Общение

Сейчас 688 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

И. А. Гончаров

Обломов

Отрывок из сценической композиции М. Волобринского и Р. Рубинштейна

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Обломов Илья Ильич.
Тарантьев Михей Андреевич, знакомый Обломова.
Пенкин, литератор.
Захар, слуга Обломова.

Комната Обломова. На постели лежит Обломов.
Часы бьют два раза. Входит Захар.

Захар. Спит, надо будить. (Кашляет.) Илья Ильич! А Илья Ильич! Эк спит-то! Словно каменщик. Илья Ильич! Вставайте, пора.

Обломов что-то промычал, но не проснулся.

Вставайте же, Илья Ильич! Что это за срам!
Ответа нет.

Илья Ильич! (Трогает за плечо Обломова.)
Обломов (открыл один глаз). Кто тут?
Захар. Да я. Вставайте.
Обломов. Поди прочь! (Погрузился опять в сон; похрапывает.)

Захар тянет Обломова за полу.

(Вдруг открыл оба глаза.) Чего тебе?
Захар. Вы велели разбудить себя.
Обломов. Ну, знаю. Ты исполнил свою обязанность и пошел прочь! Остальное касается до меня.
Захар. Не пойду. (Опять трясет за рукав Обломова.)
Обломов. Ну ж, не трогай! (Опять уткнулся в подушку и начал храпеть.)
Захар. Нельзя, Илья Ильич, я бы рад-радехонек, да никак нельзя!
Обломов. Ну сделай такую милость, не мешай!
Захар. Да, сделай вам милость, а после сами же будете гневаться, что не разбудил.
Обломов. Ах ты Боже мой! Что за человек! Ну дай хоть минутку соснуть! Ну что это такое, одна минута? Я сам знаю...
(Смолк, внезапно пораженный сном.)
Захар. Знаешь ты дрыхнуть! Вишь дрыхнет, словно чурбан осиновый! Зачем ты на свет-то божий родился?! (Вдруг закричал.) Да вставай же ты! — говорят тебе...
Обломов. Что? Что?
Захар. Что, мол, сударь, не встаете?
Обломов. Нет, ты как сказал-то, а? Как ты смеешь так, а?
Захар. Как?
Обломов. Грубо говорить?
Захар. Это вам во сне померещилось... Ей-богу, во сне.
Обломов. Ты думаешь, я сплю? Я не сплю, я все слышу... (Опять уснул.)
Захар. Ну, ах ты, головушка. Что лежишь, как колода? Ведь на тебя смотреть тошно. Поглядите, добрые люди! (Вдруг испуганным голосом.) Вставайте, вставайте! Илья Ильич! Посмотрите-ка, что вокруг вас делается.
Обломов (быстро поднял голову, поглядел кругом и опять лег с глубоким вздохом). Оставь меня в покое! Я велел тебе будить меня, а теперь отменяю приказание, слышишь ли? Я сам проснусь, когда мне вздумается.
Захар (кричит и тянет Обломова за рукав и полу халата). Вставайте, вставайте!
Обломов (вдруг неожиданно вскочил на ноги и ринулся на Захара). Постой же, вот я тебя выучу, как тревожить барина, если он почивать хочет!

Захар со всех ног бросился от него, но на третьем шагу Обломов отрезвился ото сна и начал потягиваться. Потом повернулся к кровати и опять улегся.

Что же это я в самом деле! Надо совесть знать. (Кричит.) Захар!

Входит Захар. Войдя, он долго стоит молча. Наконец кашляет.

Что ты?
Захар. Ведь вы звали?
Обломов. Звал? Зачем же это я звал — не помню. (Потягиваясь.) Поди пока к себе, а я вспомню.

Захар уходит.

(Поворачивается на другой бок и потягивается, зевая.) Ну, полно лежать! Надо же встать... А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. Захар!

За дверью сильное ворчание, затем дверь отворяется, и лениво входит Захар. Он останавливается у кровати. Обломов, посмотрев на него, отворачивается. Захар идет к двери.

Куда же ты?
Захар. Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром?
Обломов. А у тебя разве ноги отсохли, что ты не можешь постоять? Ты видишь, я озабочен, так и подожди! Не належался еще там? Сыщи письмо, что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел?
Захар. Какое письмо? Я никакого письма не видал.
Обломов. Ты же от почтальона принял его!
Захар. Куда ж его положили — почему мне знать? Все теряете! (Ищет, похлопывая руками по разным вещам, лежащим на столе. Внезапно заметив письмо.) Да вот оно, под вами! — вон торчит, сами лежите на нем!
Обломов (рассердясь). А ты посмотри, что у тебя в комнате делается! Беспорядок, пыли-то, грязи сколько! Боже мой! Вон, вон, погляди, в углах-то! Ничего ты не делаешь!
Захар. Уж коли я ничего не делаю... стараюсь, жизни не жалею... Вон, вон — все подметено, прибрано, словно к свадьбе... Чего еще?
Обломов. А это что? (Указывает на стены и потолок.) А это? А это? (Указывает на брошенное полотенце и тарелку с хлебом.)
Захар. Ну, это, пожалуй, уберу.
Обломов. А пыль по стенам, а паутина?
Захар. Это я к святой неделе убираю: тогда образа чищу и паутину снимаю...
Обломов. А книги, картины обмести?..
Захар. Книги и картины перед рождеством.
Обломов. Понимаешь ли ты, что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!
Захар. У меня и блохи есть!
Обломов. Разве это хорошо? Ведь это гадость!
Захар. Чем же я виноват, что клопы на свете есть? Разве я их выдумал?
Обломов. Как же у других не бывает ни моли, ни клопов?
Захар (уверенно). Этого не бывает. За всяким клопом не усмотришь, в щелку к нему не влезешь. Да и что за спанье без клопа!
Обломов. Ты мети, выбирай сор из углов — и не будет ничего!
Захар. Уберешь, а завтра опять наберется.
Обломов. А наберется, так опять вымети.
Захар. Как это? Всякий день перебирай все углы? Да что ж это за жизнь? Уж лучше богу душу отдать!
Обломов. Отчего ж у других чисто? Ты убирай получше!.. Ну, я полежу еще, а ты ступай себе...

Захар хочет уйти, часы бьют один раз.

Что это? О, а я еще не вставал! Захар, умыться готово?
Захар. Готово давно! Чего вы не встаете?
Обломов. Что ж ты не скажешь, что готово? Я бы уже и встал давно. Мне надо заниматься, я сяду писать. (Кряхтя, приподнимается на постели, чтобы встать.)
Захар. Я забыл вам сказать. Давеча, как вы еще почивали, управляющий дворника прислал, что непременно надо съехать... квартира нужна: через две недели рабочие придут, ломать всё будут... «Съезжайте, говорит, завтра или послезавтра... Нам нужно квартиру переделывать к свадьбе хозяйского сына».
Обломов. Ах ты Боже мой! Ведь есть же такие ослы, что женятся!
Захар. Вы бы написали, сударь, к хозяину, так, может быть, он бы вас не тронул.
Обломов. Ну хорошо, как встану, напишу... Ты ступай к себе, а я подумаю. Ничего ты не умеешь сделать, обо всем мне надо самому похлопотать!

Раздается звонок.

Уж кто-то и пришел! А я еще не вставал — срам, да и только! Кто бы это так рано? (С любопытством глядит на двери.)

Входит Пенкин, худощавый черненький господин.

Пенкин. Здравствуйте, Илья Ильич!
Обломов. Здравствуйте, Пенкин. Не подходите, не подходите: вы с холода.
Пенкин. Ах вы, чудак! Всё лежите?
Обломов. А отчего я не встаю так долго? Ведь я вот лежу все да думаю, как мне выпутаться из беды.
Пенкин. Что такое?
Обломов. С квартиры гонят, а ведь я восемь лет здесь живу. Где сыщешь другую этакую? Квартира сухая, теплая, в доме смирно. Обокрали всего один раз! Вон потолок, кажется, и непрочен: штукатурка совсем отстала, а все еще не валится.
Пенкин. Ну, и как же вы полагаете: съехать или оставаться?
Обломов. Никак не полагаю, мне и думать-то об этом не хочется. Пусть Захар что-нибудь придумает... А вы откуда?
Пенкин. Из книжной лавки: ходил узнать — не вышли ли журналы. Умоляю вас, прочтите одну вещь: готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине». Я не могу вам сказать, кто автор,— это еще секрет.
Обломов. Что ж там такое?
Пенкин. В ней, как на суд, созваны автором и слабый, но прочный вельможа, и целый ряд обманывающих его взяточников, и все разряды павших женщин разобраны... с поразительной, животрепещущей верностью... тут все!
Обломов. Нет, не все! (Вдруг воспламенившись.) Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь! Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, протяните руку падшему человеку, чтобы поднять его, а не глумитесь. Изображают вора, падшую женщину — человека-то забывают или не умеют изобразить. Человека, человека давайте мне... Любите его...
Пенкин. Вон куда хватили!

Обломов смолкает и, постояв минуту, зевает и медленно ложится на диван. Пауза.

Однако мне пора. А я, знаете, зачем пришел к вам? Я хотел предложить вам ехать в Екатерингоф, на гулянье, у меня коляска.
Обломов. Нет, нездоровится. (Прикрываясь одеялом.) Сырости боюсь. И чего я там не видел?
Пенкин. Ну, тогда я пойду. А вечером писать надо. Всю ночь писать буду, а утром — чем свет,— в типографию отсылать. До свидания.
Обломов. До свидания, Пенкин.

Пенкин уходит. Обломов остается один.

Ночью писать... Когда же спать-то? Всё писать, тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться... Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный! А я вот лежу без забот. Хорошо! Хотя... А письмо старосты, а квартира?

Звонок.

Голос Тарантьева. Дома?
Голос Захара. Куда об эту пору идти?

Входит Тарантьев.

Тарантьев. Здравствуй, земляк. (Протягивает руку Обломову.) Что ты это лежишь, как колода?
Обломов. Не подходи, не подходи: ты с холода!
Тарантьев. Вот еще что выдумал, с холода! Ну, ну, бери руку, коли дают! Скоро три часа, а он валяется! (Хочет приподнять Обломова, но тот, предупредив его, опускает быстро ноги.)
Обломов. Я сам хотел сейчас вставать. (Зевает.)
Тарантьев. Знаю я, как ты встаешь: ты бы тут до обеда провалялся. Э-Э, Захар! Где ты там, старый дурак? Давай скорей одеваться барину.
Захар. А вы заведите-ка прежде своего Захара да и лайтесь тогда!
Тарантьев. Ну, еще разговаривать, образина! (Подняв ногу, чтобы сзади ударить Захара.)
Захар. Только вот троньте! Что это такое? Я уйду...
Обломов. Да полно тебе, Михей Андреевич, какой ты неугомонный. Ну что ты его трогаешь? Давай, Захар, что нужно! (Облокотись на Захара, нехотя переходит в большое кресло и опускается в него.)

Захар уходит.

Ты рано сегодня пришел, Михей Андреевич. (Зевает.)
Тарантьев. Я нарочно заранее пришел, чтобы узнать, какой обед. Ты все дрянью кормишь меня. Ну, мадера-то куплена?
Обломов. Не знаю, спроси у Захара, там, верно, есть вино.
Тарантьев. Это прежнее-то? Нет, изволь в английском магазине купить. Да постой, дай деньги, я мимо пойду и принесу.
Обломов (роется в ящике и вынимает десятирублевую бумажку). Мадера семь рублей стоит, а тут десять.
Тарантьев. Так дай все: там дадут сдачи, не бойся! (Выхватывает из рук Обломова ассигнацию, проворно прячет ее в карман.) Ну, я пойду, а к пяти часам буду. Прощай пока. (Надевает шляпу.)
Обломов. Постой, Михей Андреевич, мне надо кое о чем посоветоваться с тобой.
Тарантьев. Что еще там? Говори скорее: мне некогда.
Обломов. Да вот на меня два несчастья вдруг обрушились. С квартиры гонят.
Тарантьев. Видно, не платишь. И поделом!
Обломов. Поди ты! Я всегда вперед отдаю! Научи, что делать. Ты человек практический...
Тарантьев. А шампанское будет?..
Обломов. Пожалуй, если совет стоит...
Тарантьев. Вот что: завтра же изволь переезжать на квартиру.
Обломов. Э! Что придумал! Это я и сам знаю...
Тарантьев. Постой, не перебивай! Завтра переезжай па квартиру к моей куме, на Выборгскую сторону...
Обломов. Это что за новости? На Выборгскую сторону? Там скука, пустота, никого нет.
Тарантьев. Врешь! Там кума моя живет, у ней свой дом. Она женщина благородная, вдова, с двумя детьми, с ней живет холостой брат: голова, нас с тобой за пояс заткнет!
Обломов. Да что ж мне до всего этого за дело? Я туда не перееду. Тут от всего близко... центр города.
Тарантьев. Что-о? На кой черт тебе этот центр, позволь спросить?
Обломов. Ну, как зачем? Мало ли зачем!
Тарантьев. Видишь, и сам не знаешь! Что тут размышлять? Переезжай-ка, да и конец! Я сейчас иду к куме и скажу ей... (Идет к двери.)
Обломов. Постой, постой! Куда ты? У меня еще есть дело поважнее. Посмотри, какое я письмо от старосты получил. Вот, вот, послушай... Он пишет, что мужики разбегаются... засуха... (Читает вслух.) «В недоимках недоборы, и нынешний год доходу будет тысячи две помене...» Ну, что делать? Что ты скажешь?
Тарантьев. Староста твой мошенник, вот что я тебе скажу, а ты веришь ему, разиня рот. Видишь, какую песню поет! Врет, все врет!
Обломов. Не может быть, он даже передает в письме все так натурально...
Тарантьев. Да все мошенники натурально пишут — это уж ты мне поверь!
Обломов. Что же делать с ним?
Тарантьев. Ступай в деревню сам, пробудь там лето, а осенью прямо на новую квартиру и приезжай.
Обломов (недовольно). На новую квартиру, в деревню самому! Какие ты всё отчаянные меры предлагаешь, нет чтобы избегнуть крайностей. Как с квартиры не съезжать и в деревню не ехать, и чтоб дело сделалось... Ох, хотя бы Штольц поскорее приехал!.. Пишет, что скоро будет, а сам черт знает где мотается! Он бы все уладил!
Тарантьев. Нашел благодетеля! Немец проклятый, шельма продувная!..
Обломов (строго). Послушай, Михей Андреевич, я тебя просил бы быть воздержаннее на язык, особенно о близком мне человеке...
Тарантьев. О близком человеке! Что он тебе за родня такая?
Обломов. Ближе всякой родни: я вместе с ним рос, учился и не позволю дерзостей...
Тарантьев. А! Если ты меняешь меня на Штольца, так я к тебе больше ни ногой!
Обломов. А ты не сердись: вот если бы он был здесь, так он давно бы избавил меня от всяких хлопот, не спросив ни шампанского, ни денег.
Тарантьев. А! Ты попрекаешь меня! Так черт с тобою и с твоим шампанским! На вот, возьми свои деньги... Куда, бишь, я их положил? Вот совсем забыл, куда сунул, проклятые! (Роется в кармане.) Нет, не они! Куда это я их?
Обломов. Не трудись, не доставай! Я тебя не упрекаю... я... только прошу...
Тарантьев (прерывая его). Вот ужо он облупит тебя, так ты и будешь знать, как менять меня, земляка, русского человека, на бродягу какого-то... Ты мне скажи, зачем он шатается по чужим землям?
Обломов. Учиться хочет, все видеть, знать!
Тарантьев. Учиться! Мало еще учили его? Врет он, не верь ему. Кто из добрых людей учится? Врет он! Я слышал, он какую-то машину поехал смотреть да заказывать. Я бы его в острог...

Обломов хохочет.

Что зубы-то скалишь? Не правду, что ли, я говорю?
Обломов. Ну, оставим это! Ты иди с богом, куда хотел, а я постараюсь поскорей набросать на бумагу свой план преобразования деревни.

Тарантьев уходит. Обломов садится за стол. За сценой голоса со двора: «Картофеля!», «Песку, песку не надо ли?», «Уголья, уголья!», «Пожертвуйте, милосердные господа, на построение храма Господня!»

Ах, что это за жизнь! Какое безобразие этот столичный шум! (Встает из-за стола и ложится.) Лежать бы теперь на траве под деревом. А тут тебе на траву то обед, то завтрак принесет какая-нибудь краснощекая прислужница, с голыми и круглыми локтями и с загорелой шеей, потупляет, плутовка, взгляд и улыбается... Когда же настанет эта пора?..

Входит Захар.

Захар. Вы чего лежите-то опять? Пора умываться да писать. (Про себя.) И когда это он успел опять лечь-то? Проворен!
Обломов. Вот что, братец. (Зевает.) Там оставался у нас сыр... да дай мадеры, до обеда долго, так я позавтракаю немного. Захар. Где это он оставался? Не оставалось ничего... Обломов. Как не оставалось? Я очень хорошо помню: вог какой кусок был...
Захар. Нету, нету! Никакого куска не было.
Обломов. Ну так принеси, что есть.

Захар уходит. Затем, отворив дверь подносом, который держит в обеих руках, входит в комнату и хочет ногой притворить дверь, но, промахнувшись, ударяет по пустому месту. Рюмка падает, вместе с нею пробка от графина и булка.

Ни шагу без этого! Ну, хоть подними же, что уронил, а он еще стоит да любуется!

Захар с подносом в руках наклоняется поднять булку, но, присев, вдруг видит, что обе руки заняты и поднять нечем.

Захар. О, чтоб вам пусто было, проклятые! Где это видано — завтракать перед самым обедом? (Поставив поднос, поднимает с пола булку, дует на нее и кладет на стол.)
Обломов садится завтракать.

Управляющий опять сейчас присылал. На будущей неделе велят съезжать.
Обломов. Какой ты ядовитый человек, Захар!
Захар. Вот, ядовитый! Что я за ядовитый?
Обломов. Как же не ядовитый! Ты отравляешь мне жизнь. Что ты ко мне пристаешь с квартирой?
Захар. Что же мне делать-то?
Обломов. А мне что делать?
Захар. Вы хотели ведь написать к домовому хозяину?
Обломов. Ну и напишу. Ты думаешь, что это дрова рубить? Тяп да ляп? Вон (поворачивает перо в чернильнице) и чернил-то нет! Как я стану писать?
Захар. А я вот сейчас квасом разведу. (Взял чернильницу, наливает квас.)
Обломов. Да, никак, и бумаги-то нет!

Захар, взяв с этажерки, подает ему пол-листа серой бумаги.

На этом разве можно писать? Ну, да подай сюда, я начерно напишу. (Сажает кляксу, комкает бумагу и швыряет ее на пол.) И не приставай больше с квартирой.
Захар. А что же управляющему сказать?
Обломов. Ты решил меня уморить, что ли? Я надоел тебе, а? Ну, говори же!
Захар. А я так думал, сударь, что... Отчего, мол, не переехать? Другие, мол, не хуже нас да переезжают, так и нам можно...
Обломов. Что, что? (Приподнимается с кресла.) Что ты сказал? Другие не хуже?! Вот до чего ты договорился! Я теперь буду знать, что я для тебя все равно, что «другой»! (Кланяется Захару.)
Захар. Помилуйте, Илья Ильич! Разве я равняю вас с кем-нибудь?
Обломов. С глаз долой! (Указывает рукой на дверь.) Я тебя видеть не могу! А! «Другие»! Хорош!

Захар со вздохом направляется к двери, но Обломов его удерживает.

Чувствуешь ли ты свой проступок?

Пауза.

Ты огорчил своего барина.
Захар. А чем же я огорчил вас, Илья Ильич?
Обломов. Чем? Да ты подумал, что такое «другой»? «Другой» — есть такой человек, который работает без устали, бегает, суетится, не поработает, так не поест.
Захар. Этаких немало!
Обломов. А я разве «другой»? Разве я мечусь, разве работаю? Кажется, подать, сделать за меня есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, слава Богу! Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все знаешь, видел, что я воспитан нежно, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще делом не занимался. Так как же у тебя достало духу равнять меня с другими?
Захар. Виноват, Илья Ильич. Это я по глупости, право, по глупости!
Обломов. Надеюсь, ты понял свой проступок! Ну, теперь иди с богом, а я прилягу немного: измучился совсем. Ты опусти шторы, может быть, я с часик и усну, а в половине пятого разбуди.

Захар укрывает Обломова одеялом и опускает шторы.

Захар (тихо). Леший этакий! Мастер жалкие-то слова говорить. Чтоб тебе пусто было! (Уходит.)
Обломов (один). А может быть, еще все уладится и вовсе не нужно будет переезжать. Авось обойдутся! А ведь я не умылся! Как же это так? Ничего и не сделал. Хотел изложить план на бумагу и не изложил, хозяину начал письмо и не кончил. Утро так и пропало! Что ж это такое? А другой бы все это сделал? Другой, другой... Что же это такое — другой?.. Ведь и я мог бы... это все... Отчего же я такой? И я бы так же... хотел... (зевает) сделать что- нибудь такое... Однако... Любопытно бы знать... отчего я... такой? (Засыпает.)

Часы громко тикают.

Занавес.

СОВЕТЫ ИСПОЛНИТЕЛЯМ

Прошло уже больше столетия со дня выхода в свет романа, написанного за три года до падения крепостного права, но, к сожалению, обломовщина как жизненная позиция людей, пережив породившие ее истоки, и по сей день порой встречается в нашем обществе.
Обломовщина — удобная философия жизни, когда отсутствует борьба за высокие идеалы, а все стремления человека направлены лишь на обеспечение личного душевного покоя.
Бичуя лень, халатность, бесхарактерность, Ленин говорил: «Россия проделала три революции, а все же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Достаточно посмотреть на нас, как мы заседаем, как мы работаем в комиссиях, чтобы сказать, что старый Обломов остался, и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел» !
Эти гневные и горькие слова очень точно характеризуют обломовщину не как историческое явление, а как мироощущение реально существующих сегодня людей. Оно проявляется в конкретных поступках, в отношении к обществу, и главное — к труду. Эти люди привыкли сносить, как пишет Гончаров, «любой труд как наказание, наложенное еще на отцов наших, но любить не могли, и где был случай, всегда от него избавлялись, находя это возможным и должным».
Исполнителю роли Обломова необходимо создать в себе этот обломовский внутренний мир, из которого, как из скорлупы, он выглядывает на окружающую его реальную жизнь. Но эта реальная жизнь постепенно к нему врывается, каждый раз принося новые беспокойства.
И Обломову, чтобы иметь право ничего не делать, приходится бороться, подчас очень активно, устраняя препятствия на пути к покою.
Да, Обломов ленив. Но его лень не просто результат безволия. Она возведена им в принцип жизни. Обломов честен. Но честность его тоже призвана оберегать его покой от угрызений совести. Например, чтобы иметь право на пассивность, на невмешательство в окружающую действительность, он убеждает себя, что мир не переделаешь и не стоит на это тратить силы. Этим рассуждением он хочет успокоить свою совесть.
Получив воспитание в сытой, полусонной Обломовке, Илья Ильич постепенно привык заботиться лишь о личном покое, собственном удовольствии, отвергая какие бы то ни было обязанности. А когда эти обязанности все-таки настигают его, он ими тяготится.
Во сне Обломов счастлив: он и в Обломовке, он и в грезах о будущей семейной идиллической жизни, а пробуждение означает возврат к реальности, к необходимости заниматься делами имения, письмом старосты, переездом, наконец умыванием и т. д. и т. д. Заботы, тревоги.
Желание уйти от волнений и житейских забот порождает и неразборчивость Обломова в знакомых. Жажда покоя рождает желание переложить на кого-нибудь свои обязанности. А на кого — Это его мало волнует, хотя бы на Тарантьева.
Имея в виду все вышесказанное, мы хотим предостеречь исполнителя роли Обломова от одной возможной ошибки. Дело в том, что, несмотря на пассивность и леность Ильи Ильича, ни в коем случае нельзя его играть как опустившегося «тупицу», некоего Митрофанушку. Гончаров наделяет своего героя многими прекрасными человеческими качествами. Обломов не только образован, но и несомненно умен. Только гибель такого человека, который, казалось бы, имел все возможности стать личностью, может вызывать горькую досаду. Именно благодаря этим качествам его не оставляют люди.
С этих позиций особенно интересна в данном отрывке сцена Обломова с Пенкиным. Илья Ильич мыслит шире и глубже своего собеседника. Мысли его человечны, идеи остры. Не случайно порыв Обломова вызывает у Пенкина восхищение: «Вон куда хвати-ли!» И, возможно, Пенкин, когда будет писать очередную статью, использует идеи Обломова. К сожалению, дальше умозрительных заключений и идей Обломов не идет. Он так же неожиданно сникает, как и загорается. Однако в эти моменты должен как бы приоткрываться в Обломове другой человек, тот, которым он мог бы быть. Таким Обломов становится и в сцене с Тарантьевым, когда он защищает Штольца. В дальнейшем эти вспышки будут все реже и реже, пока совсем не исчезнут. Тарантьев, который отлично понимает Обломова, ловко использует свое с ним знакомство в личных, корыстных целях. Он стремится побольше урвать, будь то обед, или деньги, или сюртук — неважно, «доброму вору всё впору». При этом он все делает, сохраняя видимость порядочного делового человека, имеющего свое мнение, вес и уважение в обществе, а энергии ему не занимать.
Чем по существу отличается от Обломова его Захар? Казалось бы, один — барин, другой — крепостной, один образован, другой безграмотен, один привык к безделью и не мыслит себя без слуг, без дарового обеспечения, другой — святой своей обязанностью считает служение барину, но по существу их жизненные позиции очень близки. Лишь стоят они на разных ступенях социальной лестницы. Отношение Захара к труду, к прямым своим обязанностям ясно выражено в его диалоге с барином по поводу уборки квартиры. Захар не оправдывается, не защищается. Он отстаивает свое убеждение в бесполезности этого занятия: «Уберешь, а завтра опять наберется», и далее: «Как это? Всякий день перебирай все углы? Да что ж это за жизнь? Уж лучше богу душу отдать!»
Именно эта уверенность в своей правоте поможет исполнителю роли Захара найти необходимый внутренний и внешний покой и даже в какой-то мере ощущение собственного достоинства, с каким Захар ведет этот диалог с барином.
Более того, это чуть ли не чувство превосходства, так как Захар считает, что он и так чересчур много делает, а вот Илья Ильич окончательно стал бревном. Даже для барина неприлично! Никакими барскими делами не занимается! Не то что куда бы поехать в гости, а и не читает даже (кстати, слугам всегда было лучше, когда хозяева уезжали, чем когда они находились дома).
Уже к началу нашего отрывка Захар, несмотря на то что с детства привык любить и почитать барина как своего хозяина, как человека неизмеримо выше его стоящего, в какой-то мере теряет уважение к Илье Ильичу. Пытаясь разбудить Обломова, он бросает ему в сердцах: «Что лежишь, как колода? Ведь на тебя смотреть тошно. Поглядите, добрые люди!» (Правда, Захар уверен, что Обломов его не слышит!)
В заключительной сцене отрывка Захар даже позволяет себе противопоставить «других» Обломову.
Это уже неслыханно. И Обломов вынужден наступать. Он старается утвердить свой пошатнувшийся авторитет, пытается довести Захара «до ума». Именно в этом диалоге Обломов наиболее полно определяет и утверждает свое жизненное кредо.
Более подробно останавливаться на характеристиках персонажей, их биографиях, течении их жизни мы не будем,— вы найдете Это в самом романе.
Оформление сцены несложно. Можно играть просто в сукнах, поставив лишь мебель. Так как в этом отрывке объединены две сцены — в кабинете, когда Захар будит Обломова, и в спальне (всё последующее),— то можно играть весь отрывок или в кабинете, или в спальне, по вашему усмотрению. На сцене находится

кровать или диван, письменный стол и два кресла. Около дивана или кровати — столик с остатками завтрака, так как Обломов уже позавтракал и опять уснул. Постарайтесь раздобыть несовременную мебель. Так, например, письменный стол не с тумбами, а на четырех ножках, лучше гнутых или резных. Желательно также над кроватью или тахтой (или диваном) повесить ковер, а столик у кровати накрыть ковровой скатертью. Если не найдете старинного письменного стола, то простой современный стол можно также накрыть ковровой скатертью.
Костюмы сделать нетрудно. У Обломова — ночной колпак, длинная ночная рубашка и халат. Домашние шлепанцы. Костюм Захара — старый серый сюртук с прорехой под мышкой, из которой торчит клочок рубашки, серый же жилет с медными пуговицами, рубаха, брюки; все мятое, неряшливое, носки и просторные туфли (выходя на улицу, он, очевидно, надевает сапоги).
Костюмы Тарантьева и Пенкина похожи: белая рубашка, жилет и сюртук, узкие брюки, цилиндр, перчатки, полуботинки.
Если не найдется сюртуков, то их могут заменить удлиненные пиджаки. У рубашки воротник следует поставить стоймя и завязать галстук пышным бантом.У Пенкина рубашка может быть с кружевным жабо.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования