Общение

Сейчас 506 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

А. И. Герцен

Сорока-воровка

Сцены в одном действии
Инсценировка Ю. Д. Вертман

Действующие лица:
В прологе и эпилоге:
Молодой человек.
Славянин.
Европеец.
Актер.
В сценах:
Актер (он же рассказчик).
Его приятель.
Анета.
Князь.
Управляющий.
Швейцар.
Матюшка.
Лакей.

На просцениуме справа, перед занавесом,— четыре кресла. Продолжая, видимо, давно начатый спор, сюда выходят три человека. Соответственно их образу мыслей назовем одного из них «европейцем», другого — «славянином». Третий, которого мы будем называть просто «молодой человек», больше слушает, чем говорит, и тем не менее он явно затравщик и ведущий в этом споре. В прологе собеседники могут стоять, ходить; затем до самого эпилога они не покидают своих кресел. Всё это время они остаются в тени.

Молодой человек. Заметили ли вы, что у нас хотя и редки хорошие актеры, но бывают, а хороших актрис почти вовсе нет, и только в предании сохранилось имя Семеновой: не без причины же это?
Славянин. Причину искать недалеко; вы ее не понимаете только потому, что вы на все смотрите сквозь западные очки. Славянская женщина никогда не привыкнет выходить на помост сцены и отдаваться глазам толпы, возбуждать в ней те чувства, которые она приносит в исключительный дар своему главе. Незамужняя — она дочь, дочь покорная, безгласная; замужем — она покорная жена. Это естественное положение женщины в семье если лишает нас хороших актрис, зато прекрасно хранит чистоту нравов.
Европеец. Отчего же у немцев семейная жизнь сохранилась, я полагаю, не хуже, нежели у нас, и это нисколько не мешает появлению хороших актрис? Да потом, я и в главном не согласен с вами: не знаю, что делается около очага у западных славян, а мы, русские, право, перестаем быть такими патриархами, какими вы нас представляете.
Славянин. А позвольте спросить, где вы наблюдали и изучали славянскую семью? У высших сословий, живущих особою жизнью в городах, по большим дорогам, где мужик сделался торгашом? Семья не тут сохранилась; хотите ее видеть — ступайте в скромные деревеньки, лежащие по проселочным дорогам.
Европеец. Однако странное дело: все то, что хранит и развивает других, вредно для славян по-вашему, чтоб сохранить чистоту нравов, надобно, чтоб не было проезда, сообщения, торговли. Конечно, и Робинзон, когда жил один на острове, был примерным человеком, никогда в карты не играл, не шлялся по трактирам.
Молодой человек. Этой дорогой я не думаю, чтоб мы скоро добрались до решения вопроса, отчего у нас редки актрисы.
Славянин (с запальчивостью). Да что же вам еще надо? У нас нет актрис потому, что занятие это несовместимо с целомудренною скромностию славянской жены: она любит молчать.
Европеец. Давно бы вы сказали; вы больше объяснили, нежели хотели. Теперь ясно, отчего у нас актрис нет, а танцовщиц очень много. Но шутки в сторону. Я думаю, у нас оттого нет актрис, что их заставляют представлять такие страсти, которых они никогда не подозревали, а вовсе не от недостатка способностей... Ну, я вас спрашиваю, как сыграет русская актриса Деву Орлеанскую? Это не в ее роде совсем; или: как русский актер воссоздаст эти величавые и мрачные, гордые и самобытные шекспировские лица, окружающие его Иоанна, Ричарда, Генрихов,— лица совершенно английские? Они для него так же странны, как человек, который бы нюхал глазами и ушами пел бы песни...
Молодой человек. Но есть же общечеловеческие страсти?
Европеец. И да и нет. Поверьте, так как поэт всюду вносит свою личность, и чем вернее он себе, чем откровеннее, тем выше его лиризм, тем сильнее он потрясает ваше сердце; то же с актером: чему он не сочувствует, того он не выразит или выразит учено, холодно; вы не забывайте, он все же себя вводит в лицо, созданное поэтом.
Актер (входит). О чем это вы так горячо проповедуете?
Европеец. Вот кстати-то, как нельзя больше. Решайте нам вопрос, занимающий нас; мы единогласно выбираем вас непогрешающим судией.
Актер. Много чести. В чем же дело?
Европеец. Во-первых, скажите, видали ли вы русскую актрису, которая бы вполне удовлетворила всем вашим требованиям на искусство?
Актер. Видел. Видел великую русскую актрису.
Европеец. В Москве или Петербурге?
Молодой человек. Вот задача-то для нашего славянина! Как вы думаете, ведь театр-то более принадлежит петербургской Эпохе, нежели московской? Ну, где же она была?
Славянин (решительно). Все-таки, должно быть, в Москве.
Актер. Успокойтесь. Я ее видел ни там, ни тут, а в одном маленьком губернском городе.
Молодой человек. Вы это, верно, говорите для оригинальности, хотите нас поразить эффектом.
Актер. Может быть. Вы признали меня непогрешающим судьей,— ваше дело верить. Ну как я теперь вам докажу, что двадцать лет тому назад я видел великую актрису, что я тогда рыдал от «Сороки-воровки» и что все это было в маленьком городке?
Молодой человек. Очень легко. Расскажите нам какие-нибудь подробности о ней.
Актер. Пожалуй, да только эти воспоминанья не отрадны для меня, как-то очень тяжелы. Но извольте, что помню — расскажу. Вы знаете человеческую слабость — о чем бы человек ни вспоминал, он начнет всегда с того, что вспомнит самого себя; так и я, грешный человек, попрошу у вас позволения начать с самого себя.
Молодой человек. От души позволяем, от всей души!
Европеец. Не знаю, будут ли подробности об актрисе интересны, а об вас-то наверное.

Все располагаются в креслах, приготовляясь слушать.

Актер. Вы знаете, что я начал свое артистическое поприще на скромном провинциальном театре. Дела нашего театра порасстроились; я был уже женат: надобно было думать о будущем. В самое это время распространялись более и более сказочные повествования о театре князя Скалинского в одном дальнем городе. Любопытство видеть хорошо устроенный театр, надежды, а может быть, и самолюбие сильно манили туда. Долго думать было не о чем; я предложил одному из товарищей, который вовсе не предполагал ехать, отправиться вместе в N, и через неделю мы были там. Князь был очень богат и проживался на театр. Вы можете из этого заключить, что театр был не совсем дурен. В князе была русская широкая, размашистая натура: страстный любитель искусства, человек с огромным вкусом, с тактом роскоши, ну, и при этом, как водится, непривычка обуздываться и расточительность в высшей степени. За последнее винить его не станем: это у нас в крови; я, небогатый художник, и он, богатый аристократ, и бедный поденщик, проживающий все, что вырабатывает, в кабаке,— мы руководствуемся одними правилами экономии; разница только в цифрах.
Славянин (с удовольствием). Мы — не расчетливые немцы.
Европеец. В этом нельзя не согласиться. Останавливался ли кто из нас мыслию, что у него денег мало, например, когда ему хотелось выпить благородного вина? За него говорит Пушкин:
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я, помните ль, друзья?

Совсем напротив: чем меньше денег, тем больше тратим. Вы, верно, не забыли одного из наших друзей, который, отдавая назад налитый стакан плохого шампанского, заметил, что мы еще не так богаты, чтоб пить дурное вино.
Молодой человек. Господа, мы мешаем рассказу. Итак-с?
Актер. Ничего. Князь слышал обо мне прежде. Когда я явился к нему, он был в своей конторе и раздавал билеты с глубоким обсуживанием, достоин или нет и какого именно места достоин приславший за билетом. «Очень рад, очень рад, что вы вздумали наконец посетить наш театр, вы будете нашим дорогим гостем», и бездну любезностей; мне оставалось благодарить и кланяться. Князь говорил о театре как человек, совершенно знающий и сцену и тайну постановки. Мы остались, кажется, довольны друг другом. В тот же вечер я отправился в театр. Не помню, что давали, но уверяю вас, что такой пышности вам редко случалось видеть: что за декорации, что за костюмы, что за сочетание всех подробностей! Словом, все внешнее было превосходно, даже выработанность актеров, но я остался холоден: было что-то натянутое, неестественное в манере, как дворовые люди князя представляли лордов и принцесс. Потом я дебютировал, был принят публикой как нельзя лучше; князь осыпал меня учтивостями. Приготовляясь ко второму дебюту, я пошел в театр. Давали «Сороку-воровку». Мне хотелось посмотреть княжескую труппу в драме. Пьеса уже началась, когда я вошел; я досадовал, что опоздал, и рассеянно, не понимая, что делают на сцене, смотрел по сторонам, смотрел на пра-вильное размещение лиц по чинам, на странное сборище физиономий, вовсе друг на друга не похожих, а выражающих одно и то же, на провинциальных барынь, пестрых, как американские птицы, и на самого князя, который так гордо, так озабоченно сидел в своей ложе. Вдруг меня поразил слабый женский голос; в нем выражалось такое страшное, глубокое страдание. Я устремился глазами на сцену. Служанка откупщика узнала в старом бродяге своего отца, беглого солдата... Я почти не слушал ее слов, а слушал голос- «Боже мой,— думал я, — откуда взялись такие звуки в этой юной груди? Они не выдумываются, не приобретаются из сольфеджий, а бывают выстраданы, приходят наградой за страшные опыты». Она провожает отца до плетня, она стоит перед ним так просто, задумчиво; надежд мало его спасти,— и, когда старик уходит, вместо слов, назначенных в роли, у нее вырвался неопределенный крик, крик слабого, беззащитного существа, на которое обрушилось тяжкое, незаслуженное горе. Теперь, через двадцать лет, я слышу этот раздирающий крик. Да, господа, это была великая русская актриса! Вероятно, вы знаете сюжет «Сороки-воровки». Страшная пьеса, после которой ничего бы не оставалось на душе, кроме отчаяния, если бы не приделали мелодрамную развязку. Анету обвиняют в краже; подозрение имеет как будто полное право пасть на ее голову; как ее не подозревать? Она бедна, она служанка. Да и, наконец, если обвинение окажется несправедливым, что за беда; ей скажут: «Поди, голубушка, домой, видишь, какое счастье, что ты невинна!» А до какой степени все это вместе должно разбить, уничтожить оскорблением нежное существо,-— этого рассказать не могу: для этого надобно было видеть игру Анеты, видеть, как она, испуганная, трепещущая и оскорбленная, стояла при допросе, ее голос и вид были громкий протест, протест, раздирающий душу, обличающий много нелепого на свете и в то же время умягченный какой-то теплой, кроткой таинственностью, разливающей свой характер нежной грации на все ее движения, на все слова. Потом сцена в тюрьме. Развратный старик видит невиновность ее в краже и предлагает продажей чести купить свободу. Несчастная жертва вырастает, ее слова становятся страшны, и какая-то глубокая ирония лица удваивает оскорбительную силу слов. Я как-то случайно взглянул в продолжение этой сцены на князя; он был сильно потрясен, вертелся, покидал лорнет, опять брал его. «Как такому знатоку не быть пораженным этой игрой! Он, верно, умел вполне ценить такую актрису»,— подумал я. Тихо, с опущенной головой, со связанными руками шла Анета, окруженная толпою солдат, при резких звуках барабана и дудки. Ее вид выражал какую-то глубокую думу и изумление. В самом деле, представьте себе всю нелепость: это дитя, слабое, кроткое, с светлым челом невинности, и французские солдаты с тесаками, со штыками, и барабаны. Да где же неприятель? А неприятель-то — это дитя в середине их, и они победят его... Но она останавливается перед церковью, бросается молча на колени, поднимает задумчивый взгляд к небу; не укор Прометея, не надменность Титана в этом взгляде, совсем нет, а так, простой вопрос: «За что же это? И неужели это правда?» Ее повели. Я рыдал, как ребенок. Вы знаете предание о «Сороке-воровке». Действительность не так слабонервна, как драматические писатели, она идет до конца: Анету казнили. В пьесе открывают, что воровка не она, а сорока,— и вот Анету несут назад в торжестве, но Анета лучше автора поняла смысл события; измученная грудь ее не нашла радостного звука; бледная, усталая, Анета смотрела с тупым удивлением на окружающее ликование, со стороною ликований и надежд, кажется, она не была знакома. Сильные потрясения, горький опыт подрезали корень, и цветок, еще благоуханный, склонялся, вянул; спасти его нельзя было. Как мне жаль было эту девушку!.. Фу, Боже мой! (Отирает лицо платком.) Ну, занавес опустился. Не увидеть Анеты я не мог; идти к ней, сжать ей руку, молча, взглядом передать ей все, что может передать художник другому, поблагодарить ее за святые мгновения, за глубокое потрясение, очищающее душу от разного хлама,— мне это необходимо было, как воздух.

Стремительно направляется в левую кулису, но ему преграждает дорогу лакей. С собеседников автора снимается свет.

Лакей. Куда вы?
Актер. Я желаю видеть Анету. Понимаете, ту актрису, которая представляла сегодня служанку.
Лакей. Без княжеского позволения нельзя.
Актер. Помилуй, любезный, я сам артист, третьего дня играл.
Лакей. Мне не было приказу вас пускать.
Актер (опуская два пальца в жилетный карман). Пожалуйста!
Лакей. Какие вы мудреные! Что же, мне из-за вас свою спину подставить?

Актер растерянно отступает, лакей исчезает.

Актер (на авансцене). Я был близок к отчаянию, я был несчастен, и это не фраза, не пустое слово, тоска по Анете привела меня в лихорадочное состояние. Я, больной, бросился на кровать, я бредил, спал и не спал, и в обоих случаях образ несчастной слу-жанки носился передо мной. На другой день утром я отправился в дом князя с твердым намерением лечь костьми или добиться аудиенции у Анеты.

Направляется в правую кулису, но дорогу преграждает швейцар с булавой.

Швейцар. Как прикажете доложить?
Актер (повторяя то же, что говорил лакею). Я желаю видеть Анету, ту актрису, которая вчера представляла служанку.
Швейцар. Без письменного дозволения от князя не про- пустят-с.
Актер. Да как же берут эти дозволения?
Швейцар. Пожалуйте в контору, там управляющий может доложить его сиятельству.

Занавес открывается.

Перед нами контора. За конторкой, гордо развалясь, восседает толстый управляющий. Несмотря па ранний час, он уже успел утолить не только голод, по и жажду. Кроме конторки, в комнате простая скамья для посетителей.

Управляющий. Что вам угодно?
Актер (повторяет). Я желаю видеть Анету, ту актрису, которая вчера представляла служанку.
Управляющий (неохотно вылезая из-за конторки). Сейчас доложу. (Уходит и тут же возвращается.) Извольте обождать. Его сиятельство билет подпишут и пришлют сюда. (В кулису.) Давайте Этого негодяя Матюшку!

Лакей вводит и подталкивает к управляющему молодого человека со связанными руками, босого, в грубом кафтане.

Пошел к себе! Да если в другой раз осмелишься выкинуть такую штуку, я тебя не так угощу. Забыли о Сеньке!

Лакей развязал босому человеку руки, тот поклонился, мрачно посмотрел
на всех и вышел.

Актер (лакею вполголоса). Лицо молодого человека мне что-> то очень знакомо!
Лакей. Да вы с ним третьего дня играли!
Актер. Неужели это тот, который играл лорда?
Лакей. Тот самый.
Актер. За что же это его так — скрутили?
Лакей (бросив взгляд на управляющего и видя, что тот щелкает на счетах, полушепотом). Записочку перехватили к одной актерке; ну, князь этого у нас недолюбливает; то есть не сам-то... а то есть насчет других-то недолюбливает; он его и велел на месяц посадить в сибирку.
Актер. Так это его тогда приводили на сцену оттуда? Лакей. Да-с, им туда роли посылают твердить... а потом связамши приводят.
Актер (с горькой иронией). Порядок всего дороже.

Быстро входит князь, управляющий вскочил.

Князь (актеру, подавая билет). Мне очень приятно, что артистка моей труппы заслужила такое одобрение от вас. Страх как жаль, что она слаба здоровьем. Вас не пустили без билета — не взыщите: делать нечего, порядок в нашем деле — половина успеха; ослабь сколько-нибудь вожжи — беда, артисты люди беспокойные. Вы знаете, может быть, что французы говорят: легче армией целой управлять, нежели труппой актеров. (Со смехом.) Вы не сердитесь за это, вы так привыкаете играть разных царей, вельмож, что и за кулисами остаются такие замашки.
Актер. Князь, если французы это говорят, то потому, что они не знают устройства вашей труппы и ее управления.
Князь (не заметив иронии, благосклонно улыбаясь и грозя пальцем). О, да вы к тому же и льстец большой! (Направляется к конторке.)

Занавес закрывается, актер выходит на авансцену.

Актер. Пока я достиг флигеля, где жила Анета, меня раза три останавливали то лакей в ливрее, то дворник с бородой: билет победил все препятствия, и я с бьющимся сердцем постучался робко в указанную дверь. Вошла девочка лет тринадцати, я назвал себя. «Пожалуйте,— сказала она,— мы вас ждем». Она привела меня в довольно опрятную комнатку, вышла в другую дверь; дверь через минуту отворилась...

Занавес раздвинулся, открыв комнату Анеты. Здесь кресло, стул и маленький столик.

Анета (протягивая обе руки). Чем заслужила я это... благодарю вас! (Сквозь слезы, прерывистым шепотом.) Извините... Бога ради, извините... Это сейчас пройдет... Я так обрадовалась... я слабая женщина, простите.
Актер. Успокойтесь, что с вами? Успокойтесь! Если б я знал, что мое посещение...
Анета. Полноте, как вам не грешно, полноте... Вы не можете понять, сколько добра вы мне сделали вашим посещением. Это благодеяние... будьте же снисходительны, подождите минуту... я немного выпью воды, тогда все пройдет. (С печальной улыбкой.) Мне давно хотелось поговорить с художником, с человеком, которому я могла бы все сказать, но я не ждала такого человека, и вдруг вы,— я вам очень благодарна. Пойдемте туда, здесь могут нас подслушать; не думайте, что я боялась, нет, ей-богу, нет. По это шпионство унизительно, грязно... и не для их ушей то, что я вам хочу сказать... (Справившись с волнением.) Не правда ли, какая смешная встреча? Да еще не конец, я вам хочу рассказывать о себе; мне надобно высказаться, я, может быть, умру, не увидевши в другой раз товарища-художника... Вы, может быть, будете смеяться — нет, это я глупо сказала, смеяться вы не будете. Вы слишком человек для этого, скорее вы сочтете меня за безумную. В самом деле, что за женщина, которая бросается с своей откровенностью к человеку, которого не знает. Да ведь я вас знаю, я видела вас на сцене: вы — художник... История моя не длинна, очень коротка, напротив: я не утомлю вас; послушайте ее хоть за то удовольствие, которое я вам доставила Анетой.
Актер. Да говорите, ради бога, говорите! Я жадно ловлю каждое слово, хотя, скажу вам откровенно, я бы мог вам рассказать вашу историю, не слыхав ни от вас, ни от кого другого ни слова... я ее знаю.
Анета. Вот потому-то я вам и расскажу ее. Я не так давно в здешней труппе. Прежде я была на другом провинциальном театре, гораздо меньшем, гораздо хуже устроенном, но мне там было хорошо; может быть, оттого, что я была молода, беззаботна, чрезвычайно глупа, жила, не думая о жизни. Я отдавалась любви к искусству с таким увлечением, что на внешнее не обращала внимания, я более и более вживалась в мысль, вам, вероятно, коротко знакомую,— в мысль, что я имею призвание к сценическому искусству; мне собственное сознание говорило, что я — актриса. Я беспрерывно изучала мое искусство, воспитывала те слабые способности, которые нашла в себе, и радостно видела, как трудность за трудностью исчезает. Помещик наш был добрый, простой и честный человек; он уважал меня, ценил мои таланты, дал мне средства выучиться по-французски, возил с собой в Италию, в Париж, я видела Тальму и Марс, я пробыла полгода в Париже, и — что делать! — я еще была очень молода, если не летами, то опытом, и воротилась на провинциальный театрик; мне казалось, что какие-то особенные узы долга связуют меня с воспитателем. Еще бы год!., мало ли что могло бы быть... Он умер скоропостижно. В мрачной боязни ждали мы шесть недель; они прошли, вскрыли бумаги, но отпускные, написанные нам, затерялись, а может, их и вовсе не было, может быть, он по небрежности и не успел написать их, а говорил нам так, вроде любезности, что они готовы. Новость эта оглушила нас; пока мы еще плакали да думали, что делать, нас продали с публичного торга, и князь купил всю труппу. Он нас хорошо принял, хорошо поместил, как вы сами видите, даже положил большие оклады, не стесняя себя, впрочем, точностью выдачи. Но это был уже не прежний директор, добродушный и снисходительный; он с первого разу дал почувствовать всю необъятную разницу между им и его гаерами, назначенными для его удовольствия. Он привык к раболепию, он протягивал свою руку охотникам целовать; дворецкий и толпа его фаворитов старались подражать ему в обращении. Я стала замечать, что князь особенно внимателен ко мне; я поняла эту внимательность — и вооружилась. Князь не привык к отказам из труппы. Я делала вид, что ничего не понимаю; он счел за нужное высказывать яснее и яснее свои намерения; наконец, он подослал ко мне управителя, сулил отпускную на том условии, чтобы я на десять лет сделала контракт с его театром, не говоря о других обещаниях и условиях. Я прогнала управителя, и на время преследования прекратились. Раз поздно вечером, воротившись с представления, я читала вслух, одна, читала трагедию «Коварство и любовь». В ней так много близкого душе, так много негодования, упрека, улики в нелепости жизни, которую ведут люди. Знаете, Луизу я сыграла бы, особенно сцену с Вурмом, где он заставляет писать письмо, если бы можно, при вас, да князь не любит таких пьес. Итак, я читала «Коварство и любовь» и была совершенно под влиянием пьесы, увлечена, одушевлена ею, как вдруг...

При последних словах Анеты актер отходит к порталу сцены, туда, где сидят его собеседники.
В комнате Анеты появляется князь.

Князь (кладя руку на плечо Анеты). Прекрасно, прекрасно!
Анета (вывернулась). Что угодно приказать вашему сиятельству?
Князь. Приказывать нечего, можно ли приказывать таким глазкам: они должны приказывать. (Пытается дотронуться до Анеты.) Ну, не разыгрывай недотрогу, не дурачься. Ну, посмотри же на меня не так; другие за счастье поставили бы себе... (Хочет взять за руку.)
Анета (отдернув руку). Князь, вы меня можете отослать в деревню, на поселение, но есть такие права и у самого слабого животного, которых у него отнять нельзя, пока оно живо по крайней мере. Идите к другим, осчастливьте их, если вы успели воспитать их в таких понятиях.
Князь. Но она очаровательна! Как к ней идет этот гнев! Да полно ролю играть.
Анета. Князь, что вам угодно в моей комнате в такое время?
Князь. Ну, пойдем в мою, я не так грубо принимаю гостей, и гораздо добрее тебя.
Анета. Дайте вашу руку, князь, подите сюда. (Подводит его к зеркалу.) И вы думаете, что я пойду к этому смешному старику, к этому плешивому селадону? (Расхохоталась.)
Князь (бледнея). Я тебя научу забываться! Кому ты смеешь говорить! Я, дескать, актриса! Нет, ты моя крепостная девка, а не актриса! (В бешенстве выходит.)

В комнату возвращается актер.

Анета. Что я чувствовала, как я провела эту ночь, вы можете понять. Не хочу вам рассказывать ряда мелких оскорбительных неприятностей, которые начались для меня с этого дня. У меня отняли лучшие роли, меня мучили беспрерывной игрой в ролях, вовсе чуждых моему таланту, со мною все наши власти начали обращаться грубо, говорили мне «ты», не давали мне хороших костюмов; не хочу потому рассказывать, что это все пойдет в похвалу князю: он не так бы мог поступить со мною, он поделикатился, он меня уважил гонениями, в то время как он мог наказать меня другими средствами. Да и сказать правду, я думаю, меня не скоро бы они добили только такими мелочами... Хуже всего этого были последние слова князя; они врезались в голову, в сердце. Я не знаю, как вам сказать, антонов огонь сделался около них. Я не могла отделаться от них, забыть... С тех пор я постоянно в лихорадке, сон не освежает меня, к вечеру голова горит, а утром я как в ознобе. Поверите ли, что с тех пор каждую неделю мне перешивают костюмы, и я радуюсь этому, а с тем вместе, признаюсь вам, страшно, страшно и больно. Да разве не могло иначе быть? Видно, что нет... С тех пор, больная, в каком-то горячечном состоянии, выхожу я на сцену, и меня осыпают рукоплесканиями, не понимая моей игры. Я с тех пор играю одну роль; зрители не догадались. Талант мой тухнет, я становлюсь одностороннее, есть роли, которые я играю небрежно, которые мне сделались невозможны. Итак, все кончено — и талант, и жизнь... Прощай, искусство, прощайте, увлечения на сцене! Поживу еще года два с Князевыми словами: их бы вырезать на моей могиле!

Пауза.

Месяца два тому назад был бенефис. Прошу костюма — не дают. «В таком случае,— сказала я режиссеру,— я куплю на свои деньги, что надобно, и сошью его себе». Надеваю шляпку и хочу идти в лавку. «Не велено никуда пускать без спросу. Где у вас дозво-ление?» Я была раздражена и пошла в контору. Князь был там. Подхожу к нему и прошу позволения идти в лавку. «Странное время тебе назначают любовники для свиданья — утром»,— заметил князь, к неописанному удовольствию управляющего и лакеев. Кровь бросилась мне в голову; мое поведение было незапятнанное; оскорбление вывело меня из себя. «Так это для сбережения нашей чести вы запираете нас? Ну, князь, вот вам моя рука, мое честное слово, что ближе года я докажу вам, что меры, вами избранные, недостаточны». При этом я вышла прежде, нежели он успел сказать слово.

Пауза.

Я сдержала слово! Мой роман не оставил мне тех кротких, сладких воспоминаний счастья, упоений, как у других; в нем все лихорадочно, безумно; в нем не любовь, а отчаяние, безвыходность... Я вам не расскажу его, потому что, собственно, нечего рассказывать.
Актер. Князь знает?
Анета. Вероятно, знает, он все знает... Да я была бы в отчаянии, если бы он не знал. Я не боюсь его; я умру в этой комнате, а уж проситься не пойду к нему. Я и это слово сдержу. Меня одно страшило: умереть, не видевши человека... Теперь вы понимаете, что для меня ваше посещение...
Актер. Да нельзя ли как-нибудь... располагайте мною.
Анета. Нет, вы видите, как нас строго пасут.
Актер (выходит на авансцену). Бедная артистка! Что за безумный, что за преступный человек сунул тебя на это поприще, не подумавши о судьбе твоей! Зачем разбудили тебя? Затем только, чтоб сообщить весть страшную, подавляющую? Спала бы душа твоя в неразвитости, и великий талант, неизвестный тебе самой, не мучил бы тебя; может быть, подчас и поднималась бы с дна твоей души непонятная грусть, зато она осталась бы непонятной.
Анета. Пора нам расстаться.
Актер (голос Анеты вернул его к действительности). Прощайте, благодарю вас. Как бы я желал что-нибудь...
Анета (печально улыбнувшись). Вспоминайте иногда, что и во мне...
Актер. ...погибла великая русская актриса! (Целует у ней руку, выходит на авансцену.)

Занавес закрывается. На авансцене приятель.

Приятель. Знаешь ли, какая радость? Здесь сейчас был управляющий князя, удивлялся, что ты не приходил еще домой, и велел тебе сказать, что князь желает тебя оставить на следующих условиях. (Протягивает бумагу.)
Актер. А знаешь ли ты новость? Идучи домой, я зашел к нашему ямщику и нанял ту же тройку, которая нас сюда привезла. Оставайся, если хочешь, а я через час еду.
Приятель. Да что ты, с ума сошел?
Актер. Не знаю, но я здесь не останусь: климат не здоров для художника. А? Подумай-ка, да и поедем на наш старый театр, с его декорациями, в которых мудрено отличить тенистую аллею от реки, в которых море спокойно, а стены волнуются. Поедем-ка!
Приятель. Я бы и готов, право, воротиться, да ведь с голоду там умрем.
Актер. А здесь от сытости. Голод можно вылечить куском хлеба; слава богу, с нашим здоровьем выработаем. Болезни от сытости не так скоро лечатся.
Приятель (подумав). Ха-ха-ха! Еду, братец, еду! Знаешь ли, что мне в голову пришло: как удивится Василий Петрович, когда мы через две недели воротимся. Вот удивится-то! (Расхохотался.) Ну, а управляющему какой ответ?
Актер. Тут очень затрудняться нечем; не мы будем отвечать завтра, если сегодня уедем; ему скажут: вчера отправились обратно. Вот и князю сюрприз такой же, как Василию Петровичу.
Приятель. В самом деле хорошо, оттого хорошо, что условия выгодны; пусть он знает, что не все на свете покупается. Сейчас буду укладываться! (Уходит.)

Актер возвращается к собеседникам; теперь они освещены.

Актер. Вот и всё. Для полноты прибавлю, что через два часа мы попрыгивали в кибитке. Мне было скверно, какая-то желчевая злоба наполняла душу; я пробовал и на дорогу смотреть, и по сторонам, и сигары курить,— ничего не помогало. Да и, как на смех, небо было сыро, ветер холоден, даль терялась за болотистыми испарениями, все виды, которыми я восхищался, ехавши сюда, были угрюмы; оттого ли, что я их видел в обратном порядке, или от чего другого, только они меня не веселили. Даже роскошные господские дома с парками и оранжереями, так гордо красовавшиеся между почерневших и полуразвалившихся изб, казались мне мрачными.
Молодой человек. Что же сделалось потом с Анетой? Видели вы ее?
Актер. Нет, она умерла через два месяца после родов.
Пауза. В глубокой задумчивости собеседники по одному покидают сцену.

Занавес.

СОВЕТЫ ИСПОЛНИТЕЛЯМ

«Сорока-воровка» посвящена великому русскому актеру Михаилу Семеновичу Щепкину. В основе произведения лежат подлинные события. Щепкин рассказал Герцену трагическую историю замечательной крепостной актрисы, именно Щепкин — тот «известный художник», актер, от лица которого ведется рассказ- Но осмысление конкретного, реального события выросло в повести в громадное социально-художественное обобщение.
Приступая к сценическому воплощению этого сложного произведения, необходимо прежде всего очень внимательно разобраться в сущности спора между «славянином», «европейцем» и «молодым человеком». Спор этот отражает идейную борьбу западников и славянофилов, которая волновала образованное русское общество первой трети XIX века. Предмет спора — положение женщины в русском обществе.
Западник, которого Герцен называет «европейцем», считает, что в России не может быть великой актрисы, поскольку забитость русской женщины делает ее неспособной понять и выразить глубокие душевные движения, заложенные в творениях мировой драматургии.
Славянофил, или, как называет его Герцен, «славянин», в отсутствии в России актрис усматривает проявление ценнейших, с его точки зрения, качеств русской женщины — патриархального смирения и покорности. Точку зрения автора выражают молодой чело-век (в повести он назван «молодой человек, остриженный под гребенку», и в нем легко узнается сам Герцен) и рассказчик-актер. Они утверждают, что русская женщина, несмотря на непосильный гнет, социальный и семейный, несмотря на трагическую обреченность любой попытки самостоятельной духовной жизни, таит в себе неисчерпаемые душевные богатства и громадные возможности их выявления.
Таков основной смысл спора — основной смысл «Сороки-воровки».
История о растоптанном и погубленном таланте оборачивается обвинением и грозным пророчеством.
В повести конкретные художественно-бытовые зарисовки соединены с глубокими теоретическими обобщениями, бытовая достоверность — с публицистичностью, и в этом — главная сложность, с которой мы должны считаться, если хотим осуществить постановку этого произведения на сцене. Было бы непростительной ошибкой пытаться преодолеть эту публицистичность. Она не недостаток, а определяющее качество произведения, от нее нельзя отказываться, ее необходимо донести до зрителя. И прежде всего надо понять, что молодой человек, европеец и славянин не беседуют, а горячо спорят. Градус спора очень высок, страсти накалены, ибо слишком важен, кровно важен для каждого предмет спора.
Лица, действующие в прологе, могут оставаться в своих креслах, могут ходить, останавливаться, но при этом ни на минуту не должен возникнуть тон спокойной беседы. Не беседа, а жаркий идейный бой — вот что такое эта сцена.
Зато потом, между прологом и эпилогом, исполнителям ролей молодого человека, европейца и славянина предстоит нелегкая задача: не покидать своих кресел на протяжении всего спектакля и при этом ни в коем случае не отвлекать внимания зрителей от происходящего на сцене. Им поможет в этом правильно поставленный свет; нужно, чтобы они были едва освещены.
Серьезные трудности встают перед исполнителем роли рассказчика-актера. Эта роль по преимуществу состоит из очень длинных монологов. Ни отказаться от них, ни сократить их нельзя, не разрушив самой сути произведения. Но если исполнитель научится отчетливо видеть то, о чем рассказывает, ему удастся завладеть вниманием зрителей.
По контрасту с горячим, напряженным ритмом первой сцены, рассказ актера следует начинать сдержанно и неторопливо. Однако неторопливость эта вовсе не означает отсутствия взволнованности, напротив: события двадцатилетней давности оживают перед рассказчиком во всей их трагической силе, и он переживает их так, как если бы они произошли только что, здесь, сейчас. Он ощущает себя не рассказчиком, а непосредственным участником событий.
Основной ключ к роли Анеты — сила духа. Эта физически очень слабая, смертельно больная женщина по сути человек гордый и сильный. Князь уничтожил ее физически, но не сломил духовно.
В сценах Анеты следует избегать истеричности, надрыва; даже самое большое горе эта замечательная актриса выражает сдержанно.
Князь ни в коем случае не должен сразу же производить отталкивающего впечатления, напротив: это очень светский, изысканный, европейски образованный человек. Он вовсе не зверь, он искренне убежден, что крепостные — не люди, следовательно, человеческих чувств они испытывать не могут.
Несколько слов об остальных ролях. Приятель актера — то, что обычно определяют словами «легкий человек». Он не слишком задумывается о будущем, очень любит жизнь, легко и охотно смеется. Исполнитель этой роли должен воспитать в себе быструю и лег-кую реакцию на все окружающее: на любое событие, слово. Сцена с приятелем, введенная после центральной трагической сцены, явится некоторой разрядкой для зрителей.
Княжеский управляющий — старший среди холопов, этим все сказано. Наглый хам со всеми, кто от него зависит, и ничтожное пресмыкающееся, когда ему случается иметь дело с князем. На Эту трансформацию исполнителю следует обратить внимание прежде всего: разговаривая с актером, управляющий не покидает своего места за конторкой, он почти неподвижен — не утруждает себя ни малейшим движением, едва раскрывает рот, цедит сквозь зубы. С князем же он угодливо-подвижен.
Исполнителям ролей княжеской челяди (швейцара и лакея) нужно понять, что главное чувство, которое движет поступками Этих людей, пронизывает все их существо, заставляет втягивать голову в плечи,— страх. Унизительный животный страх перед пыт-кой розгами, тюрьмой, солдатчиной, голодом и т. д. С непокорными делают то же, что с Матюшкой.
Матюшка, очевидно, возлюбленный Анеты. У него всего один маленький эпизод, но нужно постараться сыграть так, чтобы зрители поверили в незаурядность и непокорность этого человека: в отличие от остальной княжеской челяди он, несмотря на связанные руки, держится прямо и не прячет глаз. Не случайно же именно на него пал выбор Анеты.
Особых технических сложностей постановка не вызовет. Перемены картин, как вы видите, решаются очень легко, за закрытым занавесом, в то время, когда на просцениуме продолжается действие. Занавес в этом спектакле необходим; он явится главной деталью оформления. Ведь основной предмет разговора и основное место действия — театр, и занавес — как бы символ театра. Если ваша школьная сцена совсем не оборудована, сшейте сами простой занавес, который можно раздвигать руками.
Мебель нужно ставить лишь самую необходимую, она обозначена в ремарках: кресла (или стулья), круглый стол, конторка, скамья. Вы можете использовать в спектакле обычные современные стулья, надев на них светлые чехлы. Конторкой вам послужит школьная кафедра.
Если ваша сцена совсем маленькая и кресла (стулья) «славянина», «европейца», молодого человека и актера займут ее всю, сделайте так: приготовляясь слушать рассказ актера, «славянин», «европеец» и молодой человек переносят кресла в зал и садятся сбоку, у стены, под небольшим углом к сцене.
Значительную сложность представляет изготовление костюмов первой трети XIX века. Если вам придется делать их самостоятельно, выполните в мужских костюмах тщательно такие детали, как галстук, воротничок рубашки, цилиндр. Если в руках цилиндр, то необходимы и перчатки. Играйте в своих собственных темных костюмах, но пришейте к узким брюкам штрипки (петля, в которую продевалась обувь, чтобы брюки были хорошо натянуты). Туфли — черные, узконосые, носки — темные.
Посмотрите, как одет Пушкин на портрете Кипренского, посмотрите пушкинские рисунки к «Евгению Онегину»; еще лучше, если вы найдете иллюстрированное издание «Онегина». Это вам поможет правильно одеть князя, актера, славянина, европейца, мо-лодого человека. Лакей и швейцар должны быть в ливреях; пришейте к своим собственным костюмам галуны.
Костюм Анеты сшить несложно. Его силуэт такой: длинная сборчатая юбка, открывающая лишь кончик башмака, завышенная подрезная талия, рукава — «фонариком», обувь — без каблука. На плечах Анеты, очевидно, пуховая шаль.
В прическах лучше обойтись без париков. У мужчин — взбитые спереди и зачесанные наперед на уши волосы; чтобы заставить их лежать, вам придется прибегнуть к помощи вазелина. У Анеты волосы собраны в высоко заколотый узел; закрывающие уши локоны.
Не старайтесь загримироваться до неузнаваемости. Когда грима слишком много, лица теряют естественность.
Темный старческий тон, «мешки» под глазами и морщины — такова схема грима князя. Хорошо, если исполнитель загримирует и руки.
Управляющий немного пьян, поэтому лицо обрюзгшее, веки, нос и щеки — покрасневшие. Для Анеты нужно найти общий бледный тон, но на щеках — лихорадочный румянец, под глазами — темные тени.
Остальным исполнителям трудных гримов не требуется; надо лишь положить на лицо основной тон, чтобы рядом с загримированными не быть слишком бледными.
Свет поставьте точно по ремаркам.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования