Общение

Сейчас 683 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

М. Е. Салтыков-Щедрин

Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил

Инсценировка Ю. Д. Вертман

Действующие лица

Ведущий.
Первый генерал.
Второй генерал.
Мужик.

На сцене — небольшое возвышение, вроде пригорочка. На нем, как на двуспальной кровати, укрытые стеганым атласным одеялом, в ночных рубашках, но при всех орденах, спят генералы. Слышно посвистывание и похрапывание. Из-за кулис на цыпочках выходит ведущий. Посмотрел на генералов, послушал, как они храпят, приложил палец к губам: не разбудить бы. Пока говорит ведущий, посвистывание и похрапывание не
прекращаются.

Ведущий. Жили да были два генерала, и так как оба были легкомысленны, то в скором времени, по щучьему велению, по моему хотению, очутились на необитаемом острове. Служили генералы всю жизнь в какой-то регистратуре; там родились, воспитались и состарились; следовательно, ничего не понимали. Даже слов никаких не знали, кроме «примите уверение в совершенном моем почтении и преданности». Упразднили регистратуру за ненадобностью и выпустили генералов на волю. Оставшись за штатом, поселились они в Петербурге, в Подьяческой улице, на разных квартирах; имели каждый свою кухарку и получали пенсию.
Только вдруг очутились на необитаемом острове.

Генералы просыпаются. Причина пробуждения должна быть комической. Возможно, одного из генералов обеспокоила заползшая в нос муха, он оглушительно чихнул, отчего второй генерал подскочил и оторопело захлопал глазами. Но режиссер и исполнители могут найти и другие, столь же нелепые причины. Ведущий па цыпочках уходит. Проснувшись, генералы сначала ничего не поняли и стали разговаривать, как будто ничего с ними и не случилось.

Первый генерал. Странный, ваше превосходительство, мне нынче сон снился. Вижу, будто живу я на необитаемом острове...

Оба вскочили.

Вместе. Господи! Да что ж это такое! Где мы!

Ощупывают друг друга, удостоверяясь, точно ли не во сне, а наяву с ними случилась такая оказия. Удостоверившись, заплакали.

Второй генерал (оглядываясь). Море.
Первый генерал. Теперь бы кофейку испить хорошо! (Заплакал.) Что же мы будем, однако, делать? Ежели теперича доклад написать — какая польза из этого выйдет?
Второй генерал (придумал). Вот что: подите вы, ваше превосходительство, на восток, а я пойду на запад, а к вечеру опять па этом месте сойдемся; может быть, что-нибудь и найдем.

Потоптались.

Первый генерал. А где же, ваше превосходительство, восток и где запад?
Второй генерал (подумав). А помните, как начальник однажды говорил: если хочешь сыскать восток, то встань глазами на север, и в правой руке получишь искомое.

Обрадовались, еще потоптались.

Первый генерал. А как же, ваше превосходительство, сыскать север?

Становятся и так и сяк, по, разумеется, безуспешно.

Второй генерал (надумал). Вот что, ваше превосходительство: вы пойдите направо, а я налево, этак-то лучше будет.

Разошлись. Из одной кулисы высовывается ветка, а на ней разные плоды. Первый генерал пытается их достать, подпрыгивает, но ветка дразнит его, отскакивает. Из другой кулисы выезжает корыто, в нем плещется рыба. Второй генерал пробует ее поймать, но вода обрызгивает его с ног до головы.



Первый генерал. Господи, еды-то!
Второй генерал. Еды-то!

Изнемогши, возвращаются на пригорочек. Ветка и корыто исчезают.
Первый генерал. Ну что, ваше превосходительство, промыслили что-нибудь?
Второй генерал. Да вот, нашел старый нумер «Московских ведомостей», и больше ничего!

Укладываются опять спать, да не спится им натощак.

Первый генерал. А как, ваше превосходительство... кто за нас будет пенсию получать?

Загрустили.

Второй генерал. Кто бы мог думать, ваше превосходительство, что человеческая пища в первоначальном виде летает, плавает и на деревьях растет?
Первый генерал. Да. Признаться, и я до сих пор думал, что булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают.
Второй генерал. Стало быть, если, например, кто хочет куропатку съесть, то должен сначала ее изловить, убить, ощипать, изжарить... Только как все это сделать?
Первый генерал (как эхо). Как все это сделать?

Помолчали, стараются заснуть, но голод отгоняет сон.

Теперь я бы, кажется, свой собственный сапог съел!
Второй генерал (вздохнул). Хороши тоже перчатки бывают, когда долго ношены!

Вдруг взглянули друг на друга, в глазах засветился зловещий огонь, зубы застучали, из груди вылетело глухое рычание. Медленно подползают друг к другу и в одно мгновение ока остервенились. Вцепились друг в друга. Визг, оханье. Второй генерал откусил у первого орден и немедленно проглотил. Образумились.

С нами крестная сила! Ведь этак мы друг друга съедим!
Первый генерал. С нами крестная сила!
Второй генерал. И как мы попали сюда! Кто тот злодей, который над нами такую штуку сыграл!
Первый генерал. Надо, ваше превосходительство, каким-нибудь разговором развлечься, а то у нас тут убийство будет!
Второй генерал. Начинайте!
Первый генерал. Как, например, думаете вы, отчего солнце прежде восходит, а потом заходит, а не наоборот?
Второй генерал. Странный вы человек, ваше превосходительство: но ведь и вы прежде встаете, идете в департамент, там пишете, а потом ложитесь спать?
Первый генерал. Но отчего же не допустить такую перестановку: сперва ложусь спать, вижу различные сновидения, а потом встаю?
Второй генерал. Гм... да... А я, признаться, как служил в департаменте, всегда так думал: вот теперь утро, а потом будет день, а потом подадут ужинать — и спать пора!

Упоминание об ужине обоих повергло в уныние.

Слышал я от одного доктора, что человек может долгое время своими собственными соками питаться...
Первый генерал. Как так?
Второй генерал. Да так-с. Собственные свои соки будто бы производят другие соки, эти, в свою очередь, еще производят соки, и так далее, покуда наконец соки совсем не прекра-тятся...
Первый генерал. Тогда что же?
Второй генерал. Тогда надобно пищу какую-нибудь принять...
Первый генерал. Тьфу!
Второй генерал. Надобно такие разговоры прекратить! (Достает «Московские ведомости», читает взволнованно.) «Вчера у почтенного начальника нашей древней столицы был парадный обед. Стол сервирован был на сто персон с роскошью изумитель-ною. Дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике. Тут была и «шекснинска стерлядь золотая», и питомец лесов кавказских, фазан, и столь редкая в нашем севере в феврале месяце земляника...».
Первый генерал. Тьфу ты, господи! Да неужто ж, ваше превосходительство, не можете найти другого предмета? (Отбирает газету, читает.) «Из Тулы пишут: вчерашнего числа по случаю поимки в реке Упе осетра (происшествие, которого не запомнят даже старожилы, тем более что в осетре был опознан частный пристав Б.), был в здешнем клубе фестиваль. Виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени. Доктор П., бывший в тот же день дежурным старшиною, заботливо наблюдал, дабы все гости получили по куску. Подливка была самая разнообразная и даже почти прихотливая...»
Второй генерал. Позвольте, ваше превосходительство, и вы, кажется, не слишком осторожны в выборе чтения! (Отбирает газету, читает.) «Из Вятки пишут: один из здешних старожилов изобрел следующий оригинальный способ приготовления ухи: взяв живого налима, предварительно его высечь; когда же, от огорчения, печень его увеличится...»

Оба поникли головами.

(Его озарило вдохновение.) А что, ваше превосходительство... если бы нам найти мужика?
Первый генерал. То есть как же... мужика?
Второй генерал. Ну да, простого мужика... Какие обыкновенно бывают мужики! Он бы нам сейчас и булок бы подал, и рябчиков бы наловил, и рыбы!
Первый генерал. Гм.., мужика... но где же его взять, этого мужика, когда его нет?
Второй генерал. Как нет мужика — мужик везде есть, стоит только поискать его! Наверное, он где-нибудь спрятался, от работы отлынивает!
Приободрившись, вскочили как встрепанные и пустились отыскивать мужика. Крутятся на одном месте с растопыренными руками и зажмуренными глазами. Под самым носом у генералов, за пригорочком, слышен храп. Генералы натыкаются на спящего мужика и вытаскивают его за ноги, из-за пригорочка. Разглядывают. Мужик бородатый, в лаптях, в длинной рубахе навыпуск.
Первый генерал (в негодовании). Спишь, лежебок! Небось и ухом не ведешь, что тут два генерала вторые сутки с голода умирают!
Второй генерал. Сейчас марш работать!

Мужик проснулся, встал, увидел, что генералы строгие, хотел было дать от них стречка, но они так и вцепились в него. Вздохнул мужик, пошевелил плечами; отцепились генералы. Пошел мужик направо — из кулисы высовывается ветка с яблоками. Подошел — ветка склонилась ниже. Нарвал мужик яблок, отдал генералам, а себе взял самое маленькое. Пока генералы уничтожают яблоки, пошел мужик в другую сторону — выехало корыто, а в нем рыба плещется. Поймал мужик рыбу, сварил в пригоршне уху, дал похлебать генералам. Похлебали генералы и развеселились.

Первый генерал. А хорошо, ваше превосходительство, быть генералом: нигде не пропадешь!
Мужик. Довольны ли вы, господа генералы?
Первый генерал. Довольны, любезный друг, видим твое усердие.
Мужик. Не позволите ли теперь отдохнуть?
Первый генерал. Отдохни, дружок, только свей прежде веревочку.

Мужик надергал из-за пригорочка какой-то травки, сплел веревочку, привязали генералы мужика за руку, а другой конец веревки зацепили за орден. Довольны.

А как вы думаете, ваше превосходительство, в самом ли деле было вавилонское столпотворение или это только так, одно иносказание?
Второй генерал. Думаю, ваше превосходительство, что было в самом деле, потому что иначе как же объяснить, что на свете существуют разные языки!
Первый генерал. Стало быть, и потоп был?
Второй генерал. И потоп был, потому что, в противном случае, как же было бы объяснить существование допотопных зверей? Тем более, что в «Московских ведомостях» повест-вуют...
Первый генерал. А не почитать ли нам «Московских ведомостей»?
Второй генерал (читает). «Виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени... Подливка была самая разнообразная и даже почти прихотливая...»

Оба блаженно улыбаются от сытости. Потом первый генерал вздохнул.

Первый генерал. Что-то теперь делается в Подьяческой, ваше превосходительство? Как там наши кухарки?
Второй генерал. И не говорите, ваше превосходительство! Все сердце изныло!
Первый генерал. Хорошо-то оно хорошо здесь — слова нет! А все, знаете, как-то неловко барашку без ярочки! Да и мундира тоже жалко!
Второй генерал. Еще как жалко-то! Особливо, как четвертого класса, так на одно шитье посмотреть, голова закружится!
Первый генерал. Надобно мужика разбудить.
Второй генерал (дергая за веревочку). Мужик! Эй, мужик!
Первый генерал. Эй, мужик!
Второй генерал. Представь-ка нас, мужик, в Подьяческую!
Мужик. В Подьяческую? Знаю. Был. Мед-пиво пил, по усам текло, в рот не попало!
Первый генерал (обрадовался). А ведь мы с Подьяческой генералы!
Второй генерал. С Подьяческой генералы!
Мужик. А я, коли видели: висит человек снаружи дома, в ящике на веревке, и стену краской мажет или по крыше словно муха ходит — это он самый и есть! Ну ладно: сейчас на бобах погадаю, как бы мне вас, господ генералов, порадовать за то, что вы меня, тунеядца, жаловали и мужицким моим трудом не гнушались! (Ушел.)

Из-за кулис — стук топорика, генералы приплясывают под этот стук.
Выходит мужик, волоча на веревке корыто.

Мужик. Выстроил я вам, господа генералы, корабль — не корабль, а такую посудину, чтоб можно было океан-море переплыть до самой Подьяческой.
Первый генерал, оглядывая корыто). М-да...
Второй генерал. Ты смотри, однако, каналья, не утопи нас!
Мужик. Будьте покойны, господа генералы, не впервой!

Уложил генералов валетом в корыто — ноги наружу, перекрестился, поплевал на руки и потащил корыто за веревку. Генералы барахтаются — отталкиваются руками и ногами от «моря». Уехали. Из-за кулис — крики и визг. В панике выскакивает ведущий.
Ведущий. Сколько набрались страху генералы во время пути от бурь да от ветров разных, сколько они ругали мужичину за его тунеядство — этого ни пером описать, ни в сказке сказать. А мужик все гребет да гребет, да кормит генералов селедками. Вот наконец и Нева-матушка, вот и Екатерининский славный канал, вот и Большая Подьяческая! Всплеснули кухарки руками, увидевши, какие у них генералы стали сытые, белые да веселые! Напились генералы кофею, наелись сдобных булок и надели мундиры. Поехали они в казначейство, и сколько тут денег загребли — того ни в сказке сказать, ни пером описать!
Однако и об мужике не забыли; выслали ему рюмку водки да пятак серебром: веселись, мужичина. (Уходит.)
Занавес.

М. Е. Салтыков-Щедрин

КАРАСЬ-ИДЕАЛИСТ

Инсценировка Ю. Д. Вертман

Действующие лица
Ерш (он же автор).
Карась.
Щука.
Головель.
Головли-стражники.

На сцену выходят два мальчика. Они в обычных современных костюмах. Слегка кланяются зрителям и начинают обставлять сцену: выносят из-за кулис два сиденья, напоминающие большие речные камни, на заднем плане вешают картинку с изображением речного дна. Затем становятся каждый перед своим камнем-сиденьем и прикалывают к костюмам большие значки-эмблемы с изображением рыб. Перед ними — Карась и Ерш.

Ерш. Карась с Ершом спорил. Карась говорил, что можно на свете одною правдою прожить, а Ерш утверждал, что нельзя без того обойтись, чтоб не слукавить. Что именно разумел Ерш под выражением «слукавить», неизвестно, но только всякий раз, как он эти слова произносил, Карась в негодовании восклицал. Карась. Но ведь это подлость!
Ерш. На что Ерш возражал: «Вот ужо увидишь».

Карась садится.

Карась — рыба смирная и к идеализму склонная, лежит она больше на самом дне речной заводи (где потише) или пруда, зарывшись в ил, и выбирает оттуда микроскопических ракушек для своего продовольствия. Ну, натурально, полежит-полежит да что-нибудь и выдумает. Иногда даже и очень вольное. Но так как караси ни в цензуру своих мыслей не представляют, ни в участке не прописывают, то в политической неблагонадежности их никто не подозревает. Если же иногда и видим, что от времени до времени на карасей устраивается облава, то отнюдь не за вольнодумство, а за то, что они вкусны.
Ловят карасей по преимуществу сетью или неводом; но, чтобы ловля была удачна, необходимо иметь сноровку. Опытные рыбаки выбирают для этого время сейчас вслед за дождем, когда вода бывает мутна. И затем, заводя невод, начинают хлопать по воде ка-натом, палками и вообще производить шум. Заслышав шум и думая, что он возвещает торжество вольных идей, карась снимается со дна и начинает справляться, нельзя ли и ему как-нибудь пристроиться к торжеству. Тут-то он и попадает во множестве в мотню, чтобы потом сделаться жертвою человеческого чревоугодия. Ибо, повторяю, караси представляют такое лакомое блюдо (особливо изжаренные в сметане), что предводители дворянства охотно потчуют ими даже губернаторов. Что касается до ершей, то это рыба уже тронутая скептицизмом и притом колючая. Будучи сварена в ухе, она дает бесподобный бульон.
Каким образом случилось, что Карась с Ершом сошлись, уж и не помню, знаю только, что однажды сошедшись, сейчас же заспорили. Поспорили раз, поспорили другой, а потом и во вкус вошли, свидания друг другу стали назначать. Первым всегда задирал Карась. (Садится.)

Карась вскакивает.

Карась. Не верю, чтобы борьба и свара были нормальным законом, под влиянием которого будто бы суждено развиваться всему живущему на земле. Верю в бескровное преуспеяние, верю в гармонию и глубоко убежден, что счастье — не праздная фантазия мечтательных умов, но рано или поздно сделается общим достоянием!
Ерш. Дожидайся!
Карась. И дождусь! И не я один, все дождутся. Тьма, в которой мы плаваем, есть порождение горькой исторической случайности; но так как ныне, благодаря новейшим исследованиям, можно эту случайность по косточкам разобрать, то и причины, ее поро-дившие, нельзя уже считать неустранимыми. Тьма — совершившийся факт, а свет — чае мое будущее. И будет свет, будет!
Ерш. Значит, и такое, по-твоему, время придет, когда и щук не будет?
Карась. Каких таких щук?
Ерш. Ах, фофан ты, фофан! Мировые задачи разрешать хочешь, а о щуках понятия не имеешь! Тьфу!

Поссорившись, быстро разошлись в разные стороны, потом снова осторожно сходятся, Ерш то и дело оглядывается.



Карась. В жизни первенствующую роль добро играет. Зло — это так, по недоразумению допущено, а главная жизненная сила все-таки в добре замыкается.
Ерш. Держи карман!
Карась. Ах, Ерш, какие ты несообразные выражения употребляешь! «Держи карман»! Разве это ответ?
Ерш. Да тебе, по-настоящему, и совсем отвечать не следует. Глупый ты — вот тебе и сказ весь!
Карась. Нет, ты послушай, что я тебе скажу. Что зло никогда не было зиждущей силой — об этом и история свидетельствует. Зло душило, давило, опустошало, предавало мечу и огню, а зиждущею силой являлось только добро. Оно устремлялось на помощь угнетенным, оно освобождало от цепей и оков, оно пробуждало в сердцах плодотворные чувства, оно давало ход парениям ума. Не будь этого воистину зиждущего фактора жизни, не было бы и истории. Потому что ведь, в сущности, что такое история? История — это повесть освобождения, это рассказ о торжестве добра и разума над злом и безумием.
Ерш. А ты, видно, доподлинно знаешь, что зло и безумие посрамлены?
Карась. Не посрамлены еще, но будут посрамлены — это я тебе верно говорю. И опять-таки сошлюсь на историю. Сравни, что некогда было, с тем, что есть,— и ты без труда согласишься, что не только внешние приемы зла смягчились, но и самая сумма его при-метно уменьшилась. Возьми хоть бы нашу рыбную породу. Прежде нас во всякое время ловили, и преимущественно во время «хода», когда мы, как одурелые, сами прямо в сеть лезем, а нынче именно во время «хода»-то и признается вредным нас ловить. Прежде нас, можно сказать, самыми варварскими способами истребляли — в Урале, сказывают, во время багрения вода на многие версты от рыбьей крови красная стояла, а нынче — шабаш. Неводы, да верши, да уды — больше чтоб ни-ни! Да и об этом еще в комитетах рассуждают: какие неводы? По какому случаю? На какой предмет?
Ерш. А тебе, видно, не все равно, каким способом в уху попасть?
Карась (удивленно). В какую такую уху?
Ерш. Ах, прах тебя побери! Карасем зовется, а об ухе не слыхал! Какое же ты после этого право со мной разговаривать имеешь? Ведь чтобы споры вести и мнения отстаивать, надо, по малой мере, с обстоятельствами дела наперед познакомиться. О чем же ты разговариваешь, коли даже такой простой истины не знаешь, что каждому карасю впереди уготована уха? Брысь... заколю!

Ерш грозно двинулся на Карася. Карась не испугался, а оскорбился, повернулся к Ершу спиной и с достоинством прошествовал к кулисе. Ерш остановился, тоже повернулся спиной к Карасю и ушел на противоположный конец сцены. Постояли. Первым не выдержал Карась. Повернулся и — тихонечко, боком, боком — пошел к Ершу. Ерш еще не остыл, еще не смотрит на Карася, но уже потихоньку двинулся к нему. Сошлись. Следует тот же обряд примирения.

Ерш. Намеднись в нашу заводь Щука заглядывала.
Карась (светло). Та самая, о которой ты намеднись упоминал?
Ерш. Она. Приплыла, заглянула, молвила: «Чтой-то будто уж слишком здесь тихо! Должно быть, тут караси водятся?..» И с этим уплыла.
Карась (спокойно). Что же мне теперича делать?
Ерш. Изготовляться — только и всего. Ужо, как приплывет она да уставится в тебя глазищами, ты чешую-то да перья подбери поплотнее да прямо и полезай ей в хайло!
Карась (оскорбленно). Зачем же я полезу? Кабы я был в чем-нибудь виноват...
Ерш. Глуп ты — вот в чем твоя вина. Да и жирен вдобавок. А глупому да жирному и закон повелевает Щуке в хайло лезть!
Карась (возмущенно). Не может такого закона быть! И Щука зря не имеет права глотать, а должна прежде объяснения потребовать. Вот я с ней объяснюсь, всю правду выложу. Правдой-то я ее до седьмого пота прошибу.
Ерш. Говорил я тебе, что ты фофан, и теперь то же самое повторяю: фофан! Фофан! Фофан!

Поссорившись, разбежались, но тут же снова сбежались, обнялись. Спохватились, что действуют не по порядку, и очень торжественно совершили обряд примирения.

Карась (начиная разговор). Вот кабы все рыбы между собой согласились...
Ерш (испуганно прислушиваясь). А ты не всякое слово выговаривай, какое тебе на ум взбредет! Не для чего пасть-то разевать, можно и шепотком, что нужно, сказать.
Карась (гордо). Не хочу я шептаться, а говорю прямо, что ежели бы все рыбы между собой согласилися, тогда...
Ерш (кричит). С тобой, видно, гороху наевшись, говорить надо! Тьфу! Ведь пропадешь ни за грош! Посмотри ты на себя! Ну какую ты, не ровен час, оборону из себя представить можешь? Брюхо у тебя большое, голова малая, на выдумки негораздая, рот — чутошный. Даже чешуя на тебе — и та несерьезная. Ни проворства в тебе, ни юркости — как есть увалень! Всякий, кто хочет, подойди к тебе и ешь!
Карась (упрямо). Да за что же меня есть, коли я не провинился?
Ерш. Слушай, дурья порода! Едят-то разве «за что»? Разве потому едят, что казнить хотят? Едят потому, что есть хочется, только и всего. И ты, чай, ешь. Не попусту носом-то в иле роешься, а ракушек вылавливаешь. Им, ракушкам, жить хочется, а ты, простофиля, ими мамон с утра до вечера набиваешь. Сказывай: какую такую они вину перед тобой сделали, что ты их ежеминутно казнишь? Помнишь, как ты намеднись говорил: вот кабы все рыбы между собой согласились... А что, если бы ракушки между собой согласились — сладко ли бы тебе, простофиле, тогда было?
Карась (краснея). Но ракушки — ведь это...
Ерш. Ракушки — ракушки, а караси — караси. Ракушками караси лакомятся, а карасями — щуки. И ракушки ни в чем не повинны, и караси не виноваты, а и те и другие должны ответ держать. Хоть сто лет об этом думай, а ничего другого не выдумаешь.
Карась (подумав, обрадованно). Я не потому ем ракушек, чтоб они виноваты были. Это ты правду сказал. А потому я их ем, что они, эти ракушки, самой природой мне для еды предоставлены.
Ерш. Кто же тебе это сказал?
Карась. Никто не сказал, а я сам, собственным наблюдением, дошел. У ракушек не душа, а пар; ее ешь, а она и не понимает. Да и устроена она так, что никак невозможно, чтоб ее не проглотить. Потяни рылом воду, ан в зобу у тебя уж видимо-невидимо ракушек кишит. Я и не ловлю их — сами в рот лезут. Ну, а карась совсем другое. Караси, брат, от десяти вершков бывают,— так с этаким стариком еще поговорить надо, прежде нежели его съесть. Надо, чтобы он серьезную пакость сделал,— ну, тогда, конечно...
Ерш. Вот как Щука проглотит тебя, тогда ты и узнаешь, что надо для этого сделать. А до тех пор лучше помалкивал бы.
Карась. Нет, я не стану молчать. Хоть я отроду щук не видывал, но только могу судить по рассказам, что и они к голосу правды не глухи. Помилуй-скажи: может ли такое злодейство статься! Лежит карась, никого не трогает, и вдруг, ни дай, ни вынеси за что, к Щуке в брюхо попадает! Ни в жизнь я этому не поверю.
Ерш. Чудак! Да ведь намеднись на глазах у тебя монах целых два невода вашего брата из заводи вытащил... Как ты думаешь: любоваться, что ли, он на карасей-то будет?
Карась. Не знаю. Только это еще бабушка надвое сказала, что с теми карасями сталось: ино их съели, ино в сажалку посадили. И живут они там припеваючи на монастырских хлебах!
Ерш. Ну, живи, коли так, и ты, сорвиголова!

Хотел уйти, но Карась поймал его за «хвост» — за полу пиджака. Говорит торопливо, захлебываясь, чтобы Ерш не улизнул.

Карась. Надобно, чтобы рыбы любили друг друга! Чтобы каждая за всех, а все за каждую — вот когда настоящая гармония осуществится!
Ерш. Желал бы я знать, как ты со своей любовью к Щуке подъедешь!
Карась. Я, брат, подъеду! Я такие слова знаю, что любая щука в одну минуту от них в карася превратится!
Ерш. А ну-тка, скажи!
Карась. Да просто спрошу: знаешь ли, мол, Щука, что такое добродетель и какие обязанности она в отношении к ближним налагает?
Ерш. Огорошил, нечего сказать! А хочешь, я тебе за этот самый вопрос иглой живот проколю?
Карась. Ах, нет, сделай милость, ты этим не шути...
Ерш. Ха-ха-ха!
Карась. Только тогда мы, рыбы, свои права сознаем, когда нас с малых лет в гражданских чувствах воспитывать будут!
Ерш. А на кой тебе ляд гражданские чувства понадобились?
Карась. Все-таки...
Ерш. То-то «все-таки». Гражданские-то чувства только тогда ко двору, когда перед ними простор открыт. А что же ты с ними, в тине лежа, делать будешь?
Карась. Не в тине, а вообще...
Ерш. Например?
Карась. Например, монах меня в ухе захочет сварить, а я ему скажу: не имеешь, отче, права без суда такому ужасному наказанию меня подвергать!
Ерш. А он тебя за грубость на сковороду либо в золу в горячую... Нет, друг, в тине жить, так не гражданские, а остолопные чувства надо иметь — вот это верно. Схоронился, где погуще, и молчи, остолоп!
Карась (не слушая, как в бреду). Рыбы не должны рыбами питаться. Для рыбного продовольствия и без того природа многое множество вкусных блюд уготовала. Ракушки, мухи, черви, пауки, водяные блохи, наконец, раки, змеи, лягушки. И все это добро, все на потребу.
Ерш. А для щук на потребу караси.
Карась. Нет, карась сам себе довлеет. Ежели природа ему не дала оборонительных средств, как тебе, например, то это значит, что надо особливый закон, в видах обеспечения его личности, издать!
Ерш. А ежели тот закон исполняться не будет?
Карась. Тогда надо внушение распубликовать: лучше, дескать, совсем законов не издавать, ежели оные не исполнять.
Ерш. И ладно будет?
Карась. Полагаю, что многие устыдятся!

Появляется Головель с повесткой. Так же, как Ерш и Карась, он в современном костюме и с эмблемой.

Головель. Кто здесь Карась?
Карась. Я Карась.
Головель. Назавтра Щука изволит в заводь прибыть, так ты, Карась, смотри! Чуть свет ответ держать явись! (Уходит.)
Ерш (на авансцене). Карась, однако ж, не оробел. Во-первых, он столько разнообразных отзывов о Щуке слышал, что и сам познакомиться с ней любопытствовал; а во-вторых, он знал, что у него такое магическое слово есть, которое, ежели его сказать, сейчас самую лютую щуку в карася превратит. И очень на это слово надеялся.
Даже Ерш, видя такую его веру, задумался, не слишком ли он уж далеко зашел в отрицательном направлении. Может быть, и в самом деле Щука только того и ждет, чтобы ее полюбили, благой совет ей дали, ум и сердце ее просветили? Может быть, она... добрая? Да и Карась, пожалуй, совсем не такой простофиля, каким по наружности кажется, а, напротив того, с расчетом свою карьеру облаживает? Вот завтра явится он к Щуке да прямо и ляпнет ей самую сущую правду, какой она отроду ни от кого не слыхивала. А Щука возьмет да и скажет: «За то, что ты мне, Карась, самую сущую правду сказал, жалую тебя этой заводью; будь ты над нею начальник!»

В продолжение этого монолога Карась на заднем плане, взобравшись с ногами на свой камешек, обдумывает и тихонечко, так, чтобы не отвлекать внимания зрителей от Ерша, репетирует свою будущую речь. Появляется Щука в сопровождении двух головлей. Исполнительница роли Щуки в нарядном современном платье с эмблемой, на которой отчетливо видна распахнутая пасть и зубы. Головли несут для Щуки нарядный камень — сиденье и красивую подушечку.

Щука (удобно усаживаясь, нога на ногу). Слышала я, что ты, Карась, умен и разглагольствовать мастер. Хочу я с тобой диспут иметь. Начинай.
Карась (скромно, но с достоинством). О счастии я больше думаю. Чтобы не я один, а все были бы счастливы. Чтобы всем рыбам во всякой воде свободно плавать было, а ежели которая в тину спрятаться захочет, то и в тине пускай полежит.
Щука. Гм... И ты думаешь, что такому делу статься возможно?
Карась. Не только думаю, но и всечасно сего ожидаю.
Щука. Например: плыву я, а рядом со мною Карась?
Карась. Так что же такое?
Щука. В первый раз слышу. А ежели я обернусь да Карася- то... съем?
Карась. Такого закона, ваше высокостепенство, нет, закон говорит прямо: ракушки, комары, мухи, мошки да послужат для рыб пропитанием. А кроме того, позднейшими разными указами к пище сопричислены: водяные блохи, пауки, черви, жуки, лягушки, раки и прочие водяные обыватели. Но не рыбы.
Щука. Маловато для меня. Головель! Неужто такой закон есть?
Головель. В забвении, ваше высокостепенство!
Щука. Я так и знала, что не можно такому закону быть. Ну, а еще что ты всечасно, Карась, ожидаешь?
Карась. А еще ожидаю, что справедливость восторжествует. Сильные не будут теснить слабых, богатые — бедных. Что объявится такое общее дело, в котором все рыбы свой интерес будут иметь и каждая свою долю делать будет. Ты, Щука, всех сильней и ловче — ты и дело на себя посильнее возьмешь, а мне, Карасю, по моим скромным способностям, и дело скромное укажут. Всякий для всех, и все для всякого — вот как будет. Когда мы друг за дружку стоять будем, тогда и подкузьмить нас никто не сможет. Невод-то еще где покажется, а уж мы драло! Кто под камень, кто на самое дно в ил, кто в нору или под корягу. Уху-то, пожалуй что, видно, бросить придется.
Щука. Не знаю. Не очень-то любят люди бросать то, что им вкусным кажется. Ну, да это еще когда будет. А вот что: так, значит, по-твоему, и я работать буду должна?
Карась. Как прочие, так и ты.
Щука. В первый раз слышу. Поди проспись! (Уходит.)
Ерш. Проспался ли, нет ли Карась, но ума у него, во всяком случае, не прибавилось. В полдень опять он явился на диспут, и не только без всякой робости, но даже против прежнего веселее.
Щука. Так ты полагаешь, что я работать стану, и ты от моих трудов лакомиться будешь?
Карась. Все друг от дружки... от общих взаимных трудов...
Щука. Понимаю: «друг от дружки»... а между прочим, и от меня... гм! Думается, однако ж, что ты это задорные речи говоришь. Головель! Как по-нынешнему такие речи называются?
Головель. Сицилизмом, ваше высокостепенство!
Щука. Так я и знала. Давненько я уж слышу: бунтовские, мол, речи Карась говорит! Только думаю: дай лучше сама послушаю... Ан вот ты каков!
Карась (начал догадываться). Я, ваше высокостепенство, ничего... это я по простоте...
Щука. Ладно. Простота хуже воровства, говорят. Ежели дуракам волю дать, так они умных со свету сживут. Наговорили мне о тебе с три короба, а ты — Карась как Карась, только и всего. И пяти минут я с тобой не разговариваю, а уж до смерти ты мне надоел.
Посмотрела на Карася, примеряясь, с какого конца его глотать. Карась понял и втянул голову в плечи. Щука зевнула, улеглась головой на камешек и захрапела, а Карася взяли под стражу и увели головли.

Ерш. Вечером, еще не успело солнышко сесть, как Карась в третий раз явился к Щуке на диспут.
Карася выталкивает стража, притом он после допроса не без повреждений: растрепан, одна пола оборвана, брюки спадают, эмблема перевернута и т. д.

Щука (сладко потягиваясь после сна). Хоть ты мне и супротивник, да, видно, горе мое такое: смерть диспуты люблю! Будь здоров, начинай!
Карась (собравшись с духом, вдохновенно). Знаешь ли ты, что такое добродетель?
Щука разинула рот от удивления и... проглотила Карася: то есть откусила Карасеву эмблему, сжевала и выплюнула. Исполнитель роли Карася остается на заднем плане, спиной к зрителям.
Ерш. Вот оно: разинула рот и проглотила карася!
Головли (наперебой). Благополучно ли поужинать изволили, ваше высокостепенство? Не подавились ли, ваше высокостепенство?
Ерш. Вот они, диспуты-то наши, каковы!

Сняв эмблемы, все исполнители выстраиваются па авансцене. Поклон.

Занавес.

СОВЕТЫ ИСПОЛНИТЕЛЯМ

«Сказки» Щедрина — прежде всего гениальные сатирические произведения. Из этого главного обстоятельства вы должны исходить, приступая к постановке их на сцене. За каждой сказкой стоят конкретные явления российской действительности 70—80-х годов: тупость и деспотизм самодержавной власти, невежество и бездушие царской бюрократии, пустопорожняя бездеятельная болтовня либерального дворянства и т. д.
Явления эти вызывают в авторе, а вслед за ним и в читателях горечь и гнев, но в то же время подвергаются жестокому осмеянию. Следовательно, жанр, в котором возможно сценическое воплощение сказок,— сатирическая комедия.
Генералы, герои первой предложенной вам сказки, страшны непроходимой тупостью, идиотизмом, что вовсе не мешает им распоряжаться судьбами людей.
Но в то же время они невероятно смешны, и чем больше будут смеяться над ними зрители, тем лучше.
Однако играть так, чтобы было по-настоящему смешно и чтобы смех был вызван существом происходящего на сцепе, а не случайными трюками, очень трудно. Как же это сделать?
Главное условие — абсолютная, может быть, даже слегка преувеличенная серьезность, с какой исполнители ролей генералов должны действовать на сцене.
Чем ничтожней и бессмысленней их действия и поступки, тем серьезней и благоговейней они их осуществляют. И это как раз очень смешно.
Вспомним, что советовал Гоголь в «Предуведомлении для тех, которые пожелали бы сыграть как следует «Ревизора»: «Чем меньше будет думать актер о том, чтобы смешить и быть смешным, тем более обнаружится смешное взятой им роли. Смешное обнаружится само собою именно в той серьезности, с какой занято своим делом каждое из лиц, выводимых в комедии». К нашей сказке это можно отнести безоговорочно.
Абсолютно серьезен должен быть и ведущий. Он обращается с генералами осторожно, бережно, как с дорогой и совершенно бесполезной вещью.
И только исполнитель роли мужика может улыбаться сколько угодно: ему, мужику, всё нипочем, всё трын-трава. Щедрин вовсе не идеализирует мужика, хотя и любуется его умом, практической сметкой, талантливостью. Он не может простить мужику беззаботности, покорности, смирения перед жалкими и ничтожными генералами.
«Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» — великолепный материал для театральной импровизации. Это значит, что, взяв за основу предложенную вам инсценировку, вы можете в процессе репетиций самостоятельно найти много смешных подробностей внешнего вида и поведения персонажей. При этом само собой разумеется, что к авторскому тексту вы отнесетесь очень бережно. Искажение текста недопустимо.
Многие эпизоды — пробуждение генералов, попытки найти север и юг, поиски пищи, драки, чтение газет и т. д.— дадут простор вашей изобретательности. Их можно разыгрывать долго, с удовольствием, со смешными трюками.
Действие сказки про генералов развертывается довольно спокойно, неторопливо. Торопиться генералам некуда: в общем-то, им и на Подьяческой хорошо, и на необитаемом острове совсем неплохо. Все идет своим чередом — пенсия поступает исправно, мужик работает, генералы тунеядствуют.
В ином ключе следует решать сказку «Карась-идеалист». Это напряженный, яростный спор об основах общественного устройства. Объект сатиры в первой сказке (генералы) смешон и ничтожен, объект сатиры во второй сказке (Карась) жалок и трагичен. Карась, либерально настроенный интеллигент, ратует за справедливость, добродетель, равенство, прогресс и т. д., не понимая, что прекраснодушными разговорами власть имущих щук не проймешь, что для достижения всеобщего равенства и справедливости необходимо социальное переустройство общества. Либеральные заблуждения стоили Карасю жизни.
Нужно, чтобы исполнители двух основных ролей горячо поверили в то, что проповедуют их герои (вы, конечно, понимаете, что вера эта должна быть актерской, а не буквальной; разумеется, в жизни исполнители ролей Карася и Ерша вовсе не должны разделять образ мыслей своих героев). Их спор — это не дружеская беседа, не мирные разговоры, а яростный поединок.
День ото дня крепнут убеждения Карася, крепнет и все выше звенит его голос. Карась искренне верит, что реализация его убеждений — путь к спасению и процветанию всего рыбьего рода.
Задача Ерша — не столько переспорить, сколько спасти Карася, заставить его замолчать. Карась Ершу нравится. В какой-то момент Ерш даже едва не дрогнул — так подействовала на него твердость убеждений и бескорыстие Карася. Исполнителю следует учесть, что гибель Карася для Ерша — истинное горе.
Однако и в этой сказке основное оружие Щедрина—смех, (смехом будет отвечать зритель на преувеличенно выспренние разглагольствования Карася. Очень смешно можно и нужно сделать несколько раз повторяющиеся сцены ссоры и примирения. Карась и Ерш ссорятся и мирятся очень часто; здесь, в спектакле, это происходит четыре раза. Очевидно, у них уже выработался обряд, который повторяется каждый раз одинаково. Обряд этот может напоминать детское примирение, когда сцепляются мизинчиками и что-то приговаривают, или считалку, или, наоборот, он может походить на полное драматизма рукопожатие после напряженной спортивной игры и т. д. Лучше всего, если этот смешной ритуал вы придумаете сами.
Кроме двух основных героев, в сказке действуют еще и власть имущие: Щука и ее ближайшее окружение — головли. Если Карась и Ерш живут в напряженном активном ритме жизненно важной для них полемики, то Щука ленива и нетороплива. Карась ей не страшен, а всего лишь любопытен. Беспокоиться ей пока не о чем.
Головли — это исполнительные холуи, так их и нужно играть.
Очень важно, чтобы степень напряженности действия не была все время на одном уровне, а нарастала от сцены к сцене. Другими словами, Карась и Ерш защищают свои убеждения все злей, все горячей.
В диспуте со Щукой Карась поник лишь на мгновение, а кульминационная фраза о добродетели — это героический поступок, вследствие которого Карась закономерно погибает.
Необходимые декорации и костюмы оговорены в инсценировках, но это не значит, что предложенный вам вариант — единственно возможный. Если вы захотите оформить сцену и одеть исполнителей по-своему,— очень хорошо. Важно лишь, чтобы декорации и костюмы отвечали сути происходящего на сцене.
Генералам и мужику понадобится грим. Мужик лохматый и бородатый, у генералов карикатурные лица: толстые, глупые. Хорошо, если генералы будут очень похожи один на другого.
В сказке «Карась-идеалист», в том варианте постановки, который мы вам предлагаем, гримы не нужны. Никакого специального освещения не требуется: все может происходить при том свете, какой есть на вашей школьной сцене.

ОТ ХУДОЖНИКА


ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ОДИН МУЖИК ДВУХ ГЕНЕРАЛОВ ПРОКОРМИЛ

Совсем немного усилий и средств понадобится вам для сценического оформления этой сатирической сказки Салтыкова-Щедрина.
Сделайте пригорок из физкультурных матов, покройте его куском холста, обнесите этот островок вырезанными из фанеры или плотного картона «волнами».
К длинным, легким палкам прикрепите «дары ниоткуда», украсив их картонными руками «ангелов».
Чем больше вы наизобретаете юмористических подробностей, тем лучше и веселее получится оформление спектакля.

КАРАСЬ-ИДЕАЛИСТ

Эта маленькая сказка Салтыкова-Щедрина — открытая издевка над характером свобод в полицейском государстве.
Своим оформлением вы должны подчеркнуть глупость и неуместность либеральных разглагольствований Карася. Несоответствие этих речей и разглагольствований той обстановке, в которой они произносятся, достигается тем, что художник изобразил на своих иллюстрациях речное дно, заполненное скопищем полицейских будок и расставленных сетей.
Для изготовления этой декорации используйте тюль, или марлю, или рыбацкие сети (в идеальных условиях это должна быть театральная сетка). Сделайте на ней аппликации, изображающие речное дно и все другие детали декорации. В нашитых «будках» проделайте выходы для актеров.
Костюмы могут быть выполнены из тюля или марли, скроенной свободно, наподобие плащей. Покройте их аппликациями, изображающими болотные травы. Головные уборы из картона, выполненные в виде рыб, обозначат действующих лиц.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования