Общение

Сейчас 1712 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
(Инсценировка В.Климовского)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Автор
Максим Максимыч
Печорин
Бэла
Азамат
Казбич
Грушницкий
Княгиня Литовская
Мери
Вернер
Вера
Драгунский капитан
Вулич
Дамы, офицеры, солдаты, слуги, извозчики

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
На просцениуме — Автор с книгой в руках. На обложке надпись: «Герой нашего времени».
Автор. Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь: оно или служит объяснением цели сочинения или оправданием и ответом на критики. Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени. Другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и жалкая шутка! Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего наше-го поколения, в полном их развитии. Но не думайте, однако, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж Бог знает!
Занавес раздвигается. Слышно мерное позвякивание колокольчиков. Автор переходит к порталу.
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшарскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей и во все горло распевал песни. Уж мы различали почтовую станцию, и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег.

Два осетина вносят низкий столик и скамьи. Одновременно на сцену выходит Максим Максимыч и за ним извозчик вносит багаж.

За неимением комнаты для проезжающих на станции нам отвели ночлег в дымной сакле...
Максим Максимыч. Придется здесь ночевать, в такую метель через горы не переедешь. (Извозчику.) Что, были ль обвалы на Крестовой?
Извозчик. Не было, господин. А висит много-много.
Автор (подходит и кланяется). Мы с вами попутчики, кажется? Вы, верно, едете в Ставрополь?
Максим Максимыч. Так-с точно... с казенными вещами.

Оба усаживаются у низкого столика, так, что Автор сидит у портала. Слуга-осетин приносит чайник и стоит, пока Автор не дает ему деньги.

Вы, верно, недавно на Кавказе?
Автор. С год. А что ж?
Максим Максимыч. Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Любят деньги драть с проезжающих!.. Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки!
Автор. А вы долго были в Чечне?
Максим Максимыч. Да, я лет десять стоял там в крепости. Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы! Нынче, слава Богу, смирнее.
Автор. А, чай, много с вами бывало приключений? Максим Максимыч. Как не бывать! Бывало... Да, бывало! Я раз насилу ноги унес, а еще у мирного князя был в гостях.
Автор. Как же это случилось?
Максим Максимыч. Вот, изволите видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой — этому скоро пять лет. Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом. В транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти.. (Отходит в глубь сцены.)

Из-за кулис выходит Печорин, небрежно козыряет.

Печорин. Господин штабс-капитан! Прапорщик Печорин прибыл в ваше распоряжение с повелением остаться у вас в крепости!
Максим Максимыч (бормочет). Тоненький, беленький, мундир новенький.. Вы, верно, на Кавказе у нас недавно? Переведены сюда из России?
Печорин. Точно так, господин штабс-капитан.
Максим Максимыч (берет Печорина за руку, сердечно). Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну, да мы с вами будем жить по-приятельски. Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, к чему эта полная форма?..

Двое солдат вносят софу, ставят у другого портала. Печорин устраивается на ней полулежа.

Максим Максимыч (возвращается за столик). Славный был малый, смею вас уверить...
Автор. А долго он с вами жил?
Максим Максимыч. Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот од, наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
Автор. Необыкновенные?
Максим Максимыч. А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь. Сынишка его, Азамат, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездить. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять... Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки. Нас приняли со всеми почестями и повели в кунацкую...

Слуга-чеченец вносит скамью и ставит в глубине сцены. Максим Максимыч и Печорин садятся. Выходит Бэла, в руках у нее поднос с угощеньем Она направляется к почетным гостям.



Максим Максимыч (Печорину, тихо). Это меньшая дочь хозяина.
Бэла (Печорину, нараспев). Стройны наши молодые джигиты! Кафтаны на них серебром выложены! А молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые! Он как тополь между ними! Только не расти, не цвести ему в нашем саду!

Печорин встает, кланяется Бэле, приложив руку ко лбу и сердцу. Бэла отходит, не спуская глаз с Печорина.

Максим Максимыч (Печорину ). Ну что, какова?
Печорин (разглядывает Бэлу). Прелесть! А как ее зовут?
Максим Максимыч. Ее зовут Бэлою.

Бэла уходит, Печорин — за ней.

Максим Максимыч (возвращается к Автору). Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться.

В глубине сцены появляются Азамат и Казбич, садятся на пол по-турецки.

Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить по ущельям. И вдруг слышу голоса... То были Азамат и Казбич — мой старый знакомец, бывало, он приводил к нам в крепость баранов... Лошадь его славилась в целой Кабарде. И точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Вороная, как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы...
Азамат. Славная у тебя лошадь! Если б я был хозяин в доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!
Казбич. Да, Азамат! В целой Кабарде не найдешь такой! Раз я ездил с абреками отбивать русские табуны. За мной неслись четыре казака. Уж я слышал за собой крик гяуров, несколько пуль провизжало над моей головой... Вдруг передо мною рытвина глубокая. Скакун мой призадумался — и прыгнул. Задние его копыта оборвались с проти-воположного берега, и он повис на передних ногах. Я бросил поводья и полетел в овраг. Это спасло моего коня: он выскочил. Казаки, верно, думали, что я убился до смерти, и бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось кровью. Пополз я по густой траве вдоль по оврагу,— смотрю: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный, как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных конях. Валлах! Это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? Во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю. Я узнал голос моего Карагёза: это был он, мой товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.
Азамат. Если б у меня был табун в тысячу кобыл, то отдал бы тебе его весь за твоего Карагёза.
Казбич. Йок, не хочу.
Азамат. Послушай, Казбич! Ты добрый человек, ты храбрый джигит! Отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь!

Казбич молчит.

Послушай! Видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! Как поет! А вышивает золотом — чудо! Хочешь? Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Казбич (помолчав, тихо напевает).
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке их глаз.
Сладко любить их, завидная доля,
Но веселей молодецкая воля.
Золото купит четыре жены,
Конь же лихой не имеет цены:
Он и от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит, он не обманет.
Азамат. В первый раз, как я увидел твоего коня, когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением. И тоска овладела мной!.. (Со слезами.) Я умру, Казбич, если ты мне не продашь его!
Казбич (поднялся). Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе ездить на моем коне? На первых трех шагах он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни!
Азамат (вскочил). Меня! (Бросается с кинжалом на Казбича.)

Казбич отшвыривает Азамата. Тот падает, сразу же вскакивает и бежит с криком за кулисы, Казбич за ним. Шум, крики, выстрелы.

Максим Максимыч (помолчав). Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Печорину все, что я слышал, сидя за забором. Он посмеялся — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.

Печорин выходит, располагается на софе, в небрежной позе. Появляется Азамат, садится на пол близ софы.

Автор. А что такое? Расскажите, пожалуйста.
Максим Максимыч. Ну уж нечего делать! Начал рассказывать, так надо продолжать. Дня через четыре приезжает Азамат в крепость...
Печорин (поддразнивает). Что за лошадь у Казбича, Азамат! Резвая, красивая, словно серна!..

Азамат перестает улыбаться, потупился.

Максим Максимыч (Печорину). Григорий Александрович!..
Печорин. Да такой лошади, как у Казбича, в целом мире нет!

Азамат стонет, не разжимая зубов.

Максим Максимыч (укоризненно). Григорий Александрович!

Азамат вскакивает и убегает.

Максим Максимыч (Автору). Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Печорин до того его задразнил, что хоть в воду...

Азамат возвращается.



Печорин (сочувственно). Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь. А не видать тебе ее, как своего затылка! Ну, скажи, что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?
Азамат. Все, что он захочет!
Печорин. В таком случае я тебе ее достану, только с условием. Поклянись, что ты его исполнишь...
Азамат. Клянусь! Клянись и ты!
Печорин. Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем. Только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагёз будет ее калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден.

Азамат опустил голову.

Не хочешь? Ну, как хочешь! Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом...
Азамат. А мой отец?
Печорин. Разве он никогда не уезжает?
Азамат. Правда...
Печорин. Согласен?
Азамат. Согласен. Когда же?
Печорин. В первый раз, как Казбич приедет сюда. Остальное — мое дело. Смотри же, Азамат!
Максим Максимыч. Вот они и сладили это дело... по правде сказать, нехорошее дело! Но в то время я ничего не знал об их заговоре... Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда. Я велел ему привести на другой день...
Печорин (подзывая Азамата). Азамат! Завтра Карагёз в моих руках. Если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня...
Азамат. Хорошо!

Печорин и Азамат уходят.

Максим Максимыч. Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости. Как они сладили это дело, не знаю,— только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
Автор. А лошадь?
Максим Максимыч. Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. (Встает и идет навет речу вошедшему Казбичу, пододвигая ему свою скамеечку.) Заходи, заходи. Чаем тебя попотчую. Гы ведь мой кунак.

Казбич криво усмехается и вдруг, прислушавшись, хватает Максима Макси-
мыча за руку.

Что с тобой?
Казбич (хрипло). Моя лошадь!.. Лошадь!

Слышен топот копыт.

Максим Максимыч. Это, верно, какой-нибудь казак приехал...
Казбич. Нет! Урус яман! Яман! (Убегает.)

Слышен выстрел.



Максим Максимыч (возвращается к столику). В два прыжка он был уже на дворе. Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагёзе. На бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил. Потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок... Я велел возле его положить деньги за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый, пролежал так до поздней ночи. Только на другое утро отправился он в аул, где жил отец Азамата.
Автор. Что ж отец?
Максим Максимыч. Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру? А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал... Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. (Встает, оправляет мундир, идет на сцену.)

Выходит Печорин с погасшей трубкой в руке, ложится на софу.

Максим Максимыч (кашляет, постукивает каблуком об пол). Господин прапорщик! Разве вы не видите, что я к вам пришел?
Печорин (не приподымаясь). Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку?
Максим Максимыч. Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан!
Печорин (так же). Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая меня мучит забота!
Максим Максимыч. Я все знаю.
Печорин. Тем лучше: я не в духе рассказывать.
Максим Максимыч. Господин прапорщик! Вы сделали проступок, за который и я могу отвечать...
Печорин. И, полноте! Что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
Максим Максимыч. Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
Печорин. Митька, шпагу!..

Денщик приносит шпагу, вручает ее Максим Максимычу. Тот подсаживается к Печорину.

Максим Максимыч. Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
Печорин. Что нехорошо?
Максим Максимыч. Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся.
Печорин. Да когда она мне нравится?
Максим Максимыч (отходит от Печорина, разводит руками; Автору). Ну, что прикажете отвечать на это? (Возвращается к Печорину.) Но если отец будет требовать, то надо будет отдать!
Печорин. Вовсе не надо!
Максим Максимыч. Да он узнает, что она здесь?!
Печорин. А как он узнает? (Садится.) Послушайте, Максим Максимыч! Ведь вы добрый человек,— а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить. Оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу...
Максим Максимыч. Да покажите мне ее!
Печорин. Я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу, она будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня! (Стукнул кулаком по софе и вышел.)
Максим Максимыч (подходит к столику). Я и в этом согласился. Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Автор. А что, в самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?

В глубине сцены двое солдат ставят топчан, покрытый цветной материей. Выходит Бэла, садится по-восточному на топчан. Раскачиваясь, напевает грустно. Рядом с Бэлой на топчане — материя, ленты, украшения.

Максим Максимыч. Помилуйте, отчего же с тоски по родине? Из крепости видны были те же горы, что из аула,— а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь... Ах, подарки! Чего не сделает женщина за цветочную тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий Александрович...

Выходит Печорин, направляется к Бэле, та опускает голову на грудь.

Печорин. Послушай, моя пери, ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею,— отчего ж ты только мучишь меня? Разве ты любишь какого-нибудь чеченца? Если так, я тебя сейчас отпущу домой.

Бэла едва заметно покачала головой.

Или я тебе совершенно ненавистен?

Бэла вздыхает.

Или твоя вера запрещает полюбить меня? Поверь мне, аллах для всех племен один и тот же, и если он позволяет мне любить тебя, отчего же запретит тебе платить мне взаимно-стью?

Бэла с интересом посмотрела на Печорина.

Послушай, милая, добрая Бэла! Ты видишь, как я тебя люблю. Я все готов отдать, чтобы тебя развеселить. Я хочу, чтоб ты была счастлива! А если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей?

Бэла улыбнулась и кивнула головой.

Так поцелуй же меня! (Берет ее за руку.) Поцелуй меня, моя Бэла!
Бэла. Поджалуста, поджалуста, не нада, не нада. (Плачет.) Я твоя пленница, твоя раба. Конечно, ты можешь меня принудить!..

Печорин в сердцах отходит к своей софе, прохаживается. Бэла лежит, уткнувшись лицом в подушку.

Максим Максимыч (встает, подходит к Печорину). Что, батюшка?
Печорин. Дьявол, а не женщина!
Максим Максимыч. Да ведь нехорошо, Григорий Александрович...
Печорин. Что ж нехорошо? Дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как я! Ведь, по-ихнему, я, все-таки, ее муж, а Казбич — разбойник, ко-торого надо было наказать! Я вам даю мое честное слово, что она будет моя!.. Хотите пари?
Максим Максимыч. Извольте!

Печорин уходит.

Максим Максимыч (возвращается к Автору). Он решился на последнее средство...

Выходит Печорин, в черкеске, при оружии.

Печорин. Митька! (Вошедшему денщику.) Седлай коней! (Подходит к Бэле.) Бэла! Ты знаешь, как я тебя люблю! Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь. Я ошибся: прощай!

Бэла садится.

Оставайся полной хозяйкой всего, что я имею. Если хочешь, вернись к отцу — ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя. Прощай, я еду — куда? почем я знаю! Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки: тогда вспомни обо мне и прости меня. (Отворачивается и протягивает Бэле руку.)

Бэла неподвижна.

Максим Максимыч (Автору). Сказать ли вам? Я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, Бог его знает!

Печорин делает несколько решительных шагов к выходу. Бэла вскакивает, догоняет его и бросается ему на шею. Печорин подхватывает Бэлу на руки и уносит.

Максим Максимыч. Поверите ли? Я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтоб заплакал, а так — глупость! (Помолчав.) Да, признаюсь, мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня так не любила.
Автор. И продолжительно было их счастие?
Максим Максимыч. Да, она нам призналась, что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да, они были счастливы!
Автор. Как это скучно! Да неужели отец не догадался, что она у вас в крепости?
Максим Максимыч. То есть, кажется, он подозревал. Но спустя несколько дней узнали мы, что старик убит.
Автор. Продолжайте, продолжайте!
Максим Максимыч. Возвращался он как-то из напрасных поисков за дочерью. Ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков.
Автор. Он вознаградил себя за потерю коня и отомстил!
Максим Максимыч. Конечно, по-ихнему он был совершенно прав.
Автор. Однако я уверен, что этим не кончилось: что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться.
Максим Максимыч. Ведь вы угадали...
Автор. Очень рад.
Максим Максимыч. Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная была девочка эта Бэла! Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку... А уж как плясала!.. Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Печорин страстно любил охоту — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако ж, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад...

Бэла выходит, садится на свой топчан, задумалась. Печорин по- является, ходит возле софы, заложив руки за спину.

Печорин. Митька! Ружье!.. (Уходит.)
Максим Максимыч. Нехорошо, подумал я, верно, между ними черная кошка проскочила... (Подходит к Бэле.) А где Печорин?
Бэла (тихо). На охоте.
Максим Максимыч. И никому не сказал! Сегодня ушел?
Бэла (вздыхает). Нет, еще вчера.
Максим М а к с и м ы ч. Уж не случилось ли с ним чего?
Бэла (сквозь слезы). Я вчера целый день думала, думала, придумывала разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы.. А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
Максим Максимыч. Право, милая, ты хуже ничего не могла придумать!
Бэла (вытерла слезы, гордо). Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его — я княжеская дочь!
Максим Максимыч. Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь, как пришитому к твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью. Походит да и придет. А если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
Бэла. Правда, правда! Я буду весела! (Хватает бубен, пляшет, но вдруг падает на постель и закрывает лицо руками.)
Максим Максимыч (Автору). Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался...
(Бэле.) Бэла! А ты у нас так похорошела, что чудо! Ведь Григорий Александрович и наряжает тебя, как куколку, и холит, и лелеет!..
Бэла (садится; покорно). Да. Да.
Максим Максимыч. О чем ты вздохнула, Бэла? Ты печальна?
Бэла. Нет.
Максим Максимыч. Тебе чего-нибудь хочется? Бэла. Нет.
Максим Максимыч. Ты тоскуешь по родным? Бэла. У меня нет родных.
Максим Максимыч (Автору). Пренеприятное положение-с!.. (Бэле.) Хочешь, пойдем прогуляться на вал? Погода славная!

Бэла покорно встает, Максим Максимыч выходит с нею к авансцене, Бэла усаживается на край сцены.

Максим Максимыч (Автору). Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька. (Становится рядом с Бэлой.) Посмотри-ка, Бэла, кто-то из леса на серой лошади выехал! Крутит лошадь свою, как бешеный. Что за притча! Ну-ка, у тебя глаза молодые,— что это за джигит: кого это он приехал тешить?..
Бэла (вглядываясь). Это Казбич!
Максим Максимыч. Точно, Казбич! Его смуглая рожа! Ах он, разбойник! Смеяться, что ли, приехал над нами?
Бэла. Это лошадь отца моего!
Максим Максимыч (манит из-за кулис). Подойди-ка сюда!

Появляется часовой.

Осмотри ружье да ссади мне этого молодца — получишь рубль серебром.
Часовой. Слушаю, ваше высокоблагородие! Только он не стоит на месте!..
Максим Максимыч (с улыбкой). Прикажи! Часовой (машет рукой). Эй, любезный! Подожди маленько, что ты крутишься, как волчок!
Максим Максимыч. Остановился! Верно, думает, что мы с ним переговоры заводим...

Часовой стреляет.

Ах, мимо! Ускакал! (Часовому.) Как тебе не стыдно!
Часовой. Ваше высокоблагородие! Умирать отправился! Такой проклятый народ, сразу не убьешь. (Уходит.)

Выходит Печорин. Бэла бросается ему на грудь.

Максим Максимыч. Помилуйте, Григорий Александрович! Ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли. Ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что он нынче узнал Бэлу.
Печорин. Да, надо быть осторожнее... (Отстраняет Бэлу.) Бэла, с нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал. Ступай, ступай домой.

Бэла уходит.



Максим Максимыч (Печорину). Очень мне, право, досадно, как вы переменились к бедной девочке. Посмотрите на нее—уж она заметно начинает сохнуть, личико вытянулось, глаза потускнели!
Печорин. Послушайте, Максим Максимыч! У меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю. Знаю только, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и, разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело. Я стал читать, учиться—науки также мне надоели. Я видел, что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно... Когда я увидел Бэлу в своем доме, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою... Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни, невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я за нее отдам жизнь,— только мне с нею скучно... Глупец я или злодей, не знаю. Но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное. Мне все мало, к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня!.. (Уходит.)
Максим Максимыч (возвращается к Автору). Его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый раз я слышал такие вещи от двадцатипятилетнего человека, и, Бог даст, в последний... Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужто тамошняя молодежь вся такова?
Автор. Много есть людей, говорящих то же самое. Есть, вероятно, и такие, которые говорят правду. Впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают... Нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок.
Максим Максимыч (покачав головой, с улыбкой ). А все, чай, французы ввели моду скучать?
Автор. Нет, англичане.
Максим Максимыч. А-га! Вот что! Да ведь они всегда были отъявленные пьяницы! Ну-с, хорошо. Между тем Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое...

За кулисами слышны крики, удаляющийся топот копыт, выстрелы. Печорин вносит на руках Бэлу, грудь ее перевязана белой чадрой.
Печорин укладывает Бэлу на лежанку.

Печорин. Джанечка, джанечка, моя джанечка...
Максим Максимыч (Автору). Такой злодей этот Казбич: хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в спину... самый разбойничий удар!
Автор. Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич?!
Максим Максимыч. А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко — она села на камень и опустила ноги в воду. Вот Казбич подкрался — цап-царап ее, зажал рот и потащил в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она успела закричать, часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели...
Автор. И Бэла умерла?
Максим Максимыч. Умерла. Только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком...

Бэла стонет, открывает глаза, тянет руку к Печорину.

Печорин (на коленях перед лежанкой, берет руку Бэлы). Я здесь, подле тебя, моя джанечка!
Бэла. Я умру!
Печорин. Не говори так, джанечка! Лекарь обещал тебя вылечить непременно!
Бэла. Нет, я умру! Я не хочу умирать! (Отворачивается. )

Печорин садится в ногах у Бэлы, опустив голову на руки. Максим Максимыч подходит к ним.

Бэла (мечется в бреду). Отец... Отец!.. А, это ты, Азамат... брат мой!.. Возьми... возьми, отвези меня... домой, в горы...
Максим Максимыч. Она бредит... (Смахивает слезу.)
Бэла (затихает и открывает глаза, Максим Максимычу). Зачем я не христианка?.. На том свете душа моя никогда не встретится с душою Григория Александровича... другая джанечка будет в раю его подругой...
Максим Максимыч. Душенька, если хочешь, я окрещу тебя...
Бэла. Нет... я умру в той вере, в какой родилась. (Стонет.) В груди моей будто раскаленное железо!..

Печорин берет руку Бэлы в свою.

Ты не разлюбил свою джанечку? Мне уж лучше, лучше... ты иди спать, иди... (Затихает.) Воды... воды!..
Максим Максимыч (тихо). Это уж все, конец...
Бэла. Воды!.. Воды!..

Печорин приносит стакан с водой, дает Бэле пить. Она с облегчением откидывается на подушки и затихает. Максим Максимыч подносит к ее губам зеркало. Печорин поднимает Бэлу на руки и уносит со сцены.

Максим Максимыч (Автору). Да, батюшка, видел я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Нет, она хорошо сделала, что умерла! Ну, что бы с ней сталось, если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или поздно... На другой день мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле того места, где она в последний раз сидела...
Автор. А что Печорин?
Максим Максимыч. Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка. Только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что это ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в Н-ский полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались...

Автор выходит на просцениум, занавес за ним закрывается.

Автор. В Коби мы расстались с Максим Максимычем. Я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелия, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Я остановился в гостинице. Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо «оказия» из Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправиться обратно не может.

Занавес раскрывается. На сцене — скамья во дворе гостиницы.

Автор ( продолжая рассказ, прохаживается по двору ). Первый день я провел очень скучно. На другой день рано утром...

За кулисами слышны возгласы извозчика. Через сцену денщик проносит чемоданы, за ним следует Максим Максимыч.

А, Максим Максимыч!
Максим Максимыч. Старый приятель!
Автор. Не хотите ли в мою комнату?
Максим Максимыч. Благодарствуйте! Знаете ли, у меня припасены два фазана! Я имею глубокие сведения в поваренном искусстве — мы их хорошенько зажарим, польем огуречным рассолом!.. (Целует кончики пальцев.)
Автор. А у меня есть бутылочка кахетинского!..

Слышен звон дорожного колокольчика и крики извозчика. Через двор проходит несколько извозчиков с чемоданами и картонками. Их сопровождает лакей.

Максим Максимыч (смотрит за кулисы). Экая чудная коляска! Верно, какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис.
Автор. А кто бы это такое был — подойдемте-ка узнать...

Лакей идет обратно через двор. Максим Максимыч преграждает ему путь.

Максим Максимыч. Послушай, братец! Чья эта чудесная коляска? А? Прекрасная коляска!.. Я тебе говорю, любезный!
Лакей (нагло ухмыляясь). Чья коляска? Моего господина.
Максим Максимыч. А кто твой господин?
Лакей. Печорин.
Максим Максимыч. Что ты? Что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. Да не служил ли он на Кавказе?
Лакей. Служил, кажется,— да я у них недавно.
Максим Максимыч. Ну, так!.. так!.. Григорий Александрович? Так ведь его зовут? Мы с твоим барином были приятели! (Хлопнул лакея по плечу.)
Лакей (нахмурился). Позвольте, сударь, пройти...
Максим Максимыч. Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? Мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе... Да где ж он сам остался?
Лакей. Да барин остался у полковника...
Максим Максимыч. Да не зайдет ли он вечером сюда? Или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем- нибудь?.. Если пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч. Так и скажи... уж он знает. Я тебе дам восьмигривенный на водку...
Лакей (скривился). Ладно уж, исполню... (Уходит.)
Максим Максимыч (Автору). Вот сейчас прибежит! Эх, жалко, что я не знаком с полковником!.. (Прохаживается в ожидании.)
Автор. Максим Максимыч, а не хотите ли пока чаю?
Максим Максимыч. Благодарствуйте! Что-то не хочется.
Автор (выходит на авансцену). Признаюсь, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина. Хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. (Подходит к Максим Максимычу.) Уж человек его давно к нему пошел...
Максим Максимыч (бурчит). Видно, что-нибудь задержало...
Автор (в зал). Явно было, что старика огорчало небрежение Печорина — еще час тому назад он был уверен, что тот прибежит, как только услышит его имя.
Максим Максимыч. Да-с... Мне надо сходить к коменданту... Так, пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной. (Уходит.)

Появляется Печорин. За ним следует лакей с коробкой сигар. Печорин со скучающим видом садится на скамью, манит к себе лакея.

Печорин (берет сигару и раскуривает). Вели закладывать.
Лакей. Как?..
Печорин. Едем!

Лакей уходит, и тотчас слуги несут обратно картонки и чемоданы.
Слышен звон колокольчика.

Лакей (подбегает). Все готово! Лошади заложены!

Печорин отпускает лакея ленивым жестом руки и остается сидеть, задумавшись.

Автор (подходит к Печорину). Если вы захотите еще немного подождать, то будете иметь удовольствие увидеться с старым приятелем...
Печорин. Ах, точно! Мне говорили. Но где же он?

Почти бегом выходит Максим Максимыч. Он бросается к Печорину с объятиями, но тот холодно протягивает ему руку. Максим Максимыч застыл на мгновенье, потом хватает руку Печорина обеими руками.

Максим Максимыч. Григорий Александрович!..
Печорин. Как я рад, дорогой Максим Максимыч! Ну, как вы поживаете?
Максим Максимыч. А... ты?.. а вы?.. Сколько лет... сколько дней... Да куда это?..
Печорин. Еду в Персию — и дальше...
Максим Максимыч. Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!!.. Неужто сейчас расстанемся? Сколько времени не виделись...
Печорин. Мне пора, Максим Максимыч.
Максим Максимыч. Боже мой, боже мой! Да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать... столько расспросить... Ну что? В отставке? Как?.. Что поделывали?..
Печорин (с улыбкой). Скучал!
Максим Максимыч. А помните наше житье- бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять. А Бэла?..
Печорин (отвернулся, притворно зевнул). Да, помню!
Максим Максимыч. Да остались бы часа на два! Мы славно пообедаем! У меня есть два фазана! А кахетинское здесь прекрасное! Мы поговорим, вы мне расскажете про свое житье в Петербурге! А?
Печорин. Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч. Однако прощайте, мне пора... я спешу... Благодарю, что не забыли...
Максим Максимыч (нахмурился). Забыть! Я-то не забыл ничего... Ну, да Бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться...
Печорин (дружески обнимает Максим Максимыча). Ну, полно, полно! Неужели я не тот же? Что делать? Всякому своя дорога... Удастся ли еще встретиться — Бог знает!.. Прощайте же!..
Максим Максимыч. Постойте! Совсем было забыл... У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович... я их таскаю с собой... думал найти вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться... Что мне с ними делать?..
Печорин. Что хотите! Прощайте! (Решительно уходит.)

Слышен звук удаляющегося колокольчика.

Максим Максимыч. Да... конечно, мы были приятели,— ну, да что приятели в нынешнем веке?!. Что ему во мне? Я не Богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара. Скажите, ну что вы об этом думаете? Ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-Богу смешно! Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться... А, право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя иначе! Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает! (Хочет уйти.)
Автор. Максим Максимыч! А что это за бумаги вам оставил Печорин?
Максим Максимыч. А Бог его знает! Какие-то записки...
Автор. Что вы из них сделаете?
Максим Максимыч. Что? Я велю наделать патронов.
Автор. Отдайте их лучше мне.

Максим Максимыч ворча уходит, через несколько секунд выносит несколько тетрадок. Бросает их наземь.

Максим Максимыч. Вот они все! Поздравляю вас с находкою...
Автор. И я могу делать с ними все, что хочу?
Максим Максимыч. Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело!.. Что, я разве друг его какой или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей... Да мало ли с кем я не жил? (Уходит.)

Автор подбирает тетрадки, выходит на авансцену. За ним закрывается занавес.

Автор. Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям. (Раскрывает тетрадь.) «Журнал Печорина».

Когда Автор начинает читать по тетради, за ним открывается занавес. На сцене, в глубине, лечебный источник («КОЛОДЕЗЬ») и скамья. У правого портала — софа, кресло и маленький столик. На столике — свеча, письменные принадлежности. В кресле сидит Печорин, он пишет в тетради.

Автор (читает в тетради). «Одиннадцатого мая. Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Вид с трех сторон у меня чудесный...»

Печорин бросает перо, закрывает тетрадь. Одновременно Автор закрывает тетрадь и уходит.

Печорин. Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка. Солнце ярко, небо синё — чего бы, кажется, больше? Зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все видное общество... (Ухо-дит.)

На сцену выходят две дамы и офицер с рукой на перевязи. Набирают воду в плоские кружечки, пьют. Не спеша, появляется Печорин. Дамы и офицеры косятся на него с любопытством, уходят. Печорин смотрит им вслед. Появляется Грушницкий — в солдатской шинели, с костылем.

Грушницкий. Печорин!
Печорин (оборачиваясь). Грушницкий!

Бросаются друг к другу, обнимаются.

Грушницкий. Давно ли здесь?
Печорин. Вчера!
Грушницкий. А я уж неделю!
Печорин. Так рассказывай же!..
Грушницкий (вздохнув). Мы ведем жизнь довольно прозаическую. Пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть. Только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски.

Проходят две дамы: пожилая и молодая.

Грушницкий (Печорину, тихо). Вот княгиня Литовская из Москвы и с нею дочь ее Мери. Они здесь только три дня.
Печорин. Однако ты уж знаешь ее имя?
Грушницкий (смутился). Да, я случайно слышал. Признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?
Печорин (усмехнувшись). Бедная шинель! А кто тот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан?
Грушницкий. О! Это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузо! Да и борода кстати, и прическа а ля мужик.
Печорин. Ты озлоблен против всего рода человеческого.
Грушницкий. И есть за что...
Печорин. О! Право?

Княгиня и Мери идут обратно, с ними господин с тростью.

Грушницкий (картинно опираясь на костыль, громко). Мон шер, я ненавижу людей, чтоб их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом.

Мери оборачивается и окидывает Грушницкого любопытным доброжелательным взглядом.

Печорин. Поздравляю тебя, Грушницкий! Эта княжна Мери прехорошенькая. У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах. А что, у нее зубы белы? Это очень важно! Жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
Грушницкий. Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади!
Печорин(с пафосом, пародируя Грушницкого). Мон шер, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой. (Уходит.)

Грушницкий достает стакан, чтоб набрать воды. В это время снова появляется Литовская и господин с тростью, за ними, поотстав, Мери. Грушницкий, завидев Мери, роняет стакан, пытается поднять, но больная нога мешает ему наклониться. Мери подбегает, поднимает стакан и подает Грушницкому. Тот очень выразительно, с нежностью, смотрит на княжну. Мери старается сохранить чинный вид, но не удерживается от улыбки. В этот момент выходит Печорин и наводит на княжну лорнет.
Мери сердито отворачивается и гордо проходит мимо.

Грушницкий. Это просто ангел! Ты видел?
Печорин. Видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу...
Грушницкий. И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эти минуты, когда душа сияла на лице ее?..
Печорин. Нет.

Грушницкий уходит.

Печорин (переходит к своему креслу). Я лгал. Но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить. Целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу. Это чувство — была за-висть. Я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться. (Садится на софу, берет тетрадь и перо.) «Тринадцатого мая...»
Вернер (входит). К вам можно?
Печорин. Доктор! Сделайте одолжение!
Вернер (садится в кресло, шутливо). О, я скорее сделаю одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника!
Печорин(с улыбкой ). У вас злой язык, доктор. Знаете, ваши соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто вы рисуете карикатуры на своих больных!
Вернер (смеется). Да, да, и больные взбеленились, почти все мне отказали! И мои приятели, то есть все истинно порядочные люди, напрасно стараются восстановить мой упавший кредит.
Печорин (с шутливой иронией). Верно — «приятели»: потому что я к дружбе не способен. Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается. Рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать. Да притом у меня есть лакеи и деньги!
Вернер. Вчера я провел вечер среди многочисленного и шумного круга молодежи...
Печорин (перебивает). Я слышал, молодежь прозвала вас Мефистофелем?.. Не показывайте, будто сердитесь за это прозвание, оно ведь льстит вашему самолюбию!
Вернер (смеется). Так вот... разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление. Толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях. Я молчал, но что до меня касается, то я убежден только в одном...
Печорин. В чем это?
Вернер. В том, что рано или поздно, в одно прекрасное утро я умру.
Печорин (с улыбкой). Я Богаче вас. У меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.

Смотрят друг на друга — потом оба хохочут. Пауза. Печорин растягивается на софе.



Вернер (зевая). На дворе становится жарко...
Печорин (в тон). Да... мухи беспокоят. (Пауза.) Заметьте, любезный доктор, что без дураков было бы на свете очень скучно... Посмотрите, вот нас двое умных людей. Мы знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим. Мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга. Одно слово — для нас целая история: видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим. Остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость. (Закрывает глаза и зевает.)
Вернер (подумав). В вашей галиматье, однако ж, есть идея.
Печорин. Две!
Вернер. Скажите мне одну, я вам скажу другую.
Печорин. Хорошо, начинайте!
Вернер. Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
Печорин. Доктор! Решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг друга.
Вернер. Теперь другая...
Печорин. Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь. Во-первых, потому, что слушать менее утомительно, во-вторых, нельзя проговориться. В-третьих, можно узнать чужую тайну. В-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Литовская обо мне?
Вернер. Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?
Печорин. Совершенно убежден.
Вернер. Почему?
Печорин. Потому что княжна спрашивала о Грушниц- ком.
Вернер. У вас большой дар воображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль...
Печорин. Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении...
Вернер. Разумеется.
Печорин. Завязка есть! Об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
Вернер. Я предчувствую, что бедный Грушницкий будет вашей жертвой...
Печорин. Дальше, доктор!..
Вернер. Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете... я сказал ваше имя... Оно было ей известно. Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания... Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сдела-лись героем романа в новом вкусе. Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Печорин (протягивает Вернеру руку). Достойный Друг!
Вернер. Если хотите, я вас представлю.
Печорин. Помилуйте! Разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную!
Вернер. И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?..
Печорин. Напротив, совсем напротив! Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете! Это меня, впрочем, огорчает, доктор, я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
Вернер. Княгиня любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна, как голубь. Какое мне дело?.. Мать лечится от ревматизма, а дочь Бог знает от чего. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать. Она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины так нелюбезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно. Княгиня очень любит молодых людей, княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками.
Печорин. Продолжайте.
Вернер. Да я, кажется, все сказал... Да! Вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее.
Печорин. Вы никого у них не видели сегодня?
Вернер. Напротив: был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная. Не встретили ль вы ее у колодца? Она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своею выразительностию.
Печорин (бормочет). Родинка!.. Неужели!..
Вернер (торжественно). Она вам знакома!
Печорин. Теперь ваша очередь торжествовать! Только я на вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину. Не говорите ей обо мне ни слова. Если она спросит, отнеситесь обо мне дурно.
Вернер (пожав плечами). Пожалуй! (Уходит.)
Печорин (встает, беспокойно ходит). Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит? И как мы встретимся? И потом, она ли это? Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минув-шей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки. Я глупо создан: ничего не забываю,— ничего! (Садится на софу, берет тетрадь и перо.) «Шестнадцатого мая...»
Вернер (входит; ухмыляясь). Ваши дела ужасно подвинулись! Княжна вас решительно ненавидит!
Печорин (усмехается). Погодите, то ли еще будет!
Вернер. Грушницкий следит за нею, как хищный зверь, и не спускает ее с глаз...
Печорин. Бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине!
Вернер. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
Печорин. Вы знаете, мне уже пересказывали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные.
Вернер. Видите ли, княжне ужасно странно, что вы, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараетесь познакомиться с нею.
Печорин (смеется). Хотите историю? Вчера я ее встретил в магазине, она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет! Я дал сорок рублей лишних и перекупил его. За это я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство! Я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкесскую лошадь, покрытую этим ковром...
Вернер. Я был у них в это время! Эффект был самый драматический! Княжна хочет проповедовать против вас ополчение.
Печорин. О, я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают!

Вернер смеется, пожимает Печорину руку, собираясь уходить. Вбегает Грушницкий.

Вернер. О! Нога у вас вдруг выздоровела! Вы едва хромаете. (Уходит.)
Печорин (участливо). Что с тобою? У тебя такой таинственный вид, никого не узнаешь.
Грушницкий. Ах, вчера я нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказать комплимент княжне! Теперь она отвечает на мой поклон самой милой улыбкою!
Печорин (в сторону). Она, видно, не очень разборчива...
Грушницкий. Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими?
Печорин. Решительно.
Грушницкий. Помилуй! Самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
Печорин. Мой друг, мне и не здешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь?
Грушницкий. Нет еще. Я говорил раза два с княжной, не более. Знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если бы я носил эполеты...
Печорин. Помилуй! Да этак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением... Да солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем.
Грушницкий (самодовольно улыбаясь). Какой вздор!
Печорин. Я уверен, что княжна в тебя уж влюблена.
Грушницкий (смутился). У тебя все шутки! Во-первых, она меня еще так мало знает...
Печорин. Женщины любят только тех, которых не знают.
Грушницкий. Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды. А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
Печорин. Как? Она тебе уже говорила обо мне?
Грушницкий. Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно. Третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? Он был с вами». Мой друг Печорин! Я тебя не поздравляю: ты у нее на дурном замечании. А, право, жаль! Потому что Мери очень мила!
Печорин. Да, она недурна... Только берегись, Грушницкий! Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли. Если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне. Она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой, и чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Она с тобой накокет-ничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой, серой шинелью билось сердце страстное и благородное...

Грушницкий, стукнув кулаком по столу, выбегает. Печорин хохочет.
Потом берет тетрадь и перо, пишет.

Печорин (читает). «Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего. Но я не хочу вынуждать у него признаний. Я хочу, чтобы он сам выбрал меня в свои поверенные, — и тут-то я буду наслаждаться». (Закрыл тетрадь, задумался. ) Женщина с родинкой на щеке... Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? И почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках?.. (Прохаживаясь по сцене, приближается к скамье и замечает сидящую там даму.) Вера!
Вера. Я знала, что вы здесь.
Печорин (садится и берет Веру за руку). Мы давно не видались.
Вера. Давно, и переменились оба во многом!
Печорин. Стало быть, уж ты меня не любишь?
Вера. Я замужем!..
Печорин. Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем...

Вера выдергивает свою руку.

Может быть, ты любишь своего второго мужа? Или он очень ревнив? Что ж! Он молод, хорош, особенно, верно, Богат, и ты боишься...
Вера. Скажи мне — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий... (Склоняет голову Печорину на грудь.)
Печорин (обнимает Веру ). Может быть, ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда...

Пауза. Вера отстраняется.

Печорин (целует Вере руку). Кажется, я видел твоего мужа на бульваре, с княгиней...
Вера. Я решительно не желаю, чтобы ты знакомился с ним! (Помолчав.) Я вышла за него для сына... и уважаю его, как отца. Он дальний родственник княгини Аиговской, мы живем рядом. Я часто бываю у княгини...
Печорин. Даю тебе слово — я познакомлюсь с Литовскими и буду волочиться за княжной, чтобы отвлечь внимание от тебя!
Вера. Я не заставляю тебя клясться в верности... не спрашиваю, любил ли ты других с тех пор, как мы расстались... Я вверяюсь тебе... как прежде...
Печорин. Ия тебя не обману! Ты единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть! Я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, навеки: оба пойдем разными путями до гроба. Но воспоминание о тебе останется неприкосновенным в душе моей!
Вера (с нежностью). Я тебе не верю...
Печорин. Веришь.
Вера. Мне пора. (Уходит.)
Печорин (смотрит вслед Вере). Она его уважает, как отца... и будет обманывать, как мужа... Странная вещь человеческое сердце вообще, и женское в особенности! Что ж, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело... Весело! Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь. Теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими. Даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

Появляются Грушницкий и Мери. Они не замечают Печорина.

Мери (продолжая разговор). И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе?
Грушницкий (с пафосом). Что для меня Россия? Страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами!
Мери (смутилась). Напротив...
Грушницкий. Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы Бог мне каждый год посылал один светлый, женский взгляд, один, подобный тому...

Печорин неожиданно встает со скамьи и подходит. Княжна испуганно вскрикивает.

Мери. Мон дьё!.. (Смутилась, узнав Печорина.)
Печорин (с поклоном). Не бойтесь, сударыня,— я не более опасен, чем ваш кавалер.

Мери, еще больше смешавшись, быстро проходит. Грушницкий, недовольно взглянув на Печорина, уходит вслед за княжной.

Печорин (один). Поговорить бы, излить свои мысли в дружеском разговоре... Но с кем?.. Что делает теперь Вера? Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку...
Грушницкий (возвращается; горячо). А знаешь ли, что ты ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость. Я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить. Она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения.
П е ч о р и н. Она не ошибается. А ты не хочешь ли за нее вступиться?
Грушницкий. Мне жаль, что я не имею еще этого права...
Печорин. О-го! У тебя, видно, есть уже надежды...
Грушницкий (не слушая). Впрочем, для тебя же хуже — теперь тебе трудно познакомиться с ними,— а жаль! Это один из самых приятных домов, какие я только знаю...
Печорин (зевая). Самый приятный дом для меня теперь мой.
Грушницкий. Однако признайся, что ты раскаиваешься?
Печорин. Какой вздор! Если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини.
Грушницкий. Посмотрим...
Печорин. Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной.
Грушницкий. Да, если она захочет говорить с тобой...
Печорин. Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит... (Со скрытой улыбкой.) Знаешь ли что? Я пари держу, что она не знает, что ты юнкер: она думает, что ты разжалованный.
Грушницкий. Может быть! Какое мне дело? Печорин. Нет, я только так это говорю... Прощай! Грушницкий. А я пойду шататься,— я ни за что теперь не засну. Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра... мне нужны нынче сильные ощущения!
Печорин. Желаю тебе проиграться.

Расходятся в разные стороны.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

На сцене вместо скамьи и «колодезя» — банкетка и два-три пуфа. На софе, у столика, Печорин с тетрадкой в руках.

Печорин (читает). «Двадцать первого мая. Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Литовскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде. Их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит? Я подметил два-три нежные взгляда... Надо этому положить конец!» (Кладет тетрадь.) Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку! (Уходит.)

За кулисами звучит вальс. Через сцену проходят пары и группы — дамы, офицеры, штатские. Появляется Печорин. Через сцену быстро проходит Мери.

Печорин (преграждает Мери путь, изысканно кланяется). Пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами, смею пригласить вас на вальс.

Мери молча протягивает Печорину руку, и они вальсируют. На сцену выходят дама и драгунский капитан.

Дама (капитану). Эта княжна Литовская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет! Это презабавно! И чем она гордится? Уж ее надо бы проучить...
Капитан. За этим дело не станет!..

Дама и капитан уходят.

Мери (останавливается). Мерси, мсье... (Садится.)
Печорин (с покорным видом). Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе незнаком, я имел уже несчастие заслужить вашу немилость... что вы меня нашли дерзким. Неужели это правда?
Мери (с иронией). И вам бы хотелось теперь меня утвердить в этом мнении?
Печорин. Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения. И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались...
Мери. Вам это будет довольно трудно.
Печорин. Отчего же?
Мери (насмешливо). Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться.

На сцене появляется группа мужчин, среди них драгунский капитан. Они шепчутся и хихикают.

Печорин (с досадой). Знаете, княжна, никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее. (Кланяется и отходит)

Звучит мазурка. От группы мужчин отделяется господин во фраке и, пошатываясь, направляется прямо к Мери.

Пьяный господин (заложив руки за спину, хрипло). Пермете... Ну, да что тут!.. Просто ангажирую вас на мазурку...
Мери (испуганно). Что вам угодно?
Пьяный господин (подмигнув драгунскому капитану). Что же? Разве вам неугодно? Я таки опять имею честь вас ангажировать пур мазюр... Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего! Гораздо свободнее, могу вас уверить...
Печорин (подходит к пьяному вплотную). Прошу вас удалиться! Княжна давно уж обещалась танцевать мазурку со мною!
Пьяный господин (засмеявшись). Ну, нечего делать!.. В другой раз! (Возвращается к своей компании и с ними уходит.)

Выходит Лиговская, Мери бросается к ней, что-то взволнованно ей рассказывает. Печорин стоит в стороне.

Литовская (подходит к Печорину). Благодарю вас, мсье Печорин! Благодарю! А ведь я знала вашу мать и была дружна с вашими тетушками! Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы. Но, признайтесь, вы этому один виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин. Не правда ли?
Печорин (кланяясь). Весьма польщен, княгиня.

Лиговская уходит. Печорин и Мери садятся на банкетку.

Должен вам признаться, княжна. Я давно за вами наблюдаю — и это доставляет мне удовольствие. Вы очень мило шутите, ваш разговор остер, без притязания на остроту, жив и свободен. Ваши замечания иногда так глубоки...
Мери (принужденно смеется). Вы странный человек!
Печорин. Я не хотел с вами знакомиться, потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно.
Мери. Вы напрасно боялись! Они все прескучные...
Печорин. Все! Неужели все?
Мери (пристально взглянув на Печорина). Все!
Печорин. Даже мой друг Грушницкий?
Мери. А он ваш друг?
Печорин. Да.
Мери. Он, конечно, не входит в разряд скучных...
Печорин (с улыбкой). Но в разряд несчастных!
Мери. Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте.
Печорин. Что ж? Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни!
Мери. А разве он юнкер? А я думала...
Печорин. Что вы думали?
Мери. Ничего!.. (Поднимается.) Кажется, разъезжаются. До свидания...

Печорин кланяется, Мери уходит.

Печорин (идет к своему креслу; читает в тетради). «Двадцать третьего мая. В девятом часу мы с Грушницким пошли к княгине. Проходя мимо окон Веры, я видел ее у окна. Мы кинули друг другу беглый взгляд. Она вскоре после нас вошла в гостиную Аиговских. Княгиня меня ей представила, как своей родственнице...» (Уходит).

За кулисами — возгласы и аплодисменты: Мери уговаривают спеть. Слышно, как она перебирает клавиши фортепиано. На сцену выходят Грушницкий и Печорин.

Грушницкий (пожимает Печорину руку, трагическим шепотом). Благодарю тебя, Печорин! Ты понимаешь меня?..
Печорин. Нет. Во всяком случае, не стоит благодарности...
Грушницкий. Как? А вчера? Ты разве забыл? Мери мне все рассказала...
Печорин. А что? Разве у вас уж нынче все общее? И благодарность?
Грушницкий. Послушай! Пожалуйста, не подшучивай над моей любовью, если хочешь остаться моим приятелем. Видишь: я ее люблю до безумия... и я думаю, я надеюсь, она также меня любит... Женщины! Женщины! Кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает. Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылали страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны...
Печорин. Это, может быть, следствие действия вод.
Грушницкий (презрительно). Ты во всем видишь худую сторону, материалист! (Прислушался. ) Сейчас Мери будет петь! (Убегает.)

Слышно, как Мери начинает петь. Оттуда выходит Вера.

Печорин (тихо). Довольна ли ты моим послушанием, Вера?
Вера (торопливо шепчет). Послушай, я не хочу, чтобы ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине. Тебе это легко: ты можешь все, что за-хочешь. Мы здесь только будем видеться...
Печорин. Только?..
Вера. Ты знаешь, что я твоя раба: я никогда не умела тебе противиться... и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере, я хочу сберечь свою репутацию... Прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомненьями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... И несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе...
Печорин. Вера!..
Вера. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки... А я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его...

Мери заканчивает пение, слышны возгласы одобрения, голос Грушницкого: «Шарман! Очаровательно! Прелестно!» Вера быстро отходит от Печорина — из-за кулис выходят Мери, Грушницкий, Литовская, гости. Лакей вносит поднос с чашками чая, обносит гостей.

Печорин (Мери, небрежно). У вас довольно недурной голос!
Мери (насмешливо приседает). Мне это тем более лестно, что вы меня вовсе не слушали. Но вы, может быть, не любите музыки?
Печорин. Напротив... после обеда особенно.
Мери. Грушницкий прав, говоря, что у вас прозаические вкусы, и я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении.
Печорин. Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое уто-мительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична...
Мери (перебивает, раздраженно). У вас очень мало самолюбия! Отчего вы думаете, что мне веселее с Грушницким?
Печорин. Я жертвую счастию приятеля своим удовольствием!
Мери. И моим... (Отходит к Грушницкому, демонстративно берет его под руку и уходит.)

Сцена пустеет, слуги уносят мебель.



Печорин (переходит к своему креслу; в зал). Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине. За что она меня так любит, право не знаю! Тем более, что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями. Неужели зло так привлекательно? (Читает в тетради.) «Двадцать девятого мая. Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы. Княжне начинает нравиться мой разговор. Решительно, Грушницкий ей надоел!» (Встает, ходит.) Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Из чего же я хлопочу? А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся душой! Я больше не способен безумствовать под влиянием страсти. Честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает. Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права,— не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив. Если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло. Первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого... Но я заметил, что далеко отвлекся от своего предмета.

Входят Вернер и Грушницкий.

Грушницкий (бросается на шею Печорину). Поздравьте меня! Я произведен в офицеры!
Вернер (мрачно). Я вас не поздравляю.
Грушницкий. Отчего?
Вернер. Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет. Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило.
Грушницкий. Толкуйте, толкуйте, доктор! Вы мне не помешаете радоваться. (Печорину.) Он не знает, сколько надежд придали мне эти эполеты. О эполеты, эполеты! Ваши звездочки, путеводительные звездочки!.. Нет! Я теперь совершенно счастлив!
Печорин. Ты идешь с нами гулять к провалу?
Грушницкий. Я? Ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир!
Печорин. Прикажешь ей объявить о твоей радости?
Грушницкий. Нет, пожалуйста, не говори. Я хочу ее удивить. Завтра будет готов мундир, как раз к балу. Наконец, я буду с ней танцевать целый вечер! Вот наговорюсь!
Печорин. Когда же бал?
Грушницкий. Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник!..
Печорин. Пойдем к провалу.
Грушницкий. Ни за что, в этой гадкой шинели...
Печорин. Как, ты ее разлюбил? Скажи мне, однако, как твои дела с княжною? Как ты думаешь, любит ли она тебя?
Грушницкий. Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия... Как можно так скоро? Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет...
Печорин. Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?
Грушницкий. Эх, братец! На все есть манера — многое не говорится, а отгадывается.
Печорин. Это правда. Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова... Берегись, Грушницкий, она тебя надувает.
Грушницкий. Мне жаль тебя, Печорин!.. (Уходит.)

Печорин и Вернер идут на сцену. Навстречу выходят Литовская, Мери и Вера. Мужчины раскланиваются. Все не спеша прогуливаются вокруг сцены, двумя группами: Вернер идет с Литовской и Верой, Печорин подает руку Мери. Вернер развлекает своих дам разговором, но их не слышно. Сначала не слышно и Печорина, который что-то рассказывает Мери. Она громко смеется. Потом становится серьезной.

Мери. Вы опасный человек! Я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок. Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается говорить обо мне дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня — я думаю, это вам не будет очень трудно.
Печорин. Разве я похож на убийцу?
Мери. Вы хуже...
Печорин (помолчав). Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было. Но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвинили в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло — никто меня не жалел, все оскорбляли: я стал злопамятен. Я был угрюм — другие веселы и болтливы. Я чувствовал себя выше их — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, я ее отрезал и бросил,— тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины. Но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Если моя выходка вам покажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.

Мери взволнованно смотрит на Печорина.

Печорин (подводит Мери к самой авансцене). Вот и провал! Вас не пугает крутизна обрыва, у которого мы стоим?
Мери (твердо). Нет.
Печорин. Я видел не раз, как другие барышни пищали и закрывали глаза.

Мери молчит.

Любили ли вы?
Мери (молча качает головой. Высвобождая свою руку). Не правда ли, я была очень любезна сегодня?
Печорин. Завтра бал. Я вас прошу оставить мазурку за мной.
Мери. Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз!
Печорин. Вы будете завтра приятно удивлены.
Мери. Чем?
Печорин. Это секрет, на бале вы сами догадаетесь.

Мери уходит вслед за уходящими Литовской и Вернером.

Вера задерживается с Печориным.
Вера. Я отгадываю, к чему все это клонится. Лучше скажи мне просто теперь, что ты ее любишь.
Печорин (пожав плечами). Но если я ее не люблю?
Вера. То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение? О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск: послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом. Мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине: внизу княгиня Литовская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят... Приедешь?
Печорин. Нынче же пошлю занять эту квартиру!

Вера уходит.

Печорин (проходит к своему креслу; берет тетрадь, читает). «Пятого июня...»

Входит Грушницкий, в мундире, с лорнетом на цепочке. Бросает фуражку на столик, прихорашивается перед зеркалом, любуется собой, поправляет прическу.



Грушницкий (деланно небрежно). Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной?
Печорин. Где нам, дуракам, чай пить!
Грушницкий. Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир? Как под мышками режет!.. Нет ли у тебя духов?
Печорин. Помилуй, чего тебе еще? От тебя и так уж несет розовой помадой...
Грушницкий. Ничего. Дай-ка сюда. (Берет флакон.) Ты будешь танцевать?
Печорин. Не думаю.
Грушницкий. Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку,— а я не знаю почти ни одной фигуры.
Печорин. А ты звал ее на мазурку?
Грушницкий. Нет еще.
Печорин. Смотри, чтоб тебя не предупредили.
Грушницкий. В самом деле? Прощай... пойду дожидаться ее у подъезда. (Поспешно уходит.)
Печорин (в зал). Неужели мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С тех пор, как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта, невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.. (Уходит.)

Слуги ставят на сцене банкетку и пуфы. Звучит музыка. Прохаживаются дамы и офицеры. Появляются Мери и Грушницкий. Немного погодя выходит Печорин, издали наблюдает за ними.

Грушницкий (с жаром). Вы меня мучите, княжна! Вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видал.
Мери (рассеянно). Вы также переменились...
Грушницкий. Я? Я переменился? О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ!
Мери. Перестаньте...
Грушницкий. Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?
Мери (с улыбкой). Потому что я не люблю повторений.
Грушницкий. О, я горько ошибся! Я думал, безумный, что, по крайней мере, эти эполеты дадут мне право надеяться... Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я был обязан вашим вниманием...
Мери. В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу...

Печорин подходит и кланяется княжне.

Мери (оживленно). Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идет к мсье Грушницкому?
Печорин. Я с вами не согласен — в мундире он еще моложавее.

Грушницкий в бешенстве уходит.

А признайтесь, что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен... в серой шинели?

Заиграли вальс. Появляются Грушницкий с офицером, о чем-то шепчутся. Офицер подходит к Мери, очень галантно приглашает ее на вальс. В танце они удаляются за кулисы.

Грушницкий (подходит к Печорину). Я этого не ожидал от тебя!
Печорин. Чего?
Грушницкий. Ты с нею танцуешь мазурку? Она мне призналась.
Печорин. Ну, так что ж? А разве это секрет?
Грушницкий. Разумеется... Я должен был этого ожидать от девчонки... от кокетки... Уж я отомщу!
Печорин. Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?
Грушницкий. Зачем же подавать надежды?
Печорин. Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто ж надеется?
Грушницкий. Ты выиграл пари — только не совсем. (Уходит.)

Звучит мазурка. Печорин уходит за кулисы и тут же возвращается с Мери, в танце.

Мери. Я дурно буду спать эту ночь.
Печорин. Этому виноват Грушницкий.
Мери (пылко). О нет!

Печорин, остановив танец, касается губами щеки Мери. Она, вспыхнув, отходит, садится, закрывает лицо руками.

Печорин. Вы на меня сердитесь? Что с вами? (Берет ее руку.)
Мери. Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня!

Печорин делает несколько шагов к выходу, Мери резко поднимается.

Печорин (возвращается). Простите меня, княжна! Я поступил как безумец. Этого в другой раз не случится: я приму свои меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте. (Делает движение, чтоб уйти.)
Мери (удерживает Печорина, взяв за руку). Что вы со мною делаете?.. Боже мой!.. (Отстраняется.) Или вы меня презираете, или очень любите! Может быть, вы хотите по-смеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить... Это было бы так подло, так низко, что одно предположение...
О нет! Не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его простить, потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос! Вы молчите? Вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю.

Печорин молчит.

Хотите ли этого?
Печорин (пожав плечами). Зачем?

Мери быстро уходит. Слуги начинают уносить мебель.

Печорин (в зал). Я возвратился в залу очень доволен собою. За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. Очень рад: я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда на страже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и много мудрое здание из хитростей и замыслов,— вот что я называю жизнью. (Садится в кресло, читает в тетради.) «Шестого июня. Нынче поутру Вера уехала с мужем в Кисловодск... Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла — больна. Вечером на бульваре ее не было. Возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Яне видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!

Входит Вернер, садится. Оба молчат, глядя друг на друга.

Вернер. Правда ли, что вы женитесь на княжне Литовской?
Печорин (не сразу). А что?
Вернер. Весь город говорит. Все мои больные заняты этой важной новостью, а уж эти больные такой народ: все знают!
Печорин (сквозь зубы). Это штуки Грушницкого... Чтоб вам доказать, доктор, ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск.
Вернер. И княжна тоже?
Печорин. Нет, она остается еще на неделю здесь.
Вернер. Так вы не женитесь?
Печорин. Доктор, доктор! Посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное?
Вернер. Я этого не говорю. Но вы знаете, есть случаи... в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев. Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее. Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей уча-сти и уезжавших отсюда прямо под венец. Даже, поверите ли, меня хотели женить! (Помолчав.) Итак, я вас предупредил! (Поднимается.)
Печорин. Из ваших слов, доктор, я заметил, что про меня и про княжну распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!

Вернер уходит.

Печорин (читает в тетради). «Десятого июня. Вот уже три дня, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Отсюда видна зеленая лощина — по ней вьется пыльная дорога. Уж много карет проехало по этой дороге,— а той все нет... Одиннадцатого июня. Наконец, они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты: у меня сердце вздрогнуло... Что же это такое? Неужто я влюблен?.. Я так глупо создан, что это можно от меня ожидать... Я у них обедал. Княгиня на меня смотрит очень нежно и не отходит от дочери... плохо! Зато Вера ревнует меня к княжне: добился же я этого благополучия! Чего женщина не сделает, чтоб огорчить соперницу?.. Грушницкий со своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти не кланяется. Ре-шительно — несчастия развивают в нем воинственный дух». (Кладет тетрадь и уходит.)

На сцену шумно вваливается компания офицеров, навеселе. Среди них Грушницкий и драгунский капитан.

Капитан (перекрывая говор и смех). Господа! Господа! Это ни на что не похоже! Печорина надо проучить. Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Офицер. И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус,— да, трус!

Выходит Печорин, видит компанию и, не замеченный ими, прячется в глубине сцены.



Грушницкий. Я думаю то же. Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело. Да не хотел и связываться.
2 офицер. Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну!
Грушницкий. Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах.
Капитан. Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий! А Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! Господа! Никто здесь его не защищает? Никто? Тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это вас позабавит...
Возгласы. Хотим! Только как?
Капитан. А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит: ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль... Погодите, вот в этом-то и штука! Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее,— я за это берусь. Я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит,— на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
Возгласы. Славно придумано! Согласны! Почему же нет!
Капитан. А ты, Грушницкий?

Все затихли. Пауза.

Грушницкий (важно). Хорошо, я согласен.

Возгласы восторга. Все шумно уходят. Из укрытия появляется Печорин.

Печорин (вслед ушедшим). Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею... За что они все меня ненавидят? За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых; один вид уже порождает недоброжелательство? Берегитесь, господин Грушницкий! Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей! (Замолкает, сжимает, ладонями виски.)

Появляется Мери, нерешительно подходит к Печорину. Тот кланяется.

Мери. Вы больны?
Печорин. Я не спал всю ночь.
Мери. И я также... (Пауза.) Я вас обвиняла... может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все...
Печорин. Все ли?
Мери. Все... Только говорите правду... Только скорее... Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение. Может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных... это ничего... Когда они узнают... я их упрошу. Или ваше собственное положение... но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю. О, отвечайте скорее, сжальтесь... Вы меня презираете, не правда ли? (Берет его за руку.)
Печорин (освобождает руку). Я вам скажу всю истину. Не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков. Я вас не люблю.
Мери (едва слышно). Оставьте меня... (Уходит.)
Печорин (в зал). Я иногда себя презираю... не оттого ли я презираю и других? Я стал не способен к благородным порывам, я боюсь показаться смешным самому себе. Как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться,— прости любовь! Мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой. Двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? Что мне в ней? Куда я себя готовлю? Чего я жду от будущего? Право, ровно ничего! (Садится в кресло, читает в тетради.) «Пятнадцатого июня. Нынче после обеда я шел мимо окон Веры — она сидела на балконе одна. К ногам моим упала записка». (Достает из кармана записку, читает.) «Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице. Муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Я жду тебя, приходи непременно!» А-га! Наконец-таки вышло по-моему!.. (У ходит.)

На сцене темно. Часы бьют девять. Появляется Печорин, оглядывается. Делает вид, что прогуливается. Через сцену прошмыгнула чья-то тень. Выждав несколько секунд, Печорин подходит к кулисам — оттуда выходит Вера, закутанная в шаль, хватает Печорина за руку.

Вера (шепотом). Никто тебя не видал?
Печорин (так же). Никто!
Вера. Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась... но ты из меня делаешь все, что хочешь. Лучше признайся мне... я с покорностью перенесу твою измену... я хочу единственно твоего счастия... Печорин. Вера! Клянусь тебе!..
Вера. Так ты не женишься на Мери? Не любишь ее? А она думает... знаешь ли, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!.. (Уводит Печорина в дом.)

Крадучись, проходят две фигуры, закутанные в шинели. Смотрят, куда ушел Печорин. Прячутся. Некоторое время на сцене пусто. Часы бьют два. Выходит Печорин. Посмотрев по сторонам, быстро идет через сцену. Его нагоняют фигуры в шинелях — это Грушницкий и драгунский капитан.

Капитан (хватает Печорина за плечо). Ага! Попался! Будешь у меня к княжнам ходить ночью!
Грушницкий (измененным голосом). Держи его крепче!

Печорин ударом валит с ног капитана и убегает.

Капитан. Воры! Караул!

Грушницкий стреляет из ружья. Оба убегают за Печориным. За кулисами стрельба и крики. В свой угол пробирается Печорин, бросается на софу. Сразу же — сильный стук в двери.

Голос капитана. Печорин! Вы спите? Здесь вы?
Печорин. Сплю.
Голос капитана. Вставайте! Воры! Черкесы!
Печорин. У меня насморк, боюсь простудиться.

Слышны удаляющиеся голоса, отдаленные выстрелы.

Ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду... (Садится, открывает тетрадь.) «Шестнадцатого июня. Тревога ночью сделалась ужасная. Нынче поутру только и было толков, что о ночном нападении черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, я пошел в ресторацию завтракать. Я уселся возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось несколько человек молодежи, в числе которой был и Грушницкий. Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь». (Уходит.)

Два официанта выносят столик. За ним рассаживаются несколько офицеров, среди них Грушницкий и драгунский капитан. На столе бутылки, бокалы.

1 офицер (продолжает разговор). А я твердо убежден, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте!

Грушницкий и капитан хохочут.

2 офицер. Да неужели в самом деле это были черкесы? Видел ли их кто-нибудь?
Грушницкий. Я вам расскажу всю истину! Только, пожалуйста, не выдавайте меня. Вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Литовским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца,— взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтоб попугать. До двух часов ждали в саду. Наконец — видим мы: сходит кто-то с балкона... Какова княжна? А? Ну, уж признаюсь, московские барышни! После этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты. Тут я по нем выстрелил. Вы не верите? Даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда! И в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина.
Офицеры. Скажи! Скажи! Кто ж он?

В этот момент у кулис появляется Печорин. Грушницкий не видит его.

Грушницкий. Печорин.
Печорин (подходит; медленно и внятно). Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.

Грушницкий вскочил.

Прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов — вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтоб равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.

Грушницкий молча, опустив глаза, стоит перед Печориным. В нем происходит внутренняя борьба. Драгунский капитан подталкивает его локтем.



Грушницкий (словно очнувшись). Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить. Я не боюсь ваших угроз и готов на все.
Печорин. Последнее вы уж доказали. (Берет под руку капитана и отводит в сторону.)
Капитан. Что вам угодно?
Печорин (с изысканной вежливостью). Вы приятель Грушницкого — и, вероятно, будете его секундантом?
Капитан. Вы отгадали. Я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью.
Печорин. А! Так это вас ударил я так неловко по голове?.. Я буду иметь честь прислать к вам нынче моего секунданта.

Сцена пустеет, официанты уносят мебель.

Печорин (берет тетрадь, листает.) Господа намеревались подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходит из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки!..

Входит Вернер, он взволнован. Бросается в кресло, отирает платком лицо.

Вы настояли на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее? Я готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем мире.
Вернер. Да, да, я выполнил ваши наставления. Но против вас точно есть заговор. Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум и спор. «Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий.— Он меня оскорбил публично. Тогда было совсем другое...» — «Какое тебе дело? — отвечал капитан,— я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?..» В эту минуту я вошел. Они вдруг замолчали. Вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство... Только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались?
Печорин. Ни за что на свете, доктор! Будьте спокойны — я им не поддамся.
Вернер. Что же вы хотите делать?
Печорин. Это моя тайна.
Вернер. Смотрите не попадитесь — ведь на шести шагах!
Печорин. Доктор, я вас жду завтра в четыре часа, лошади будут готовы. Прощайте.

Вернер, пожав плечами, уходит.

Печорин (садится за столик, зажигает свечу — стемнело. Пишет в тетради, затем кладет перо). Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся! Мы бросим жребий... и тогда... тогда... что, если его счастье перетянет? Если моя звезда, наконец, мне изменит? Что ж? Умереть так умереть! Потеря для мира небольшая, да и мне самому порядочно уж скучно.

Пауза.

Зачем я жил? Для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные. Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных. Из горнила их я вышел тверд и холоден как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни. Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удоволь-ствия. И, может быть, я завтра умру! И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом де-ле. Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? А все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно! (Задувает свечу.) Рассвело... (Кричит за кулисы.) Седлать лошадей! (Уходит.)

За кулисами — топот копыт. Входят Печорин и Вернер, осматриваются. Вернер зябко поеживается.

Печорин. Отчего вы так печальны, доктор? Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня желчная горячка: я могу выздороветь, могу и умереть, то и другое в порядке вещей. Старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной,— и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени...
Вернер (смеется, начинает осматривать площадку. Подходит к самым кулисам и склоняется, как бы заглядывая в пропасть. Потом с опаской пятится и бормочет). Темно и холодно, как в гробе... (Печорину.) Написали ли вы свое завещание?
Печорин. Нет.
Вернер. А если будете убиты?
Печорин. Наследники отыщутся сами.
Вернер. Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее прости?

Печорин отрицательно качает головой.

Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на память?
Печорин. Хотите ли, доктор, чтоб я раскрыл вам мою душу? Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о возможной и близкой смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого. Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, взведут на мой счет Бог знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему,— Бог с ними! Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его. Первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй... второй?

Слышится лошадиный топот.

Посмотрите, доктор: это, кажется, наши противники?

На сцену выходят Грушницкий и капитан.

Вернер. Мне кажется, что, показав оба готовность драться, и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.
Печорин. Я готов.

Капитан подмигивает Грушницкому.

Грушницкий (пряча глаза от Печорина). Объясните ваши условия, и все, что я смогу для вас сделать, то будьте уверены...
Печорин. Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения...
Грушницкий. Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?
Печорин. Что ж я вам мог предложить, кроме этого?
Грушницкий. Мы будем стреляться.
Печорин (пожав плечами). Пожалуй.. Только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
Грушницкий. Я желаю, чтобы это были вы.
Печорин. А я так уверен в противном.

Грушницкий смутился и деланно захохотал. Капитан отводит Грушницкого в сторону, они шепчутся.

Вернер. Послушайте, вы, верно, забыли про их заговор?
Печорин. Я приехал довольно в миролюбивом расположении духа, но все это начинает меня бесить.
Вернер. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае... Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют... Что за охота! Подстрелят вас, как птицу.
Печорин. Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. (Громко.) Господа, это становится скучно! Драться так драться. Вы имели время вчера наговориться...
Капитан. Мы готовы. Становитесь, господа! Доктор, извольте отмерить шесть шагов.
Печорин. Позвольте! Еще одно условие. Так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?
Капитан. Совершенно согласны.
Печорин. Итак, вот что я придумал. (Подходит к кулисам.) Вот здесь отвесная скала, отсюда до низа будет сажен тридцать, если не больше. Внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю, вот здесь,— таким образом даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги. Пулю доктор вынет, и тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.
Капитан (выразительно смотрит на Грушницкого). Пожалуй!

Грушницкий нерешительно кивает в знак согласия, затем шепчет что-то капитану с большим жаром.

Капитан (громко). Ты дурак! Ничего не понимаешь!
Вернер (Печорину). Я вам удивляюсь. Дайте пощупать пульс!.. О-го! Лихорадочный! Но на лице ничего не заметно... Только глаза у вас блестят ярче обыкновенного...
Печорин. Не волнуйтесь, доктор. Я уверен, что он выстрелит на воздух!
Капитан. Начнемте, господа! (Отмеряет вместе с Вернером шесть шагов от края площадки.)

Грушницкий стоит, мрачно глядя в землю.

Печорин (в зал). Я решился предоставить все выгоды Грушницкому. Я хотел испытать его. В душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему. Но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать. Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?
Капитан. Бросьте жребий, доктор!

Вернер вынимает из кармана монету.

Грушницкий. Решетка!
Печорин. Орел!

Вернер подбрасывает монету. Все бросаются смотреть.

Печорин (Грушницкому). Вы счастливы, вам стрелять первому! Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово. (Пристально смотрит на Грушницкого.)
Вернер (отводит Печорина в сторону). Пора! Если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает... Если вы ничего не скажете, то я сам...
Печорин. Ни за что на свете! Вы все испортите. Вы мне дали слово не мешать. Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит.
Вернер. О! Это другое!.. Только на меня на том свете не жалуйтесь!..

Печорин проходит к кулисе, став на «краю пропасти», чуть наклонившись вперед. Капитан подает один пистолет Грушницкому, шепнув ему что-то с улыбкой. Грушницкий становится против Печорина. Капитан делает знак — Грушницкий медленно поднимает пистолет, целясь Печорину в лоб — Печорин, сжав плотно губы, смотрит прямо в глаза Грушницкому.

Грушницкий (опускает пистолет). Не могу...
Капитан. Трус!

Грушницкий быстро поднимает пистолет и стреляет, почти не целясь.

Печорин (хватается рукой за колено и, прихрамывая, поспешно отходит со своего места). Пустяки, доктор, пуля лишь оцарапала колено. (Пристально глядя на Грушницкого.) Но будь рана немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
Капитан. Ну брат, Грушницкий, жаль, что промахнулся! Теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде; мы уж не увидимся! Не бойся — все вздор на свете! Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!

Грушницкий, удерживая улыбку, обнимается с капитаном и проходит на место, где перед тем стоял Печорин.

Печорин. Я вам советую перед смертью помолиться Богу.
Грушницкий. Не заботьтесь о моей душе больше, чем о своей собственной. Об одном вас прошу: стреляйте скорее.
Печорин. И вы не отказываетесь от своей клеветы? Не просите у меня прощения? (Подчеркнуто.) Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
Капитан. Господин Печорин! Вы здесь не для того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить! Кончимте скорее! Неравно кто-нибудь проедет по ущелью — и нас увидят.
Печорин. Хорошо. Доктор, подойдите ко мне! (Громко и внятно, как произносят смертный приговор.) Эти господа, вероятно, второпях забыли положить пулю в мой пис-толет: прошу вас зарядить его снова,— и хорошенько!
Капитан (пытается вырвать пистолет). Не может быть! Не может быть! Я зарядил оба пистолета! Разве что из вашего пуля выкатилась... Это не моя вина! А вы не имеете права переряжать... никакого права... это совершенно против правил! Я не позволю!
Печорин. Хорошо! Если так, то мы с вами будем стреляться на тех же условиях!
Грушницкий (опустив голову). Оставь их! Ведь ты сам знаешь, что они правы.

Капитан делает Грушницкому разные знаки — тот отвернулся и не смотрит. Вернер заряжает пистолет и подает Печорину.

Капитан. Дурак же ты, братец! Пошлый дурак! Уж положился на меня, так слушайся во всем. Поделом же тебе! Околевай себе, как муха... А все-таки это совершенно противу правил...
Печорин. Грушницкий! Еще есть время! Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено. Вспомни — мы были когда-то друзьями...
Грушницкий. Стреляйте! Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места...

Печорин стреляет — Грушницкий падает навзничь (кулиса его скрывает).
Пауза.

Печорин (Вернеру). Финита ля комедия!
Вернер, не отвечая, быстро уходит. За ним — капитан.

Печорин (подходит к кулисе и, наклоняясь, заглядывает в «пропасть»—отворачивается, закрыв глаза. Потом медленно идет к своему креслу, садится и долго сидит, прикрыв глаза рукой. Очнувшись, замечает на столике письмо.) От Веры!.. Что могла она мне писать?.. (Нерешительно разворачивает письмо, читает.) «Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда более не увидимся...» (Бегло просматривает до конца.) «Я слышала, как он велел закладывать карету... Прощай, прощай... Я погибла — но что за нужда?..» (Вскакивает, с письмом в руках; в зал.) Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса и пустился во весь дух, по дороге в Пятигорск...

В глубине сцены в луче света появляется Вера. Строки письма, которые она произносит, Печорин слышит как бы внутренним слухом.

Вера. Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно тебя любит...
Печорин(в зал ). Я беспощадно погонял своего измученного коня, который, храпя и весь в пене, мчал меня по каменистой дороге...
Вера. Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала...
Печорин. Мысль не застать ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце...
Вера. Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою. Прошло с тех пор много времени: я проникла во все тайны души твоей... и убедилась, что то была жертва напрасная...
Печорин. Одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ее руку...
Вера. Мы расстаемся навеки. Однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды...
Печорин. Я молился, проклинал, плакал, смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!..
Вера. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтобы ты был лучше их, о нет! Но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное...
Печорин. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья!..
Вера. В твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая. Никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым...
Печорин. Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей...
Вера. Ни в ком зло не бывает так привлекательно...
Печорин. И между тем я все скакал, погоняя беспощадно...
Вера. Ничей взор не обещает столько блаженства...
Печорин. Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут. Но вдруг на крутом повороте он грянулся о землю...
Вера. Никто не умеет лучше пользоваться своим преимуществом и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном...
Печорин. Я остался в степи один, потеряв последнюю надежду. Я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал...
Вера. Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда. Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким. Я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной. Мне казалось, что я сойду с ума...
Печорин. Я думал, грудь моя разорвется, вся моя твердость, все мое хладнокровие исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся...
Вера. Но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!..
Печорин. Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горящую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно...
Вера. Мой муж долго ходил по комнате, я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала... верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что псд конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел...
Печорин. Чего мне еще надобно? Ее видеть? Зачем? Не все ли кончено между нами?..
Вера. Карета почти готова... Прощай, прощай... Я погибла — но что за нужда? Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить,— не говорю уж любить,— нет, только помнить...
Печорин. Один горький, прощальный поцелуй не оБогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Вера. Прощай, идут, я должна спрятать письмо. Не правда ли, ты не любишь Мери? Ты не женишься на ней? Послушай, ты должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете... (Исчезает.)
Печорин. Все к лучшему! (Бросает письмо на столик, ложится на софу.)

Входит Вернер. Он мрачный, избегает взгляда Печорина.

Откуда вы, доктор?
Вернер (не садится). От княгини Лиговской, дочь ее больна — расслабление нервов... Да не в этом дело, а вот что: все уверены, что причиною смерти Грушницкого несчастный случай: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Но начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся: вас ушлют куда-нибудь. (Быстро уходит.)
Печорин (в зал). Вот люди! Все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные! (Уходит.)

Слуги выносят кресло и стул. Появляется Печорин. Навстречу ему выходит княгиня Литовская.

Печорин (кланяется). Я получил приказание от высшего начальства отправиться в крепость Эн и зашел к вам проститься.
Лиговская. Имеете ли вы мне сказать что-нибудь особенно важное?
Печорин (пожав плечами). Я желаю вам быть счастливой...
Литовская. А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

Печорин садится. Пауза.

Послушайте, мсье Печорин,— я думаю, что вы благородный человек.

Печорин кланяется.

Я даже в этом уверена, хотя ваше поведение несколько сомнительно. Но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за нее,— следственно, рисковали жизнью. Она мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... она вам призналась в своей. (Вздыхает.) Но она больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает. Она не признается, но я уверена, что вы этому причиной... Послушайте: вы, может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного Богатства,— разуверьтесь: я хочу только счастья дочери. Вас любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие мужа. Я Богата, она у меня одна... Говорите, что вас удерживает? Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь. Вспомните, у меня одна дочь... одна... (Плачет.)
Печорин. Княгиня, мне невозможно отвечать вам. Позвольте мне поговорить с вашей дочерью наедине...
Княгиня. Никогда! (Поднимается.)
Печорин (тоже встает). Как хотите.

Лиговская, подумав, делает Печорину знак рукой и уходит. Входит Мери. Дойдя до середины сцены, пошатнувшись, останавливается.
Печорин подает ей руку и провожает к креслу. Пауза.

Печорин. Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня. Следственно, вы меня любить не можете...
Мери (прикрывает глаза рукой; едва слышно). Боже мой!..
Печорин (принужденно улыбаясь). Итак, вы сами видите, что я не могу на вас жениться. Если б вы даже теперь этого хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо. Я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь. Вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок... Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?..
Мери. Я вас ненавижу!..
Печорин. Благодарю вас...

Мери уходит.

Печорин (в зал). И теперь я часто, пробегая мыс- лию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце. Он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани... (Уходит.)
Автор (появляется, с томиком стихов Лермонтова в руках, перед закрывающимся занавесом). Я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике тайны человека, которого я никогда не знал. Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки... Одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно, себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания тем поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем. (Уходит.)

Занавес открывается. На сцене — Печорин, пишет в журнале. Бросает перо, откидывается на спинку кресла. Когда Печорин начинает говорить, два денщика выносят на сцену столик, вокруг него усаживается группа офицеров, идет картежная игра.
Печорин (в зал). Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге. Офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты. Однажды мы засиделись у майора очень долго. Разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находила и между нами, христианами, многих поклонников. Каждый рассказывал разные необыкновенные случаи «про» и «контра»... (Присоединяется к офицерам у стола.)
Майор. Все это, господа, ничего не доказывает! Ведь никто из нас не был свидетелем тех странных случаев, которыми вы подтверждаете свои мнения?
1 офицер. Конечно, никто...
2 офицер. Но мы слышали от верных людей.
3 офицер. Все это вздор! Где эти верные люди, видевшие список, на котором назначен час нашей смерти? И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? Почему мы должны давать отчет в наших поступках?
Вулич. Господа! К чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута... Кому угодно?
Голоса. Не мне! И не мне! Вот чудак! Придет же в голову!
Печорин. Предлагаю пари.
Вулич. Какое?
Печорин. Утверждаю, что нет предопределения! Здесь двадцать червонцев — все, что у меня в кармане.
Вулич. Держу. Майор, вы будете судьею. Вот пятнадцать червонцев: остальные пять вы мне должны, и сделаете мне дружбу прибавить их к этим.
Майор. Хорошо. Только не понимаю, право, в чем дело и как вы решите спор?

Вулич берет наугад один из пистолетов майора. Взводит курок.

1 офицер. Что ты хочешь делать?
2 офицер. Послушай, Вулич, это сумасшествие!
Вулич. Господа! Кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?

Все притихли.

Печорин (смотрит Вуличу в глаза). Вы нынче умрете!
Вулич (спокойно). Может быть, да, может быть, нет. (Майору.) Заряжен ли этот пистолет?
Майор (в замешательстве). Не помню хорошенько...
3 офицер. Да полно, Вулич! Уж верно заряжен! Что за охота шутить!..
1 офицер. Глупая шутка!
2 офицер. Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен!
Печорин (Вуличу). Послушайте! Или застрелитесь, или положите пистолет на прежнее место, и пойдемте спать.
Голоса. Разумеется! Пойдемте спать!
Вулич (приставив дуло пистолета ко лбу). Господа, я вас прошу не трогаться с места! Господин Печорин, возьмите карту и бросьте ее вверх!

Печорин подбрасывает карту — когда она, падая, коснулась стола, Вулич спускает курок: осечка.

Голоса. Слава Богу!.. Не заряжен!..
Вулич. Посмотрим, однако ж... (Стреляет в фуражку, висящую на стуле.)

1 офицер бросается к фуражке — и показывает всем дыру в ней от пули. Все молчат, не в силах сказать слово. Вулич спокойно сгребает со стола червонцы.

Печорин (Вуличу). Вы счастливы в игре!
Вулич. В первый раз отроду. Это лучше банка и штосса!
Печорин. Зато немножко опаснее.
Вулич. А что? Вы начали верить предопределению? Печорин. Верю. Только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть...
Вулич. Однако ж довольно! Пари наше кончилось, и теперь ваши замечания, мне кажется, неуместны... (Уходит.)

Офицеры уходят. Денщики уносят мебель.

Печорин (возвращается к своему креслу). Он взял шапку и ушел. Это показалось мне странным — и недаром... Дома я засветил свечу и бросился на постель. Только сон на этот раз заставил себя ждать более обыкновенного. (Ложится на софу.) Не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению, или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно. Уж восток начинал бледнеть, когда я заснул... (Поворачивается на бок и, натянув на себя плед, засыпает.)
Через некоторое время за сценой слышен тревожный стук в двери. Печорин вскакивает, сонный.
Печорин. Что такое?

Вбегает офицер.

Офицер. Вставай, одевайся! Вулич убит!

Пауза.

Он один шел по темной улице. На него наскочил пьяный казак, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца!..
Печорин (тихо). Я предсказал невольно бедному его судьбу!..
Офицер. Пойдем скорее! Убийца заперся в пустой хате! (Убегает.)
Печорин (выбегает на авансцену, продолжает рассказ). Суматоха была страшная. Я подошел к окну и заглянул в щель ставня: бледный, убийца лежал на полу, держа в правой руке пистолет, окровавленная шашка лежала возле него. В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу. Поставив у дверей трех казаков, я обошел хату и приблизился к роковому окну: сердце мое сильно билось. Приложив глаз к щели, я следил за движениями казака,— и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет. Но дым, . наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле него. Я схватил его за руки, казаки ворвались, и не прошло трех минут, как преступник был уже связан и отведен под конвоем. Народ разошелся, офицеры меня поздравляли — и точно, было с чем. После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем, или нет? И как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка! Что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь! (Уходит.)

Занавес закрывается.

Автор (перед занавесом). Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина. Мой ответ — заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» — скажут они. Не знаю... (Постояв еще секунду, уходит.)

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования