любовь к дочери Ольге, неожиданно найденной в Пскове. Когда-то в молодости посетив этот город, царь влюбился в боярыню Шелогу. Прошли годы. Девочка, родившаяся после этой встречи, стала взрослой. Иван Грозный узнал в ней свою дочь. Но радость, охватившая его, оказалась недолгой. Ольгу убивает шальная пуля. Ее тело приносят царю. Иноземный врач не в силах вернуть ее к жизни — он отказывается выступать в роли господа бога. Грозный, как утопающий, хватающийся за соломинку, бросается к чудотворной иконе, неистово крестится. Но и от бога помощи нет. Царь хватает молитвенник, пытаясь намусоленным пальцем найти нужную страницу. Все тщетно. Ольга мертва. С ужасным стоном падает грозный царь возле тела дочери, точно раздавленный хищный зверь.
Шаляпин был поистине велик в этой сцене. Зрители долго не отпускали его, потрясенные гениальной игрой и необыкновенным голосом артиста.
На гастролях в Петербурге Шаляпин сблизился с Горьким, Глазуновым, Римским-Корсаковым, часто бывал у Стасова.
Эх, Владимир Васильевич,— вздыхал артист,— если б я слышал в жизни столько, сколько вы!
А на что вам? — поинтересовался Стасов.
Да вот не знаешь, за кого уцепиться, когда делаешь новую роль. Например, Фарлаф из «Руслана и Людмилы» Глинки... Вы вот Осипа Афанасьевича Петрова слышали?
Слышал, и это было очень хорошо, но...
Что «но», Владимир Васильевич?
Надо всегда думать, что сделаешь лучше, чем до нас делали.
Знаете, стыдно, а я так вот и думал, да только надо на вас проверить.
Ну-ка, покажите.
Хочу я так. Не вбегает Фарлаф на сцену. Можно?
Ну, почему же нельзя.
Фарлаф лежит во рву, то есть я лежу, и убедил себя, что давно лежу, и вылезти страшно, ой, как страшно! И когда занавес пошел,— на сцене ни-ни, ни души, и вдруг из рва часть трусливой, испуганной морды, еще и еще, и вдруг вся голова, а затем — сам целиком, вот вытянулся...
Шаляпин притаился за спинкой кресла, и через секунду оттуда показалась уморительная морда «храброго» витязя, напугавшего самого себя.
Я весь дрожу,— запел Шаляпин,— и если бы не ров, куда я спрятался поспешно...
В пении появились еле уловимые интонации, передающие трусость этого рыцаря без страха и упрека — этакого верзилы с душой зайчишки.
Стасов обнял артиста:
Ну, это бесконечно умнее, тоньше и вкуснее, чем у Петрова...
Многое воспринял Шаляпин от выдающихся людей, окружавших его.
Но главным его учителем была жизнь. Все увиденное и услышанное он пропускал через себя, находя свое собственное решение роли. Он повторял, что никакая работа не будет плодотворной, если в ее основе не лежит идеальный принцип.
«В основу моей работы над собою я положил борьбу с пустым блеском, заменяющим внутреннюю ясность, с надуманной сложностью, убивающей прекрасную простоту, с ходульной эффектностью, уродующей величие... Можно по-разному понимать, что такое красота... Но о том, что такое правда чувства, спорить нельзя. Она очевидна и осязаема. Двух правд чувства не бывает. Единственно правильным путем к красоте я поэтому признал для себя — правду».
Не силой звука потрясал Шаляпин — голос у него не был, что называется, стенобитным — отнюдь нет. Артист покорял искренностью чувства, неповторимостью интонации в каждой фразе, а главное — полным перевоплощением в образ. Он старался раскрыть глубину каждой роли, ее своеобразие. Все средства вокальной и актерской выразительности он применял для этой цели.
Шаляпин преображался в каждой роли — и внутренне и внешне. Фотографии певцов в разных ролях — это обычно маски. Портреты Шаляпина — это художественная галерея живых людей. Мельник, Борис, Грозный, Ерёмка, Варлаам, Кончак, Досифей, Мефистофель, Филипп, дон Базилио, Сальери, Олоферн, Дон Кихот — даже глазам своим не веришь, что все эти столь непохожие друг на друга образы — всё тот же великий Шаляпин.



Шаляпин в роли Мефистофеля в опере Гуно «Фауст».

 



Горький у Шаляпина.
Гравюра М.И.Полякова.

 



Дирижирует Артуро Тосканини. С этим великим музыкантом Шаляпин встретился во время первых зарубежных гастролей в «Ла Скала», в 1901 году.

 



Сцена из оперы Римского-Корсакова «Псковитянка».
Иван Грозный — Ф. Шаляпин, Ольга — В. Эберле. 1896 г.

 


Шаляпин в партии Ивана Грозного.

 



Шаляпин в партии Дон Кихота в опере Массне «Дон Кихот».

К сожалению, кинематограф в то время делал первые шаги. Он был немым, и мы не можем сейчас увидеть и услышать Шаляпина на экране, как, скажем, Александра Пирогова в фильме-опере «Борис Годунов». Сохранился лишь один эпизод из «Псковитянки», снятый с Шаляпиным: сцена смерти Ольги. Однако, оказавшись вне привычных для себя условий оперной сцены, не имея возможности петь, артист вынужден был преувеличенно жестикулировать и, что называется, рвать страсть в клочки. Сцена из оперы, пересенная на немую пленку неумелой рукой, лишь портит впечатление. Лучше читать воспоминания современников Шаляпина о его игре, о созданных им образах, слушать грамзаписи великого певца.
Леонид Андреев писал в пору расцвета Шаляпина:
«Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо-подвижное, чисто русское лицо, — и странные превращения происходят на моих глазах... Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель, со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю я... настоящий дьявол, от которого веет ужасом.
Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягко очерченное, смышленое мужицкое лицо — и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса... Красивое, сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и воля и слабое человеческое сердце. А за Борисом — злобно шипящий царь Иван, такой хитрый, такой умный, такой злой и несчастный, а еще дальше — сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства и, наконец, создание последних дней— Ерёмка (в опере «Вражья сила» Серова). Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: «А я куму помогу-могу-могу...»? Зловещей таинственности этой простой песенки, всего дьявольского богатства ее оттенков нельзя передать простою речью».
После Шаляпина странно было встречать в опере певцов, которые только красиво пели. Великий артист как бы открыл людям глаза на исполнение опер. Даже итальянские певцы, что прежде почти совершенно не заботились о создании образа, поняли: в оперном спектакле мало быть безупречными вокалистами, надо думать и об актерской игре.
«Я разделяю широко бытующую сегодня точку зрения в музыкальном мире — сплав драматического дарования с вокальным,— утверждала замечательная певица Мария Каллас. — Певец должен еще до выхода на сцену тщательно изучить роль, отработать ее вокально и сценически.
Я слышала, что Шаляпин тоже так готовил свои партии: он работал над ролью сразу — в каждой новой фразе, в каждой ноте уже жил образ».
Открытия Станиславского и Немировича-Данченко в оперном театре, достижения немецкого режиссера Вальтера Фельзенштейна и советского постановщика Бориса Покровского развили заветы, оставленные Шаляпиным. Достойными продолжателями традиций русского гения оказались болгарские басы Николай Гяуров и Борис Христов, наши певцы Александр Пирогов и Марк Рейзен, Иван Петров и Александр Огнивцев, Александр Ведерников и Евгений Нестеренко. Выступая в партиях шаляпинского репертуара, они не копировали его исполнение, а вносили в роли что-то свое, иное, неожиданное.
В истории театра бывали случаи, когда некоторые певцы подражали Шаляпину настолько старательно, что пытались повторить все его интонации, движения, грим — каждую черточку его поведения в той или иной роли.
Все хорошо,— говорил в таких случаях Шаляпин,— но запаха цветка нет... Все сделано, все выписано, нарисовано — а не то. Цветок-то отсутствует...
Копиисты, пытавшиеся слепо подражать великому артисту, не могли передать этот «запах цветка» — неуловимые тонкости, присущие только Шаляпину.
В опере надо петь, как говорят,— подчеркивал он.— Впоследствии я заметил, что артисты, желавшие подражать мне, не понимают меня. Они не пели, как говорят, а говорили, как поют.
Эта особая манера нения — своеобразное «оказывание», идущее от древних исполнителей былин, — вообще присуща русской вокальной школе. «Народные семена» позволяют нашим певцам передавать запах разнотравья русских полей, пропитывающий отечественные оперы. Зарубежным исполнителям достичь этого, как правило, не удается.
Федор Шаляпин первым из русских певцов сумел национальные особенности нашего отечественного вокала сделать достоянием всего человечества.
«Такие люди, каков он,— восхищался А. М. Горький,— являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ!»

Комментарии   

 
0 #1 Таня____ 08.02.2014 19:48
Билеты на оперу Евгений Онегин в Большом театре на сайте:
http://luckytickets.ru
 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования