Общение

Сейчас 748 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

М. Ю. Лермонтов

Герой нашего времени


Инсценировка Н. С. Сухоцкой

Часть первая
Тамань

Действующие лица
Автор.
Печорин.
Денщик Печорина.
Слепой мальчик.
Девушка.
Янко.
Старуха.
Десятник.

На просцениум перед занавесом выходит автор.

Автор. Я должен несколько объяснить причины, побудившие меня передать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная не- скромность истинного друга — понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге, следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, оживает только после смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упре-ков, советов, насмешек и сожалений.
Перечитывая записки Печорина, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, осо-бенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление.
Герой нашего времени, точно, портрет, но не одного человека: Это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Может быть, вы захотите узнать мое мнение о характере Печорина? Мой ответ — заглавие этой книги. «Да это Злая ирония!» — скажете вы. Не знаю.

Автор уходит.

Свет на просцениуме меняется — темнеет. За занавесом слышен звук подъехавшей тройки и голос ямщика: «Тпр-р-у-у!» Тройка останавливается. Голос часового: «Кто идет?» На просцениум выходят Печорин

и десятник.
Печорин. Я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности. Мне нужна казенная квартира. И скорей. Я три ночи не спал.
Десятник. Да вот не знаю, как и быть. Сейчас все избы-то заняты.
Печорин (кричит). Веди меня куда-нибудь, разбойник! Хоть к черту, только к месту!
Десятник (почесывая затылок). Есть еще одна фатера, только вашему благородию не понравится: там нечисто!
Печорин. Веди, иди вперед!

Уходят.

Занавес открывается.

Лунный свет, падающий через разбитое стекло небольшого оконца, освещает внутренность хаты. Две лавки, стол И огромный сундук возле печи составляют всю ее убогую обстановку. На сундуке прикорнул слепой мальчик. Резкий стук в дверь. Мальчик приподнялся, молчит, Стук повторяется, мальчик молчит. Ударом ноги в дверь Печорин распахивает ее и появляется на пороге.

Печорин (кричит на улицу, своему денщику). Выложи чемодан и отпусти извозчика! (Заметив мальчика.) Где хозяин?
Мальчик. Не-ма.
Печорин. Как? Совсем нету?
Мальчик. Совсем.
Печорин. А хозяйка?
Мальчик. Побигла в слободку.

Денщик вносит чемодан. Печорин засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика, тот продолжает стоять неподвижно.



Печорин (про себя). Слепой... совершенно слепой. (Мальчику.) Ты хозяйский сын?
Мальчик. Ни.
Печорин. Кто же ты?
Мальчик. Сирота, убогий.
Печорин. Ау хозяйки есть дети?
Мальчик. Ни; была дочь, да утикла за море с татарином.
Печорин. С каким татарином?
Мальчик. А бис его знает! Крымский татарин, лавочник из Керчи. (Вышел.)
Печорин (вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, осматривает комнату. Денщику). На стене ни одного образа — дурной знак!..
Денщик. Да.
Печорин. Суда, я видел, в пристани есть, завтра отправлюсь в Геленджик. (Раскладывает вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал свою бурку на лавке и лег.)

Денщик ложится на другую лавку, также разостлав на ней свою бурку, и тут же засыпает. Печорин задул свечу, лег. Месяц светит в окно, и его луч играет на полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Печорин привстал и взглянул в окно. Мимо окна вторично кто-то пробежал.

Печорин (вглядываясь в окно). Нельзя полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. (Встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты.)

Занавес.

Перед занавесом по затемненному просцениуму проходит мальчик, под мышкой он несет какой-то узел. За ним на расстоянии идет Печорин.
Занавес открывается.
Высокий берег моря, темно — луна оделась тучами. На первом плане два больших камня, справа, у кулисы,— часть скалы. Доносится шум моря. Слева идет мальчик, останавливается, прислушивается и идет к скале. Около скалы присел на землю и положил возле себя узел. Слева показывается следящий за ним Печорин. Когда мальчик сел, Печорин остановился на большом расстоянии от него, прячась за камнем.

Печорин (тихо). Какая крутизна! Но, видно, это не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин.

Справа, перед скалой, появляется белая фигура девушки. Она подошла к мальчику и села возле него.

Девушка. Что, слепой? Буря сильна; Янко не будет. Мальчик. Янко не боится бури.
Девушка (печально). Туман густеет.
Мальчик. В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов.
Девушка. А если он утонет?
Мальчик. Ну что ж? В воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

Пауза.

Печорин (про себя, с удивлением). Слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъясняется чисто по-русски...
Мальчик (ударив в ладоши). Видишь, я прав: Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещет, меня не обманешь,— это его длинные весла.
Девушка (вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства). Ты бредишь, слепой, я ничего не вижу.

Они оба, как и Печорин, всматриваются в морскую даль. Пауза. Слышен только ветер и шум моря.

Девушка. Вижу, вижу!.. (Бежит вниз, за скалу, слепой за ней.)
Печорин (всматриваясь). Отважен пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть для того причина! (Всматривается.) Как утка ныряет... выскочила... сейчас ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги... Ловко повернулась боком (с облегчением), вскочила в бухту...

Из-за скалы появляется Янко с тяжелым грузом, кладет его у скалы и возвращается, чтобы помочь девушке. Она, как и слепой, тоже приносит тяжелые узлы, выгруженные из лодки Янко. Каждый берет по узлу на плечи и тихо, молча уходит за скалу.

Печорин (смотря им вслед). Странно!

Занавес.

Яркое, солнечное утро следующего дня. Перед занавесом появляется Печорин. Он угрюм и сердит. За ним выходит денщик. Увидев Печорина, окликает его.

Денщик. Ваше благородие!

Печорин оборачивается.

(Подходя; лицо его испуганно.) Плохо, ваше благородие!
Печорин. Да, брат, Бог знает, когда мы отсюда уедем! Тамань — самый скверный городишка из всех приморских городов России. Я был сейчас в крепости, чтобы узнать у коменданта о часе моего отъезда в Геленджик, а он ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начали нагружаться. «Может быть, дни через три, четыре придет почтовое судно,— сказал комендант,— и тогда мы увидим». (Хочет идти дальше.)
Денщик (еще более встревоженно, наклоняясь к Печорину, шепотом). Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком — был прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!» Да и в самом деле, что это за слепой! Ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой... уж, видно, здесь к этому привыкли.
Печорин. Да что ж? По крайней мере, показалась ли хозяйка?
Денщик. Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.
Печорин. Какая дочь? У нее нет дочери.
Денщик. А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вот старуха сидит теперь у своей хаты.
Печорин. Пойдем. (Уходит, за ним денщик.)

Занавес открывается.

Дворик перед хатой. Во дворе слева у сложенной печурки сидит старуха, готовит обед. Рядом с ней слепой мальчик подкладывает в огонь хворост. Справа видны дверь в хату и часть крыши. В глубине, у заборчика,— камень. Печорин и денщик входят. Денщик проходит в хату, Печорин подходит к старухе.

Печорин. Здравствуй, бабушка, я твой постоялец.
Старуха (едва взглянув на Печорина, мотает головой). Глухая я, батюшка, не слышу, ничего не слышу. (Отворачивается, занимается стряпней.)
Печорин (обращается к слепому). Ну-ка, слепой чертенок (взял его за ухо), говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?
Мальчик (вдруг заплакал, закричал, заохал). Куда я ходив?.. никуды не ходив... с узлом? Яким узлом?
Старуха. Вот выдумывают, да еще на убогого! За что вы его? Что он вам сделал?
Печорин. На этот раз вы услышали? (Отходит.) Я достану ключ этой загадки! (Завернувшись в бурку, садится на камень, задумался.)

Вдруг раздается песня. Печорин прислушивается, оглядывается — никого нет кругом, звуки как будто падают с неба. Печорин поднимает глаза: на крыше хаты стоит девушка в полосатом платье, с распущенными косами. Защитив глаза ладонью от лучей солнца и всматриваясь в даль, она поет.

Девушка (поет то протяжно и печально, то быстро и живо).

Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят всё кораблики
Белопарусники.

Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащеная,
Двухвесельная.

Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.

Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:

Везет моя лодочка
Вещи драгоценные,
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».

Печорин. Ночью я слышал тот же голос. (Задумался, взглянул на крышу, девушки там уже нет.)



Вдруг девушка пробежала мимо Печорина, напевая что-то другое, и, прищелкивая пальцами, подбежала к старухе. Быстро и тихо, так что слов разобрать нельзя, они со старухой о чем-то спорят. Старуха сердится, девушка громко хохочет. Вдруг убежала от старухи; поравнявшись с Печориным, останавливается, пристально смотрит ему в глаза, как будто удивленная его присутствием. Затем небрежно обернулась и тихо идет налево.

Постой! (Встает, подходит к ней.) Скажи-ка мне, красавица, что ты делала на кровле?
Девушка. А смотрела, откуда ветер дует.
Печорин. Зачем тебе?
Девушка. Откуда ветер, оттуда и счастье.
Печорин. Что же? Разве ты песнею зазывала счастье? Девушка. Где поется, там и счастливится.
Печорин. А как неравно напоешь себе горе?
Девушка. Ну что ж? Где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко.
Печорин. Кто ж тебя выучил эту песню?
Девушка. Никто не выучил: вздумается — запою; кому услыхать—тот услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет.
Печорин. А как тебя зовут, моя певунья?
Девушка. Кто крестил, тот знает.
Печорин. А кто крестил?
Девушка. Почему я знаю.
Печорин. Экая скрытная! А вот я кое-что про тебя узнал. Я узнал, что ты ночью ходила на берег. Я видел, как ты лодку встречала, груз из нее несла...
Девушка (нимало не смутясь, хохочет во все горло). Много видели, да мало знаете; а что знаете, так держите под замочком.
Печорин (серьезно, сделав строгую мину). А если б я, например, вздумал донести коменданту?

Девушка взглянула на него, запела и убежала. В дверях хаты появился денщик.

Печорин (денщику). Принеси мне чая.

Денщик уходит в хату. Медленно возвращается девушка. Она садится на камень рядом с Печориным, молча смотрит на него. Пауза.

Девушка (внезапно наклоняется к Печорину, обвила руками его шею, шепчет ему на ухо). Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег.

Печорин обнимает ее, но она быстро вырывается и бежит за хату, едва не сбив с ног денщика со стаканом чая.

Денщик. Экий бес-девка!
Печорин (взяв стакан с чаем). Слушай: сегодня ночью я выйду. Если я выстрелю из пистолета, то беги на берег.
Денщик (выпучив глаза от удивления, машинально). Слушаю, ваше благородие.

Занавес.

Перед занавесом на просцениуме появляется девушка. Ночь. Внимательно вглядываясь в темноту, девушка ждет Печорина. Издали слышен шум морского прибоя. Где-то далеко—протяжный гудок парохода. Появляется Печорин; на нем накинута бурка, за поясом — пистолет. Девушка подходит к нему, берет его за руку.

Девушка. Идите за мной!

Уходят за занавес.

Занавес открывается.

Тот же каменистый береговой обрыв к морю, где прошлую ночь был Печорин. Девушка и Печорин быстро входят.

Печорин (едва отдышавшись). Не понимаю, как я не сломал себе шеи! (Оглядываясь.) Это то же место, где я видел тебя накануне.
Девушка. Взойдем в лодку. (Резко берет его за руку и тянет к обрыву.)
Печорин (вырывает у нее руку, сердито). Что это значит? Девушка (обвивает его стан руками). Это значит, что я тебя люблю... (Прижимается щекой к его щеке и, крепко прижавшись к нему, ловко вынимает у него из-за пояса пистолет и швыряет с обрыва в воду. Плеск воды.)
Печорин (вырвавшись из ее объятий, хватается за пояс). Мой пистолет!

Печорин пытается оттолкнуть от себя девушку, но она, как кошка, вцепилась в его одежду и вдруг сильным толчком едва не сбросила его с обрыва в море. Началась отчаянная борьба.

Печорин (крепко сжав ее руки, кричит). Чего ты хочешь?
Девушка. Ты видел, ты донесешь!

Сверхъестественным усилием она почти повалила его на откос, но он схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила его одежду, и он мгновенно сбросил ее вниз, в море. Раздался плеск воды. Все стихло. Печорин отходит и, скрывшись за большим камнем, так что с обрыва его не видно, полулег на землю. В темноте на обрыве показалась белая фигура девушки. Встав во весь рост, она выжимает морскую пену из длинных волос своих. Вдруг замерла, прислушалась. Доносится звук весел приближающейся лодки.

Девушка (тихо). Янко! (Машет ему рукой.)

Янко поднялся на обрыв. За ременным поясом его торчит большой нож.

Девушка. Янко, все пропало!
Янко. Тише!

Несколько секунд они говорят так тихо, что слов нельзя расслышать.

(Возвысив голос.) А где же слепой?
Девушка. Я его послала. (Всмотрелась.) Да вот он идет.

Появляется мальчик, таща на спине мешок, который кладет на землю подле Янко, и сам садится рядом.



Янко. Послушай, слепой! Ты береги то место, знаешь? Там богатые товары... Скажи хозяину, что я ему больше не слуга. Дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит!

Девушка прижалась к нему, он ее обнял.

Она поедет со мною, ей нельзя здесь оставаться; а старухе скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит.
Мальчик (жалобным голосом). А я?
Янко. На что мне тебя? (Кладет монету в руки мальчика.) На, купи себе пряников.
Мальчик. Только?
Янко (взвалив на спину мешок, принесенный слепым). Ну, вот тебе еще. (Бросает монету, она зазвенела, ударясь о камень.)

Слепой ее не поднял.
Девушка и Янко спускаются к морю, исчезают в темноте. Мальчик, сидя на берегу у обрыва, горько, протяжно плачет.

Печорин (приподнявшись на локте, в грустном раздумье). И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг «честных контрабандистов»? (Поднимаясь.) Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!.. (Уходит.)

Плачет слепой мальчик. Шумит море.

Занавес.

Часть вторая

Княжна Мери

Действующие лица

Печорин.
Грушницкий.
Княгиня Литовская.
Княжна Мери, ее дочь.
Вера.
Доктор Вернер.
Раевич.
Драгунский капитан.
1-й офицер.
2-й офицер.
Иван Игнатьевич, офицер в отставке.
Толстая дама.
Кавалер толстой дамы.
Молодой человек.
Пьяный господин.
Лакей Печорина.
Гости на балу, прохожие в парке (могут быть одни и те же исполнители)

Действие первое

На просцениум перед занавесом выходит Печорин.
Печорин. Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы всё синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом... Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше? Зачем тут стра-сти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елисаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяное общество. (Уходит.)

Занавес открывается.

Площадка у источника минеральной воды. Скамеечка. В правой части сцены — колодезь, из которого стаканами берут и пьют целебную воду. На одной скамейке сидят, подобрав костыли, два раненых офицера. По площадке прохаживаются две дамы и девушка.
Входит Печорин, останавливается в глубине, спиной к зрителям, любуясь живописной окрестностью. Появляется Грушницкий, в толстой солдатской шинели, с Георгиевским солдатским крестиком на груди; правой рукой опирается на костыль.

Грушницкий (заметив Печорина, окликает его). Печорин? Давно ли здесь?

Обнялись.

Печорин. Со вчерашнего дня.
Грушницкий. А я уже с неделю здесь. Был ранен пулей в ногу, приехал на воды лечить.
Печорин. Как тут живут?
Грушницкий (вздохнув). Мы ведем жизнь довольно прозаическую. Пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые.
Печорин. А какое общество? Есть кто-нибудь примечательный?
Грушницкий. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью. Но я с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.

Мимо них проходят к колодцу две дамы, пожилая и молодая; они одеты по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего. Грушницкий и Печорин следят за ними.

Грушницкий. Вот княгиня Лиговская и с нею дочь ее Мери, как она ее называет на английский манер. Они здесь только три дня.
Печорин. Однако ты уж знаешь ее имя?
Грушницкий (слегка смутившись). Да, я случайно слышал. Признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?
Печорин (усмехаясь). А кто этот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан?
Грушницкий. О! это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода, кстати, и прическа a la moujik.
Печорин. Ты озлоблен против всего рода человеческого.
Грушницкий. И есть за что...
Печорин. О! право?

Дамы отошли от колодца и медленно идут, приближаясь к Печорину и Грушницкому.

Грушницкий (принимает драматическую позу с помощью костыля и отвечает Печорину громко, с расчетом быть услышанным дамами). Милый мой, я ненавижу людей, чтоб их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом.

Проходя мимо, княжна Мери обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором.

Печорин (глядя ей вслед). Эта княжна Мери прехорошенькая. У нее такие бархатные глаза... именно бархатные — я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах,— нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят... Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего... А что, у нее зубы белы? Это очень важно! Жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
Грушницкий (с негодованием). Ты говоришь об хорошенькой женщине, как об английской лошади!
Печорин (стараясь подделаться под его тон). Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком смехотворной мелодрамой.
Грушницкий, с негодованием взглянув и а Печорина, отходит к источнику.
Печорин (присев на скамью, с усмешкой). Он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их наслаждение. Его цель — сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Оттого он так гордо носит по особому роду франтовства свою толстую солдатскую шинель. Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях... Он юнкер, только год в службе. Я познакомился с ним в действующем отряде. Он слывет отличным храбрецом; я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперед, заяшуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.. Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать.

В глубине сцены появляются, медленно прогуливаясь, княгиня с Рае- в и ч е м и немного позади Мери. В эту минуту Грушницкий у источника уронил свой стакан на весок и, оперевшись на костыль, усиливается нагнуться, чтобы его поднять: больная нога ему мешает. Увидев это, Мери подскочила к нему, нагнулась, подняла стакан и подала ему. Потом вдруг смутилась и, не дав ему поблагодарить, почти побежала, догоняя мать. Когда она поравнялась с Печориным, он навел на нее лорнет, прямо и дерзко рассматривая ее. Мери вспыхнула, сердито взглянула на него и, подняв голову, ушла за княгиней.

Грушницкий (подойдя к Печорину). Ты видел? Это просто ангел!
Печорин (с видом чистейшего простодушия). Отчего?
Грушницкий. Разве ты не видал?
Печорин. Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу...
Грушницкий. И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в этУ минуту, когда душа сияла на лице ее?..
Печорин. Нет... (Заметив идущего от источника доктора Вернера.) А вот и мой старый приятель. (Зовет.) Доктор! Доктор Вернер!

Доктор, увидав Печорина, идет к нему. Грушницкий, поклонившись доктору, уходит.

Вернер. Рад вас видеть. (Здоровается.) Я знал, что вы здесь. (Садится, прислонив трость к скамье, зевнул.) На дворе становится жарко.
Печорин. Да, в комнате меня беспокоят мухи.

Пауза.

Заметьте, любезный доктор, что без дураков было бы на свете очень скучно. Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим; остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость. (Закрыл глаза и зевнул.)
Вернер (подумавши). В вашей галиматье однако ж есть идея.
Печорин. Две!
Вернер. Скажите мне одну, я сам скажу другую.
Печорин. Хорошо, начинайте!
Вернер. Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас сейчас уже спрашивали.
Печорин. Доктор! Решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг у друга.
Вернер. Теперь другая...
Печорин. Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь. Во-первых, потому, что слушать менее утомительно; во-вторых, нельзя проговориться; в-третьих, можно узнать чужую тайну; в-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне?
Вернер. Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?..
Печорин. Совершенно убежден.
Вернер. Почему?
Печорин. Потому что княжна спрашивала об Грушницком.
Вернер. У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль...
Печорин. Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении...
Вернер. Разумеется.
Печорин (в восхищении). Завязка есть! Об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
Вернер. Я предчувствую, что бедный Грушницкий будет вашей жертвой...
Печорин. Дальше, доктор...
Вернер. Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете... Я сказал ваше имя... Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума... Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания... Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе. Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Печорин (протянув ему руку). Достойный друг!
Вернер (с чувством пожав его руку). Если хотите, я вас представлю...
Печорин. Помилуйте! Разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любимую...
Вернер. И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?..
Печорин. Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор: я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
Вернер. Во-первых, княгиня — женщина сорока пяти лет, у нее прекрасный желудок, но кровь испорчена: на щеках красные пятна. Последнюю половину своей жизни она провела в Москве и тут на покое растолстела. Она лечится от ревматизма, а дочь Бог знает от чего. Я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды и купаться два раза в неделю в разводной ванне. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать; она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины так нелюбезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно. Княгиня очень любит молодых людей; княжна смотрит на них с некоторым презрением — московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками.
Печорин. А вы были в Москве, доктор?
Вернер. Да, я имел там некоторую практику.
Печорин. Продолжайте.
Вернер. Да я, кажется, все сказал... Да! вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее. Она была одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.
Печорин. Вы никого у них не встречали?
Вернер. Напротив, был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная... Не встретили ль вы ее у колодца? Она среднего роста, блондинка, с пра-вильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка. Ее лицо меня поразило своей выразительностью.
Печорин (пробормотал сквозь зубы). Родинка! Неужели?..
Вернер (посмотрел на Печорина и торжественно положил ему руку на сердце). Она вам знакома...
Печорин. Теперь ваша очередь торжествовать! Только я па вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину... Не говорите ей обо мне ни слова. Если она спросит, относитесь обо мне дурно.
Вернер (пожав плечами). Пожалуй! (Встает, кланяется и уходит.)
Печорин (один, задумался). Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. И как мы встретимся?.. И потом, она ли это?.. Зачем она Здесь? И почему я думаю, что это она? И почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мной. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки... Я глупо создан: ничего не забываю, ничего!

Занавес.

Перед занавесом появляется Печорин.

Печорин. В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит; мне уже пересказывали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные. Ей ужасно странно, что я, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться с нею. Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя, теперь у меня каждый день полон дом, обедают, ужинают, играют, и, увы, мое шампанское торжествует над силою магнетических ее глазок! Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого не узнает, нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказать какой-то комплимент княжне; она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкой. (Уходит.)

Занавес открывается

Аллея в парке. Вдоль аллеи три скамейки. На одной из них сидит женщина в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь, в глубокой задумчивости. Шляпка закрывает ее лицо. Входят Грушницкий с Печориным, продолжая разговор.
Грушницкий. Ты решительно не хочешь познакомиться с Литовскими?
Печорин. Решительно.
Грушницкий. Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
Печорин (перебивает). Мой друг, мне и не здешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь? (Садится на скамью.)
Грушницкий. Нет еще. Я говорил раза два с княжной и более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если бы я носил эполеты... (Садится рядом с Печориным.)
Печорин. Помилуй! да этак ты гораздо интереснее! Ты про- 'сто не умеешь пользоваться своим выгодным положением... Да солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем, страдальцем.
Грушницкий (самодовольно улыбаясь). Какой вздор!
Печорин. Я уверен, что княжна в тебя уж влюблена.
Грушницкий (делая вид, что сердится). У тебя все шутки! Во-первых, она меня еще так мало знает...
Печорин. Женщины любят только тех, которых не Знают.
Грушницкий. Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды... Вот вы, например, другое дело — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают... А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?..
Печорин. Как? Она тебе уж говорила обо мне?
Грушницкий. Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно, третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? Он был с вами тогда...» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня,— отвечал я ей,— он вечно будет мне памятен...» Мой друг Печорин! Я тебя не поздравляю: ты у нее на дурном замечании. А, право, жаль, потому что Мери очень мила!..
Печорин (приняв серьезный вид). Да, она недурна. Только берегись, Грушницкий! Русские барышни большею частью питаются только платонической любовью, не примешивая к ней мысли о Замужестве; а платоническая любовь самая беспокойная. Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли. Если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне. Ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может.

Грушницкий вскочил, хочет перебить Печорина, но тот продолжает.

Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное...

Грушницкий, пытавшийся все время перебить Печорина, махнул рукой и в негодовании удалился.

(Улыбнулся.) Явно, что он влюблен. (Встает и идет по аллее.)

Когда он поравнялся с сидящей на скамье женщиной, она подняла голову, взгляды их встретились, она вздрогнула от неожиданности.

Вера!
Вера. Я знала, что вы здесь.
Печорин (сел возле нее и взял ее за руку). Мы давно не виделись.
Вера. Давно. И переменились оба во многом!
Печорин. Стало быть, уж ты меня не любишь!..
Вера. Я замужем!..
Печорин. Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем...

Вера выдернула свою руку из его руки.

Может быть, ты любишь своего второго мужа?..

Вера молча отвернулась.

Или он очень ревнив?

Вера молчит.

Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат и ты боишься...
Вера (взглянула на него с выражением глубокого отчаяния). Скажи мне, тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий... (Ее голос задрожал, она склонилась к Печорину и опустила голову на грудь его.)

Он ее обнял. Слышен отдаленный раскат грома.

(Подняла голову.) Идет гроза... (Поспешно.) Мы живем рядом с княгиней Лиговской. Мой муж дальний ее родственник. Ты должен познакомиться с Лиговскими. Мы только там можем видеться. Обещай мне, что ты с ними познакомишься.
Печорин. Даю тебе слово.

Близкий удар грома.

Вера (встает). Прощай. (Быстро уходит.)
Печорин (один, задумчиво). «Ты ничего мне не дал, кроме страданий...» Может быть, ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда... Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастья, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь: теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже, мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

Темнеет. Гром, голоса. Печорин взглянул, кто идет, и, быстро поднявшись, отошел в глубину. Появляются Грушницкий и Мери. Они шли быстро, устали, и Мери присела на край скамейки, продолжая разговор.

Мери. И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе?
Грушницкий. Что для меня Россия? — страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами.
Мери. Напротив...
Грушницкий (очень доволен). Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы Бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому...

Из темноты внезапно появляется Печорин.

Мери (вскочила, в ужасе). Боже мой, черкес!
Печорин (слегка наклонясь к ней). Не бойтесь, сударыня, я не более опасен, чем ваш кавалер.

Мери, поборов смущение, быстро уходит. Грушницкий, бросив недовольный взгляд на Печорина, спешит за ней. Опять раскат грома, в глубине проходят отставшие от Мери княгиня с Раевичем. Они торопятся.

Княгиня. Идемте скорей... Сейчас начнется гроза...

Уходят.

Печорин (присел на скамейку, задумался). Вера больна, очень больна, хотя в этом не признается; я боюсь, чтобы не было у нее чахотки... Она вверилась мне снова с прежней беспечностью,— и я ее не обману: она единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть.

Гром, шум ветра. По аллее идет обратно, проводив Мери, Грушницкий. Увидев Печорина, подходит к нему.

Печорин. Знаешь ли что? Я пари держу, что она не знает, что ты юнкер; она думает, что ты разжалованный...
Грушницкий (рассеянно). Может быть! Какое мне дело!..
Печорин. Нет, я только так это говорю...
Грушницкий. А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость. Я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить. Она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения.
Печорин. Она не ошибается... А ты не хочешь ли за нее вступиться?
Грушницкий. Мне жаль, что я не имею еще этого права. Впрочем, для тебя же хуже — теперь тебе трудно познакомиться с ними,— а жаль! Э™ один из самых приятных домов, какие я только знаю...

Сильный удар грома.

Печорин (зевая). Самый приятный дом для меня теперь мой. (Встал, чтобы идти.)
Грушницкий. Однако признайся, ты раскаиваешься?
Печорин. Какой вздор! Если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини...
Грушницкий. Посмотрим...
Печорин. Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной...
Грушницкий. Да, если она захочет говорить с тобой...
Печорин. Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит... Прощай!
Грушницкий. А я пойду шататься,— я ни за что теперь не засну... Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра... Мне нужны нынче сильные ощущения...

Гром, молния, шум дождя и ветра.

Печорин. Желаю тебе проиграться... (Уходит.)
Грушницкий идет в другую сторону.

Занавес.

Перед занавесом – Печорин.

Печорин. Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий как тень следует за княжной везде; их разговоры бесконечны. Когда же он ей наскучит?.. Мать не обращает на это внимания, потому что он «не жених». Вот логика матерей! Я подметил два-три нежных взгляда,— надо этому положить конец. Кстати: завтра бал по подписке в ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку. (Уходит.)

Занавес открывается.

Зал ресторации. На заднем плане танцуют. Невидимый зрителям оркестр играет полонез. На первом плане — кресла, маленький диванчик, налево — вход в другую комнату. Здесь, на первом плане, среди гостей стоит Печорин и прислушивается к беседе толстой дамы с драгунским капитаном.

Дама. Эта княжна Лиговская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, а еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет... Это возмутительно!.. И чем она гордится? Уж ее надо бы проучить...
Капитан. За этим дело не станет! (Кланяется даме и идет в комнату налево.)

К креслу, в котором сидит княгиня, беседуя с другой дамой, подходит Мери в сопровождении кавалера, с которым танцевала полонез. Оркестр играет вальс, Печорин подходит к Мери и кланяется, приглашая ее на вальс. Они, танцуя, направляются в глубину зала. Княгиня встает и вместе с сопровождающей ее дамой идет за ними посмотреть на танцующих. Постепенно с первого плана переходят туда и толстая дама, и другие гости, лишь один старичок сидит в кресле и дремлет. Вальс. Печорин с Мери и еще одна пара, танцуя, выходят на первый план. Вальс кончается, Печорин подводит к креслу запыхавшуюся Мери.

Мери. Merci, monsieur. (Села.)

Печорин стоит рядом.

Печорин (после паузы). Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе не знаком, я имел уже несчастье заслужить вашу немилость... что вы меня нашли дерзким... Неужели это правда?
Мери (с иронической гримаской). И вам бы хотелось теперь мепя утвердить в этом мнении?
Печорин. Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения... И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались...
Мери. Вам это будет довольно трудно...
Печорин. Отчего же?..
Мери. Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться.
Печорин (с некоторой досадой)- Знаете> княжна, никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее... и тогда...

Его прерывает хохот и шушуканье позади них. Печорин оборачивается: сзади стоят пришедшие из другой комнаты трое мужчин: драгунский капитан хохочет и с довольным видом потирает руки. С ним двое штатских. Один из них, во фраке, с длинными усами и красной рожей, неверными шагами подходит к княжне. Он пьян.

Пьяный господин (заложив руки за спину, хрипло). Пер-мете... Ну, да что тут!., просто ангажирую вас на мазурку...
Мери (испуганно, бросая кругом умоляющий взгляд). Что вам угодно?
Пьяный господин (мигнув драгунскому капитану, который ободряет его знаками). Что же? Разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать на мазурку... Вы, может, думаете, что я пьян? Эт0 ничего! Гораздо свободнее, могу вас уверить.

Мери молчит. Она готова упасть в обморок от страха и негодования.

Печорин (взяв его крепко за руку и пристально глядя в глаза, твердо). Я прошу вас удалиться... потому что княжна давно уж обещалась танцевать мазурку со мною.
Пьяный господин (засмеявшись и пошатнувшись). Ну, нечего делать!.. В другой раз! (Отходит к своим товарищам, которые тотчас уводят его в другую комнату.)

Мери, благодарно взглянув на Печорина, спешит в бальный зал к княгине. Там танцуют кадриль. Печорин отходит в сторону, его обступают молодые люди. Входит княгиня — Она ищет Печорина, подходит к нему.

Княгиня. Monsieur Печорин! (Отводит его в сторону.) Мери рассказала мне все. Спасибо вам!.. Я вам так благодарна! Я ведь знала вашу мать и дружила с вашими тетушками. Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы, но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин... Не правда ли?
Печорин (кланяясь). Я буду счастлив, княгиня. (Провожает ее в бальный зал, где уже загремела мазурка, и тут же возвращается, ведя Мери.)

Они садятся. В глубине зала танцуют мазурку.

Мери (продолжая беседу). Вы странный человек!
Печорин. Я не хотел с вами знакомиться, потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно.
Мери. Вы напрасно боялись! Они все прескучные...
Печорин. Все! Неужели все?
Мери (пристально смотрит на него, стараясь будто припомнить что-то, потом решительно). Все!
Печорин. Даже мой друг Грушницкий?
Мери (с некоторым сомнением). А он ваш друг?
Печорин. Да.
Мери. Он, конечно, не входит в разряд скучных...
Печорин (смеясь). Но в разряд несчастных.
Мери. Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были па его месте...
Печорин. Что ж? Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни!
Мери (быстро). А разве он юнкер? А я думала...
Печорин. Что вы думали?
Мери. Ничего!..

Мазурка кончилась. К ним подходит молодой человек.

Молодой человек. Княгиня ждет вас, княжна. Она собирается уезжать.
Печорин (встает, кланяется). До свидания, княжна!
Мери (улыбаясь). До свидания. (Уходит с молодым человеком в глубину сцены.)

Печорин оборачивается и видит направляющегося к нему доктора Вернера.

Вернер. Ага! Так-то вы! А еще хотели не иначе знакомиться с княжной, как спасши ее от верной смерти.
Печорин. Я сделал лучше: спас ее от обморока на бале!..
Вернер. Как это? Расскажите!..
Печорин. Нет, отгадайте,— о вы, отгадывающий все на свете!
Вернер. Хорошо. Пойдемте ужинать.

Уходят в другую комнату.

Занавес.

Перед занавесом идет Печорин, навстречу — Грушницкий.

Грушницкий (крепко пожав руку Печорину, трагическим голосом). Благодарю тебя, Печорин... Ты понимаешь меня?..
Печорин. Нет, но, во всяком случае, не стоит благодарности.
Грушницкий. Как? А вчера? Ты разве забыл?.. Мери мне все рассказала...
Печорин. А что? Разве у вас уж нынче все общее? И благодарность?..
Грушницкий (очень важно). Пожалуйста, не подшучивай над моею любовью, если хочешь остаться моим приятелем. Видишь, я ее люблю до безумия... и я думаю, я надеюсь, она также меня любит... У меня есть до тебя просьба. Ты будешь нынче у них вечером; обещай мне замечать все; я знаю, ты опытен в этих вещах, ты лучше меня знаешь женщин. Женщины! женщины! Кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает... То они в минуту постигают и угадывают самую потаенную нашу мысль, то не понимают самых ясных намеков... Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылают страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны...
Печорин. Это, может быть, следствие действия вод.
Грушницкий. Ты во всем видишь худую сторону... (Презрительно.) Материалист! Впрочем, переменим материю. (Смеется, довольный плохим каламбуром.) Вечером пойдем вместе к княгине.

Расходятся в разные стороны.

Занавес открывается.

Гостиная в доме княгини, В глубине — фортепьяно, на первом плане — кресла, круглый столик, диван. Вечер. В комнате княгиня, Мери и гости: Печорин, Грушницкий, Раевич, Вера и два молодых человека в штатском.
Грушницкий. Княжна, спойте что-нибудь!
Гости. Да, да, спойте, княжна!
Княгиня (подойдя к фортепьяно). Садись, Мери, спой...

Пока Мери выбирает ноты, Печорин подходит к Вере, оставшейся сидеть на первом плане, и садится рядом с ней. Мери поет, аккомпанируя себе. Княгиня и гости расположились вокруг нее в креслах. Грушницкий стоит, облокотясь на фортепьяно, восторженно слушает и время от времени повторяет вполголоса: «Charmant! delicieux! Чудесно!»

Печорин (тихо, Вере). Довольна ли ты моим послушанием, Вера?
Вера. Послушай, я не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что захочешь. Мы здесь только будем видеться...
Печорин. Только?
Вера (торопливо). Ты знаешь, что я твоя раба, я никогда не умела тебе противиться... и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере, я хочу сберечь свою репутацию... не для себя, ты это знаешь очень хорошо!.. О, я прошу тебя, не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе... Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки... а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его.

Мери кончила петь. Гости подходят к ней.

Гости. Прекрасно! Чудесный голос!
Грушницкий. Прелестно, очаровательно!
Княгиня. Прошу вас к чаю, господа!..

Гости постепенно уходят за княгиней в другую комнату. К Мери подходит Печорин.

Печорин (довольно небрежно), У вас неплохой голос, княжна!
Мери (насмешливо приседая). Мне это тем более лестно, что вы меня вовсе не слушали. Но вы, может быть, не любите музыки?..
Печорин. Напротив... после обеда особенно.
Мери (отходя от фортепьяно). Грушницкий прав, говоря, что у вас самые прозаические вкусы... и я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении...
Печорин. Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном — у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово; следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое утомительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична...
Мери (задумалась). У вас очень мало самолюбия! Всякий раз, как Грушницкий подходит ко мне, вы оставляете нас вдвоем. Отчего вы думаете, что мне веселее с Грушницким?
Печорин. Я жертвую счастию приятеля своим удовольствием.
Мери. И моим...

Печорин пристально, серьезно смотрит на нее.

Грушницкий (подходит к ним). Простите, княжна, княгиня просит вас к гостям. (Уводит Мери, та неохотно идет за ним.)
Печорин (один). Решительно Грушницкий ей надоел.

Занавес.

Печорин выходит на просцениум.

Печорин. Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия... Но ничуть не бывало! Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! Он вовсе ее не заслуживает. Или это следствия того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое! и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!» (Уходит за занавес.)

Занавес открывается.

Дорога, ведущая к Провалу. У дороги на большом камне сидит Печорин.

Печорин. А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет. Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути...

Его размышления прерывает Грушницкий, появившийся на дороге. За ним доктор Вернер.

Грушницкий (кричит). Поздравь меня! (Бросается на шею Печорина.) Я произведен в офицеры!
Вернер. Я вас не поздравляю.
Грушницкий. Отчего?
Вернер. Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст вам ничего интересного... видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило.
Грушницкий. Толкуйте, толкуйте, доктор! Вы мне не помешаете радоваться. (на ухо Печорину.) Он не знает, сколько надежд придали мне эполеты... (Громко.) О эполеты, эполеты! Ваши звездочки, путеводительные звездочки... Нет! Я теперь совершенно счастлив.

Вернер, усмехнувшись, продолжает свой путь.

Печорин. Ты идешь с нами гулять к Провалу? Грушницкий. Я? Ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир.
Печорин. Прикажешь ей объявить о твоей радости?.. Грушницкий. Нет, пожалуйста, не говори... Я хочу ее удивить. Завтра будет готов мой мундир, как раз к балу. Наконец я буду с нею танцевать целый вечер... Вот наговорюсь!
Печорин. Когда же бал?
Грушницкий. Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник, и здешнее начальство решило устроить бал.
Печорин. Скажи мне, однако, как твои дела с княжной?

Грушницкий смутился и задумался; ему хотелось похвастаться, солгать,— и было совестно, а вместе с этим было стыдно признаться в истине.

Как ты думаешь, любит ли она тебя?..
Грушницкий. Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. Как можно так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет...
Печорин. Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?..
Грушницкий. 3х» братец! На все есть манера; многое не говорится, а отгадывается...
Печорин. Это правда... Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова... Берегись, Грушницкий, она тебя надувает...
Грушницкий (подняв глаза к небу). Она? (Самодовольно улыбнулся.) Мне жаль тебя, Печорин! (Заметил идущих по дороге.) Они идут! (Быстро уходит.)

С противоположной стороны появляются княгиня, Раевич и Мери. Они здороваются с Печориным.

Княгиня. Вы идете с нами?
Печорин. Да, я ждал вас, княгиня.
Княгиня. Идемте, скоро солнце сядет. (Проходит с Раеви- чем впереб.)
Печорин (задерживая Мери). Княжна, завтра будет бал, позвольте ангажировать вас на мазурку.

Мери удивлена и обрадована; улыбается, присела на камень. Он стоит рядом.

Мери. Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз.
Печорин. Вы будете завтра приятно удивлены.
Мери. Чем?
Печорин. Это секрет... на бале вы сами догадаетесь. (Обратив внимание на идущих по дороге.) Вот идут любители видов... Презабавный старичок!.. Посмотрите на его даму, осененную розовыми перьями; пышность ее платья напоминает времена фижм, а пестрота ее кожи— счастливую эпоху мушек из черной тафты.

Мери смеется. Старичок с дамой прошли.

Мери. Вы опасный человек! Я бы лучше желала попасться s лесу под нож убийцы, чем вам на язычок... Я вас прошу не шутя, когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня,— я думаю, это вам не будет очень трудно.
Печорин. Разве я похож на убийцу?..
Мери. Вы хуже...
Печорин (задумался на минуту, затем, приняв глубоко тронутый вид). Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали — и они родились... Я был готов любить весь мир,— меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил,— тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение; если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.

Мери глазами, полными слез, смотрит на него. Он подает ей руку, помогая встать. Пауза.

Любили ли вы?

Мери посмотрела на него пристально, покачала головой. К ним подходит Вернер.

Вернер. Вы тоже идете гулять к Провалу?
Мери. Да, доктор. (Берет его под руку. Идут.)
Печорин (задержавшись). Она недовольна собой; она себя обвиняет в холодности... О, это главное торжество! Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это знаю наизусть — вот что скучно. (Идет за Мери и Вернером.)

Занавес.

На просцениум выходят Печорин с Грушницким. Грушницкий в сиянии армейского пехотного мундира. В левой его руке — коричневые лайковые перчатки и фуражка, правой рукой он ежеминутно взбивает завитой в мелкие кудри хохол.

Грушницкий (небрежно, не глядя на Печорина). Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной?
Печорин. Где нам, дуракам, чай пить!
Грушницкий (остановившись). Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир?.. Ох, как под мышками режет!.. Нет ли у тебя духов?
Печорин (доставая из кармана маленький флакончик). Помилуй, чего тебе еще? От тебя и так уж несет розовой помадой...
Грушницкий. Ничего. Дай-ка сюда... (Выливая весь флакончик за галстук, в носовой платок, на рукава.) Ты будешь танцевать?
Печорин. Не думаю.
Грушницкий. Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку,— я не знаю почти ни одной фигуры...
Печорин. А ты звал ее на мазурку?
Грушницкий. Нет еще...
Печорин. Смотри, чтоб тебя не предупредили...
Грушницкий (ударив себя по лбу). В самом деле! Прощай... Пойду дожидаться ее у подъезда. (Побежал.)
Печорин (задумался, медленно и грустно). Неужели мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? (Уходит.)

Занавес открывается.

Уголок зала в помещении (назовите его собранием или трактиром, как угодно), где городское начальство устроило бал. Звучит полковой оркестр. Мы видим лишь часть зала, один из его укромных уголков. Мери, очевидно только что кончившая танцевать, сидит, обмахиваясь веером. Возле нее стоит Грушницкий и что-то говорит с большим жаром; княжна слушает его рассеянно, смотрит по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее нетерпение, глаза ее ищут кругом кого-то. Печорин, отойдя от группы мужчин, беседующих в глубине сцены, тихонько подошел сзади и слушает разговор Грушницкого с княжной.

Грушницкий. Вы меня мучите, княжна, вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видал...
Мери (бросив на него быстрый, насмешливый взгляд). Вы также переменились.
Грушницкий. Я? Я переменился?.. О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ...
Мери. Перестаньте...
Грушницкий. Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?
Мери (смеясь). Потому что я не люблю повторений.
Грушницкий. О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты дадут мне право надеяться... Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я обязан вашим вниманием.
Мери. В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу... (Ответив на поклон подошедшего Печорина.) Не правда ли, мосье Печорин, что серая шинель гораздо более идет к мосье Грушницкому?
Печорин. Я с вами не согласен, в мундире он еще моложавее.

Грушницкий бросает бешеный взгляд на Печорина и уходит.

А признайтесь, что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен... в серой шинели?..

Мери потупила глаза и не отвечает. Начался вальс. Молодой человек приглашает княжну танцевать. Она неохотно идет с ним, Печорин смотрит им вслед. К нему быстро подходит Вера.

Вера. Я отгадываю, к чему все это клонится, лучше скажи мне просто теперь, что ты ее любишь.
Печорин. Но если я ее не люблю?
Вера. То зачем ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск. Послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом. Мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят... Приедешь?
Печорин. Хорошо, обещаю тебе. Сегодня же пошлю занять эту квартиру.
Вера. Благодарю тебя. (Уходит.)

Из глубины зала, где идут танцы, входит Грушницкий.

Грушницкий (Печорину, взяв его за руку). Я этого не ожидал от тебя.
Печорин. Чего?
Грушницкий (торжественным голосом,). Ты с нею танцуешь мазурку? Она мне призналась...
Печорин. Ну, так что ж? А разве это секрет? Грушницкий. Разумеется... я должен был этого ожидать от девчонки... от кокетки... Уж я отомщу!
Печорин. Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?
Грушницкий. Зачем же подавать надежды?
Печорин. Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто же надеется?
Грушницкий (со злобной улыбкой). Ты выиграл пари, только не совсем. (Уходит.)

Начинается мазурка. Печорин идет в глубину сцены и танцует с Мери среди других пар. Когда мазурка кончилась, он ведет свою даму к креслу в том же уголке зала.

Мери. Я дурно буду спать эту ночь.
Печорин. Этому виноват Грушницкий.
Мери. О нет! (Она задумчива и грустна.)

Печорин, увидев, что здесь, кроме них, никого пет, быстро прижимает ее руку к губам своим. Мери не сразу отнимает руку, но затем внезапно, как бы опомнившись, отпрянула от него.

Печорин. Вы на меня сердитесь?..

Мери покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и закрыла лицо руками.

Печорин. (Взяв ее руку.) Что с вами?
Мери. Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня!.. (Выпрямилась в кресле, глаза ее засверкали.)
Печорин (сделав два-три шага, остановился и обернулся к ней). Простите меня, княжна! Я поступил как безумец... этого в другой раз не случится: я приму свои меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте.
Мери (со слезами в голосе). Или вы меня презираете, или очень любите! Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить... Это было бы так подло, так низко, что одно предположение... О нет! (С нежной доверенностью.) Не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его простить, потому что позволила... (Нетерпеливо) Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос!..

Печорин молчит.

Вы молчите? Вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю?

Печорин молчит.

(Продолжает со страшной решительностью.) Хотите ли этого?

Печорин (пожав плечами). Зачем?

Мери быстро, резко встает и уходит в глубь зала. Музыка котильона продолжается. Через несколько секунд к Печорину подходит Вернер.

Вернер. Правда ли, что вы женитесь на княжне Литовской?
Печорин. А что?
Вернер. Весь город говорит; все мои больные заняты этой важной новостью, а уж эти больные такой народ: всё знают!
Печорин (бормочет про себя). Это шутки Грушницкого! (Обратясь к Вернеру.) Чтоб вам доказать, доктор, ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск...
Вернер. И княгиня также?
Печорин. Нет. Она остается еще на неделю здесь...
Вернер. Так вы не женитесь?..
Печорин. Доктор, доктор! Посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное?
Вернер. Я этого не говорю... (Хитро улыбаясь.) Но вы знаете, есть случаи, в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые, по крайней мере, не предупреждают этих случаев... Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее. Здесь на водах преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец. (Улыбнулся, поклонился, ушел.)
Печорин (один). Значит, про меня и княжну уж распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет! (Уходит в глубь сцены.)

Музыка продолжается.

Занавес.

Конец первого действия.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Аллея в Кисловодске. На первом плане — скамейка. Печорин прогуливается, останавливается. Всматривается в даль.

Печорин. Вот уж три дни, как я в Кисловодске. (Садится на скамью.) Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром, просыпаясь, сажусь у окна и навожу лорнет на ее балкон; она давно уж одета и ждет условленного знака; мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Живительный горный воздух возвратил ей цвет лица и силы. Недаром нарзан называется богатырским ключом. Наконец приехали Литовские. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты. У меня сердце вздрогнуло... Что же это такое? Неужто я влюблен?.. Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать.
Я у них обедал. Княгиня смотрит на меня очень нежно и не отходит от дочери... Плохо! Зато Вера ревнует меня к княжне: добился же я этого благополучия!
Сегодня, возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Я не видал ее! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!
Грушницкий с своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти не кланяется. У него растрепанная прическа и отчаянный вид. Он, кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие его оскорблено. Но ведь есть же люди, в которых даже от-чаяние забавно! Он только вчера приехал, а успел уже поссориться с тремя стариками, которые хотели прежде его сесть в ванну. Решительно несчастия развивают в нем воинственный дух. Многие с прошедшего бала в Пятигорске на меня дуются, особенно драгунский капитан, а теперь, кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. У него такой гордый и храбрый вид... Очень рад: я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов — вот что я называю жизнью. (Медленно уходит, но вдруг останавливается, услышав приближающиеся голоса.)

Голос драгунского капитана за сценой: «Господа! Это ни на что не похоже! Печорина надо проучить!»

Вот как? (Прячется на заднем плане за кулисой.)

Драгунский капитан продолжает свою речь, выходя на сцену с Грушницким и двумя офицерами; разгоряченные вином, они говорят громко, возбужденно.

Драгунский капитан. Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил на свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
1-й офицер. И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус. Да, трус!
Грушницкий. Я думаю то же. Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться...
2-й офицер. Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну.
Грушницкий. Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах.
Капитан. Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий,— о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! Господа! Никто здесь не защищает Печорина? Никто? Тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это вас позабавит...
1-й офицер. Хотим.
2-й офицер. Только как?
Капитан. А вот слушайте. (Садится на скамью, другие его окружают.) Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль...

2-й офицер и Грушницкий хотят возразить.

Погодите, вот в этом-то и штука... Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия,— будет как можно торжественнее и ужаснее,— я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль.

2-й офицер даже присвистнул.

Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
1-й офицер (в восторге). Славно придумано! Конечно, согласны-
2-й офицер (усмехаясь). Согласны! (Смотрит на Грушницкого.)
Капитан. А ты, Грушницкий?
Грушницкий (после некоторого молчания протягивает руку капитану и говорит очень важно). Хорошо, я согласен.
1-й офицер (в восторге). Молодец, Грушницкий!
2-й офицер. Браво, Грушницкий!
Капитан. Я был уверен в тебе, черт возьми! (Обнимает Грушницкого, и вся честная компания шумно уходит.)

Печорин (выходит из-за кулисы, с холодной злостью). Если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. (Пауза.) Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. (Пауза.) За что они все меня ненавидят? За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. (Прохаживается взад и вперед, злобно.) Берегитесь, господин Грушницкий! Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!

Голос княгини за сценой: «Мери, не отставай от нас!» Появляется княгиня с молодой дамой и за ними Мери. Печорин с ними здоровается, дамы продолжают свой путь. Печорин направляется в другую сторону, но Мери задерживает его вопросом.

Мери (пристально посмотрев на него). Вы больны?
Печорин. Я не спал ночь.
Мери. И я также... Я вас обвиняла... может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все...
Печорин. Все ли?
Мери. Все... только говорите правду... только скорее. Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных — это ничего: когда они узнают (голос задрожал)... я их упрошу. Или ваше собственное положение... Но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю... О, отвечайте скорее, сжальтесь!.. Вы меня не презираете, не правда ли? (Схватила Печорина за руку.)

В это время по аллее мимо них проходит толстая дама с кавалером. Боясь этих любопытных сплетников, Печорин быстро освободил свою руку от страстного пожатия.

Печорин (дав пройти толстой даме). Я вам скажу всю истину,— не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков. Я вас не люблю.

Пауза.

Мери (едва внятно). Оставьте меня.
Печорин, пожав плечами, отошел. Княжна, справившись с собой, быстро ушла в сторону, куда направлялась княгиня.

Печорин (поглядев ей вслед). Я иногда себя презираю... не оттого ли я презираю и других?.. (Сел на скамью.) Я стал не способен к благородным порывам, я боюсь показаться смешным самому себе. Другой бы на моем месте предложил княжне свое сердце и свое состояние; но надо мною слово «жениться» имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться,— прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой. Двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?.. Куда я себя готовлю? Чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего. Это какой-то врожденный страх, неизъяснимое предчувствие... (Увидел в аллее возвращающуюся толстую даму с кавалером, встает и быстро уходит в другую сторону.)
Проходя по аллее, дама говорит своему спутнику: «Вот видите, их пет, они ушли, я говорила вам».

3анавес.

На просцениуме перед занавесом — Печорин.

Печорин. Нынче после обеда я шел мимо окон Веры; она сидела на балконе одна; к ногам моим упала записка. (Разворачивает записку, читает.) «Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице; муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных не будет в доме: я им всем раздала билеты на представление приезжего фокусника, также и людям княгини. Я жду тебя, приходи непременно»... В исходе десятого я вышел. Вдруг мне показалось, что кто-то идет за мною. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать. Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою. Человек, завернутый в шинель, пробежал мимо меня. Это меня встревожило, однако я подкрался к крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь отворилась; маленькая ручка схватила мою руку. «Никто тебя не видел?» — спросила шепотом Вера. «Никто...» Около двух часов пополуночи я отворил окно и, связав две шали, спустился с верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну. У княжны еще горел огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес был не совсем задернут, и я мог бросить любопытный взгляд во внутренность комнаты. Мери сидела на своей постели, скрестив на коленях руки, непо-движно, опустив голову на грудь. В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо. «Ага, — сказал грубый голос, — попался!..
«Будешь у меня к княжнам ходить ночью!» — «Держи его крепче!»— закричал другой, выскочивший из-за угла. Это были Грушницкий и драгунский капитан. Я ударил последнего по голове кулаком, сшиб его с ног и бросился в кусты.
«Воры! караул!» — кричали они. Раздался ружейный выстрел; дымящийся пыж упал почти к моим ногам.
Через минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
«Печорин! Вы спите? здесь вы?» — закричал капитан.
«Сплю»,— отвечал я сердито.
«Вставайте! Воры... черкесы...»
«У меня насморк,— отвечал я,— боюсь простудиться».

Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего не нашли. (Уходит.)

Занавес открывается.

Утро. Слева от зрителя, около ресторации, где в это время завтракают курортники, два столика вынесены на воздух. С правой стороны они закрыты от ветра легкой «стенкой» из натянутой парусины или жалюзи. На правой части сцены, близ этой стенки,— скамейка, к которой подходят и садятся толстая дама и ее кавалер. За первым столиком завтракают молодая дама, ее муж и молодой человек, за другим, ближе к стенке,— Грушницкий, драгунский капитан, 2-й офицер, Иван Игнатьевич. Все взволнованно толкуют о ночном происшествии.

Толстая дама (обмахиваясь веером). Я так перепугалась нынче ночью!
Кавалер. Говорят, их было несколько десятков.
Толстая дама. Неужели их не нашли?
Кавалер. Нет.
Толстая дама. Пойдемте к колодцу, там меня ждет капитал — он все знает, он расскажет подробности.

Встают и идут.
Одновременно с этим диалогом — диалог за первым столиком, к которому прислушиваются Грушницкий и его компания.

Молодой человек. Говорят, их искали всю ночь.
Дама. И никого не нашли?
Молодой человек. Нет.
Муж дамы. Конечно, если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два черкесов остались бы на месте.

Выходят и встречаются с толстой дамой и ее спутником.

Дама. Вы слышали о ночном нападении черкесов?
Толстая дама. Конечно! Я всю ночь не спала!

С этими репликами уходят все вместе.

2-й офицер (за столиком Грушницкого). Да неужели в самом деле это были черкесы? Видел ли их кто-нибудь?

Входит Печорин, садится на скамейку. Услышав голос Грушницкого, подвигается ближе и внимательно слушает.

Грушницкий. Я вам расскажу всю историю, только, пожалуйста, не выдавайте меня. Вот как это было. Вчерась один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Литовским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца, взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтоб попугать. До двух часов ждали в саду. Наконец уж Бог знает откуда он явился, только не из окна, потому, что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную дверь, что за колонной,— наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона... Какова княжна? А? Ну уж, признаюсь, московские барышни! После этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты. Тут я по нем выстрелил.

Входит Вернер, направляется к Печорину, тот делает ему знак молчать.
Оба слушают дальше.

Иван Игнатьевич. Странно!..
2-й офицер. Невероятно!
Грушницкий. Вы не верите? Даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина.
Офицеры. Скажи, скажи, кто же он!

Печорин встает.

Грушницкий. Печорин. (Поднял глаза и увидел Печорина, стоящего перед ним.)
Печорин (подойдя к Грушницкому, говорит медленно и внятно). Мне очень жаль, что я взошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.

Грушницкий вскочил.

Прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов: вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, что равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.

Грушницкий стоит, опустив глаза, в сильном волнении. В нем борется совесть с самолюбием. Но драгунский капитан толкнул его локтем; он вздрогнул и заговорил, не поднимая глаз.

Грушницкий. Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить... Я не боюсь ваших угроз и готов на все.
Печорин (холодно). Последнее вы уж доказали. (Взяв под руку драгунского капитана вышел с ним из кафе.)
Капитан. Что вам угодно?
Печорин. Вы приятель Грушницкого и, вероятно, будете его секундантом?
Капитан (важно поклонился). Вы отгадали, я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью.
Печорин. А! так это вас ударил я так неловко по голове.

Капитан едва скрывает бешенство.

Я буду иметь честь прислать к вам нынче моего секунданта. (Очень вежливо раскланивается и отходит к Вернеру.)

Капитан возвращается к столику, садится и что-то шепотом говорит своим приятелям.

Печорин. Доктор, согласитесь быть моим секундантом.

Вернер кланяется.

Вы должны настоять на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что хотя я когда угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем мире. (Говоря последние слова, уходит с Вернером направо.)

У столика, в группе Грушницкого, разговор из шепота переходит в громкий, возбужденный.

Грушницкий. Ни за что не соглашусь! Он меня оскорбил публично! Тогда было совсем другое...
Капитан. Какое тебе дело? Я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?..

С последними словами капитана медленно закрывается занавес.
На просцениуме перед занавесом — Печорин.

Печорин. Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..
А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений,— лучший цвет жизни. Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страдания, и никогда не мог насытиться. И, может быть, я завтра умру!., и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!

Появляется Вернер, подходит к Печорину.

Вернер (негромко). Против вас, точно, есть заговор... Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Переговоры наши продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах — этого требовал сам Грушницкий. Убитого — на счет черкесов. Теперь вот какие у меня подозрения: они, то есть секундан-ты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются: только Грушницкий, кажется, побла-городнее своих товарищей. Как вы думаете, должны ли мы показать им, что догадались?
Печорин. Ни за что на свете, доктор! Будьте спокойны: я им не поддамся.

Вернер. Что же вы хотите делать?
Печорин. Это моя тайна.
Вернер. Смотрите не попадитесь... ведь на шести шагах!
Печорин. Доктор, я вас жду завтра в четыре часа. Лошади будут готовы... Прощайте.

Вернер жмет ему руку и уходит.

Печорин (один). А! господин Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб... но мы бросим жребий!., и тогда... тогда... что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле. Что ж? умереть так умереть! Потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уже скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова... прощайте! (Уходит.)

Занавес открывается.
Раннее утро. Ущелье в горах, на заднем плане слева — выступ скалы, на вершине которой маленькая площадка. Там, у скалы, стоят группой драгунский капитан, Грушницкий и второй его секундант — Иван Игнатьевич. Справа на первом плане появляются Печорин и Вернер. Они останавливаются.

Печорин. Отчего вы так печальны, доктор? Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? (Хочет идти дальше.)

Вернер его задерживает.

Вернер. Написали ли вы свое завещание?
Печорин. Нет.
Вернер. А если будете убиты?..
Печорин. Наследники отыщутся сами.
Вернер. Неужели у вас нет друзей, которым вы бы хотели послать свое последнее прости?

Печорин покачал головой.

Неужели нет на свете женщины, которой вы бы хотели оставить что-нибудь на память?
Печорин. Хотите ли, доктор, чтоб я раскрыл вам мою душу?.. Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого... (Всматриваясь.) Это, кажется, наши противники?..

Они подошли к скале, поклонились.

Капитан (с иронической улыбкой). Мы давно уж вас ожидаем.

Печорин вынул часы и показал ему.

Простите, мои часы уходят...

Затруднительная пауза.

Вернер (обратясъ к Грушницкому). Мне кажется, что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.
Печорин. Я готов.

Капитан мигнул Грушницкому, и тот, думая, что Печорин трусит, принял гордый вид.

Грушницкий (впервые подняв глаза на Печорина). Объясните ваши условия, и все, что я могу для вас сделать, то будьте уверены...
Печорин. Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения...
Грушницкий. Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?..
Печорин. Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..
Грушницкий. Мы будем стреляться.
Печорин (пожав плечами). Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
Грушницкий. Я желаю, чтобы это были вы...
Печорин. А я так уверен в противном...

Грушницкий смутился, потом принужденно захохотал. Капитан взял его под руку и отвел в сторону; они стали шептаться.

Вернер (подойдя к Печорину). Послушайте, вы, верно, забыли про их заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае... Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют... Что за охота! Подстрелят вас, как птицу...
Печорин. Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться... (Громко.) Господа, это становится скучно! Драться так драться; вы имели время вчера наговориться...
Капитан. Мы готовы. Становитесь, господа!.. Доктор, извольте отмерить шесть шагов...
Иван Игнатьевич (пискливым голосом). Становитесь!
Печорин. Позвольте! Еще одно условие; так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?
Капитан. Совершенно согласны.
Печорин. Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы узенькую площадку? оттуда до низу будет сажень тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет, и тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.

Капитан взглянул на Грушницкого, который кивнул головой в знак согласия. Он отвел капитана в сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром.

Капитан (отвернувшись от Грушницкого, с презрительной улыбкой). Ты дурак! Ничего не понимаешь! Отправимтесь же, господа!
Вернер (тихо, Печорину). Я вам удивляюсь. (Крепко пожал ему руку.) Дайте пощупать пульс!.. Ого! лихорадочный!.. Но на лице ничего не заметно...

Грушницкий, шедший впереди со своими секундантами, споткнулся.

Печорин (кричит ему). Берегитесь! не падайте заранее: это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря!

Грушницкий взглянул на него с негодованием. Взошли на площадку на скале. Секунданты отмерили шесть шагов от угла площадки, которая представляет собой почти равнобедренный треугольник.

Капитан. Тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу спиной к пропасти (показывает); если он не будет убит, то противники поменяются местами. Бросьте жребий, доктор!

Вернер вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.

Грушницкий (поспешно кричит). Решетка!
Печорин. Орел!

Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.

Печорин (Грушницкому). Вы счастливы, вам стрелять первому! Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово.

Грушницкий стоит в замешательстве. Капитан принялся заряжать пистолеты.

Вернер (шепотом, дергая Печорина за рукав). Пора! Если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает... если вы ничего не скажете, то я сам...
Печорин (удерживая его за руку, тихо). Ни за что на свете, доктор! вы все испортите; вы мне дали слово не мешать... Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит...
Вернер (с удивлением взглянув па него). О! это другое!.. Только на меня на том свете не жалуйтесь...

Капитан, зарядив пистолеты, подал один Грушницкому, с улыбкой шепнув ему что-то; другой — Печорину. Печорин стал на углу площадки, наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад. Грушницкий стал против Печорина (спиной к зрителю) и по данному капитаном знаку начал поднимать пистолет. Колени его дрожат. Он целит прямо в лоб. Вдруг он опустил дуло пистолета и повернулся к капитану.

Грушницкий (глухим голосом). Не могу!
Капитан. Трус!

Грушницкий стреляет. Пуля оцарапала Печорину колено. Он быстро невольно делает несколько шагов вперед, чтобы поскорей удалиться от края, и слегка трогает раненое колено.

Капитан. Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! Теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде; мы уж не увидимся! (Они обнялись, капитан едва может удержаться от смеха.) Не бойся (хитро взглянул на Грушницкого), все вздор на свете... (Важно.) Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка! (Отошел на свое место.)
Иван Игнатьевич со слезами обнимает Грушницкого, и все занимают положенные места. Печорин смотрит пристально в лицо Грушницкого, стараясь заметить хоть легкий след раскаяния, но видит удерживаемую улыбку.

Печорин. Я вам советую перед смертью помолиться Богу, Грушницкий. Не заботьтесь о моей душе больше, чем о своей собственной. Об одном вас прошу: стреляйте скорее.
Печорин. И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?.. Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
Капитан (кричит). Господин Печорин! Вы здесь не для того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить... Кончимте скорее; неравно кто-нибудь проедет по ущелью — и нас увидят.
Печорин. Хорошо. Доктор, подойдите ко мне.

Доктор подходит.

(Говорит с расстановкой, громко и внятно.) Доктор, эти господа, вероятно второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова,— и хорошенько!
Капитан (кричит). Не может быть! не может быть! я зарядил оба пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась... Это не моя вина!.. А вы не имеете права переряжать... никакого права... Это совершенно против правил; я не позволю...
Печорин. Хорошо! Если так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях...

Капитан замялся. Грушницкий стоит, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный. Капитан хочет вырвать пистолет Печорина из рук Вернера.

Грушницкий (капитану). Оставь их! Ведь ты сам знаешь, что они правы.

Капитан делает ему разные знаки. Вернер, зарядив пистолет, подает его Печорину.

Капитан (плюнул и топнул ногой). Дурак же ты, братец, пошлый дурак!.. Уж положился на меня, так слушайся во всем... Поделом же тебе! околевай себе, как муха... (Отвернулся и, отходя, бормочет.) А все-таки это совершенно противу правил.
Печорин. Грушницкий! Еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни, — мы были когда-то друзьями...
Грушницкий (лицо его вспыхнуло, глаза засверкали). Стреляйте! Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места...

Печорин стреляет... Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке нет. Все в один голос вскрикнули.

Печорин (доктору). Finita la comedia!

Доктор, не отвечая, с ужасом отвернулся. Печорин пожал плечами, раскланялся с секундантами и начал спускаться.

Занавес.

Занавес в центре оттягивается вглубь. В образовавшемся пространстве ставится кресло и возле него — маленький столик. Это уголок комнаты Печорина.
Входит Печорин, за ним его лакей.

Лакей. Заходил доктор, оставил вам записку. (Подает.) А это посыльный принес письмо.

Печорин берет конверт. Лакей, поклонившись, уходит.

Печорин (раскрывает первую записку, смотрит подпись). Доктор Вернер. (Читает.) «Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно... если можете... Прощайте». (Мелко рвет записку, бросает в пепельницу на столике; берет второе письмо, открывает конверт.) Это от Веры. (Взволнованно.) Что могла она мне писать?.. (Садится в кресло, читает, часть письма пробегая глазами, часть читая вслух.) «Я пишу тебе в полной уверенности, что мы никогда более не увидимся... Я не стану обвинять тебя: ты поступил со мною, как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала... Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. Прошло с тех пор много времени: я проникла во все тайны души твоей... и убедилась, что то была надежда напрасная. Горько мне было. Но моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла. Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами, и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном. Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе покажется маловажной, потому что касается до одной меня.
Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким. Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума... верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что под конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он велел закладывать карету... Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего возврата... Но ты жив, ты не можешь умереть!.. Карета почти готова... Прощай, прощай! Я погибла,— но что за нужда?.. Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить,— не говорю уж любить,— нет, только помнить. Прощай; идут... я должна спрятать письмо... Не правда ли, ты не любишь Мери? Ты не женишься на ней? — Послушай, ты должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете...» (Вскакивает, кричит.) Яков!

Появляется лакей.

Седлай Черкеса!.. Скорей!.. (Быстро уходит.)

Занавес.

На просцениуме — Печорин.

Печорин. Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я скакал, задыхаясь от нетерпения. Мысль не застать уже ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце. Одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ее руку... Я молился, проклинал, плакал, смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья! Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей... И между тем я все скакал, погоняя беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он раза два уж споткнулся на ровном месте. И вдруг, на крутом повороте, грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: через несколько минут он издох. Я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и, как ребенок, заплакал. И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли, как дым; душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горящую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться. Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок.
Все к лучшему! Это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово, и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих. Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул сном Наполеона после Ватерлоо.

Входит Вернер; лоб у него нахмурен; против обыкновения, не протянул руки Печорину.

Печорин. Откуда вы, доктор?
Вернер. От княгини Литовской; дочь ее больна — расслабление нервов... Да не в этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся: вас ушлют куда-нибудь. (Сухо поклонившись, уходит.)
Печорин. Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, — а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!.. (Уходит.)

Занавес открывается.

Уголок гостиной в доме у Лиговских. На первом плане — столик и два кресла. Раннее утро. Княгиня сидит в кресле. Она опечалена и неспокойна.

Лакей (входит). К вам господин Печорин.
Княгиня (привстав с кресла, взволнованно). Печорин? Проси...

Входит Печорин, раскланивается с княгиней, она предлагает ему кресло рядом с собой. Он не садится. Пауза.

Печорин. Княгиня, я получил приказание от высшего начальства отправиться в энскую крепость. Я зашел к вам проститься.

Пауза.

Княгиня (с надеждой). Имеете ли вы мне сказать что-нибудь особенно важное?
Печорин. Я желаю вам быть счастливой...
Княгиня (решившись, перебивает его). А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

Печорин садится.

(Сначала не знает, с чего начать, наконец.) Послушайте, мосье Печорин, я думаю, что вы благородный человек.

Печорин поклонился.

Я даже в этом уверена, хотя ваше поведение несколько сомнительно; но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за нее,— следственно, рисковали жизнью... Не отвечайте, я знаю, что вы в этом не признаетесь, потому что Грушницкий убит. (Перекрестилась.) Бог ему простит — и, надеюсь, вам также!.. Это до меня не касается... я не смею осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиной. Она мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... Она вам призналась в своей. (Тяжело вздохнула.) Но она больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает; она не признается, но я уверена, что вы этому причиной... Послушайте: вы, может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства,— разуверьтесь: я хочу только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие мужа. Я богата, она у меня одна... Говорите, что вас удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь; вспомните, у меня одна дочь... одна... (Заплакала.)
Печорин. Княгиня, мне невозможно отвечать вам. Позвольте мне поговорить с вашей дочерью наедине...

Княгиня (встав с кресла, в сильном волнении). Никогда!

Печорин (поднявшись). Как хотите. (Приготовляется уйти.)

Княгиня сделала ему знак рукою, чтоб он подождал, и вышла. Печорин стоит задумавшись. Входит Мери. Она очень переменилась, побледнела. Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась. Печорин подал ей руку и довел ее до кресел. Сам стоит против нее. Мери пытается улыбнуться, но напрасно.

Печорин. Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня. Следственно, вы меня любить не можете...
Мери (отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою). Боже мой!
Печорин (преодолевая невыносимую жалость, говорит твердо и с принужденною усмешкою). Итак, вы сами видите, что я не могу на вас жениться. Если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо. Я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль и даже в этом признаюсь; вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок... Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?..
Мери (обернулась к нему, выпрямилась, глаза ее сверкают). Я вас ненавижу...

Пауза.

Печорин. Благодарю вас, княжна. (Почтительно кланяется и уходит.)

Занавес.

Печорин (выходит на просцениум). И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани...

Свет на просцениуме гаснет.

СОВЕТЫ ИСПОЛНИТЕЛЯМ

Предлагая вам поставить и сыграть «Тамань» и «Княжну Мери» (из второй части романа Лермонтова «Герой нашего времени» — «Журнал Печорина»), мы отлично понимаем, что задача эта не из легких. И тем не менее считаем, что для школьников старших классов она посильна. Нам хотелось дать вам возможность прикоснуться к этому прекрасному творению Лермонтова, и мы уверены, что работа над ним будет вам интересна, полезна и радостна. Чтобы помочь вам, мы даем в инсценировке расширенные ремарки. В них достаточно ясно и подробно описаны места действия, поведение действующих лиц, их отношение к происходящим событиям. Вы найдете в них и описание внешности героев, подметите черты их характеров. Почти все ремарки взяты нами из текста романа, чтобы полнее сохранить самый дух этой «правильной, прекрасной и благоуханной прозы», как писал о «Герое нашего времени» Гоголь.
Эти ремарки помогут вам лучше понять само произведение и верно поставить и сыграть его, поэтому отнеситесь к ним серьезно и внимательно. Непременно, до того как начать работу над инсценировкой, прочтите внимательно весь роман, даже если вы его раньше не раз читали и изучали в школе.
Мы хотим обратить ваше внимание на некоторые особенности в исполнении отдельных ролей.
Исполнителю роли слепого мальчика в «Тамани». Непременно подумай, как ведет себя и как смотрит слепой мальчик. Незрячие глаза его открыты, он не щурится, не прикрывает глаза веками, потому что, как все слепые, может смотреть открытыми глазами на солнце и на любой, даже очень яркий источник света. Обращаясь к собеседнику, он смотрит не прямо в глаза ему, как обыкновенно делают зрячие люди, а немного мимо. Слух, как у всех слепых, особенно изощрен. (Помнишь, как он первый услышал на большом расстоянии плеск весел Янко?) В какой-то мере слух заменяет ему зрение: он помогает ориентироваться в обстановке, улавливать малейшее движение. Поэтому слепой мальчик всегда прислушивается, чутко, настороженно.
Нужно найти и характер его движений. Обычно для этого пробуют ходить, крепко зажмурив глаза. Если ты попробуешь это сделать, то непременно протянешь вперед руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь; походка твоя станет неуверенной, осторожной. Что ж, вероятно, и слепой мальчик двигался бы так же, попади он в незнакомую для себя обстановку, но в «Тамани» это не так. Помнишь, как удивляется денщик свободе и уверенности в движениях слепого? А ведь это естественно, так как окружающая его обстановка давно и хорошо ему знакома. Он точно знает, где находится каждый предмет в хате, да и тропинка к морю исхожена им много раз — он знает на ней каждый изгиб, каждый камушек, каждый кустик.
Исполнителю роли Печорина. В «Тамани» многие реплики Печорина сопровождаются ремарками: «себе», «про себя». Это его мысли вслух, здесь он размышляет сам с собой, и окружающие его не должны слышать. А вот как ты думаешь, почему Печорин, уставший до изнеможения после долгой, тяжелой дороги, ночью, вместо того чтобы лечь спать, идет за слепым мальчиком, настойчиво выслеживает его? Может быть, это свойство его натуры: все непонятное, таинственное, всякая вставшая на его пути загадка Заставляет его искать разгадку. Он не может пройти равнодушно мимо явления ему неясного, непонятного. Не находишь ли ты, что из всего поведения Печорина в романе (и в его поступках, и в его размышлениях) явствует это стремление все понять, разгадать, анализировать, чтобы затем оценить и определить свое отношение?
В «Княжне Мери» у Печорина много монологов. Все они делятся как бы на две группы по своей внутренней направленности. Первая — это его рассказ зрителям о происходящих событиях, о своих мыслях и чувствах. Этот рассказ ведется Печориным в силу потребности поделиться, ведется искренне, просто, непринужденно и доверительно. Хочу предупредить тебя, что поэтический строй лермонтовского повествования может в этих монологах невольно потянуть тебя на декламацию. Старайся этого избегать. Это не художественное чтение, а живой, непосредственный разговор со Зрителем.
К этого рода монологам относятся почти все монологи Печорина на просцениуме. Например: его первый монолог («Вчера я приехал в Пятигорск» и т. д.); монолог у источника после того, как ушел Грушницкий («Он из тех людей...» и т. д.); перед второй сценой («В продолжение двух дней...» и т. д.); перед третьей сценой («Прошла почти неделя...» и т. д.); во втором действии перед второй сценой («Нынче после обеда...» и т. д.), после сцены с письмом Веры («Я как безумный...» и т. д.). Кстати, этот последний монолог попробуй вести в очень стремительном темпе и лишь после указанной паузы переходить на более спокойный ритм рассказа.
Все другие монологи Печорина не обращены к зрителю. Это глубокий, предельно искренний разговор с самим собой, раздумья, размышления вслух. Они возникают, когда, оставшись один, он испытывает потребность обдумать происшедшее, разобраться в нем, а зачастую и в себе самом. Это, например, монологи: в первой сцене после ухода Вернера («Судьба ли нас свела...» и т. д.); во второй сцене после ухода Веры («Ты ничего мне не дал...» и т. д.); перед сценой на дороге к Провалу; в первой сцене второго действия после ухода Мери («Я иногда себя презираю...» и т. д.) и монологи во втором действии до прихода Вернера и после его ухода, когда Печорин остается один.
Исполнителю роли автора. Ни в коем случае не следует искать в гриме и костюме сходства с Лермонтовым. Это никогда не получится убедительно и будет плохо, как всякая претензия. Не надо искать и «примет эпохи». Мне думается, будет лучше всего, если ты выйдешь на сцену такой, как ты есть: современный советский юноша, опрятно одетый и причесанный. Если тебе удастся хорошо передать стиль лермонтовской прозы, интонацию текста, ничего больше и не требуется.
Еще несколько кратких советов: не загромождайте сцену лишними вещами — мебелью, реквизитом. Пусть на сцене стоит только то, что необходимо по ходу действия.
Сцена в школе, как правило, небольшая. Поэтому не старайтесь показать полностью все место действия. Будет лучше, если вы ограничитесь частью его: уголок гостиной, часть комнаты, уголок парка и т. д.
Если на сцене много народа, то главных действующих лиц, тех, кто ведет сейчас диалог, расположите на нервом плане, а остальных — в глубине. Например, на балу: спереди, где стоят кресла, группируются те, кто ведет беседу, а на втором плане, в глубине сцены, проходят или танцуют пары и т. п.
Перемены декораций в нашей инсценировке очень просты, и можно добиться полной непрерывности действия благодаря тому, что между сценами с разными декорациями идет действие (монологи или диалоги) на просцениуме. В это время за закрытым за-навесом надо спокойно, организованно и, по возможности, бесшумно переставить декорации.
Для тех из вас, кто захочет ближе познакомиться с историей создания «Героя нашего времени», с биографией Лермонтова в этот период, с оценкой романа современниками поэта и тем самым полней почувствовать атмосферу данной в пьесе эпохи, мы рекомендуем литературу, освещающую эти вопросы. Она обширна.

О «Герое нашего времени» писали не только Белинский и другие современники Лермонтова, но многие русские и советские литературоведы. Вы можете прочесть, например, такие книги: В. Мануйлов «Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» — комментарий; С. А. Андреев-Кривич «Тарханская пора»; Т. Иванова «Лермонтов на Кавказе» (изд-во «Детская литература», Москва, 1968). Есть издание «Героя нашего времени» с рисунками Лермонтова и со статьями Б. М. Эйхенбаума и Э. Э. Найдича (изд-во Академии наук СССР, 1962). Можете ознакомиться также с маленькой книжкой «Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» 3. Я. Реза (серия «В помощь учащимся 8—10 классов»). Интересна статья С. Дурылина в книге: «М. Лермонтов. «Герой нашего времени», Детгиз, 1948, с иллюстрациями Д. Шмаринова и т. д.
Мы также советуем вам непременно посмотреть соответствующие иконографические материалы. Многие прекрасные художники писали картины на сюжеты «Героя нашего времени», иллюстрировали роман в разных изданиях в разные годы.
Знакомство с этими материалами поможет вам в решении оформления спектакля и. костюмов. Подметив в иллюстрациях и картинах характерные детали костюмов и причесок тридцатых годов прошлого века, вы сможете одеть и причесать исполнителей спектакля, не греша против исторической правды. Мы предлагаем вам для этого следующие книги, которые можно достать в библиотеках:
«М. Ю. Лермонтов в портретах, иллюстрациях, документах». Учпедгиз, Ленинград. 1959 год.
Альбом «М. Ю. Лермонтов — жизнь и творчество». Изд-во «Искусство». 1941 год.
Альбом «М. Ю. Лермонтов — картины и рисунки поэта, иллюстрации к его произведениям». Изд-во «Советский художник». 1964 год.
В этих книгах вы найдете рисунки и картины М. Ю. Лермонтова, В. А. Серова, М. А. Врубеля, В. П. Верещагина, И. Е. Репина, В. А. Агина, Е. Е. Лансере, М. А. Зичи, Д. В. Шмаринова, Л. Е. Фейнберга, В. Г. Бехтеева.
Можете также посмотреть книгу М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени», Детгиз, 1938, иллюстрированную М. А. Зичи.

Если по каким-либо причинам вам будет трудно поставить на вашей сцене всю инсценировку, вы можете выбрать из нее и сыграть отдельные сцены, отрывки.
И пусть вас не смущает слово «трудно». Ведь чем трудней, тем интересней. Если будете работать над спектаклем с воодушевлением, с живым интересом, увлеченно и настойчиво, вы несомненно преодолеете все трудности.

Желаем вам успеха.

ОТ ХУДОЖНИКА — К ПОСТАНОВКЕ «ТАМАНИ»

Если ширина и высота вашей школьной сцены позволяют вам выстроить развернутую декорацию, можно использовать в этой инсценировке сооружение типа навеса, обрамленное написанными на фанере декорациями.
Мир, в который попадает Печорин, кажется ему непонятным и загадочным. Необходимо постараться отразить это и в вашем оформлении.
Установка, которую предлагает художник, позволяет легко трансформировать декорацию, обозначая места действия. Достаточно использовать несколько изготовленных из фанеры и расписанных красками вставок: стену с окошком для комнаты, изображение скал и так далее.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования