Общение

Сейчас 1639 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Инсценировки / Сост. и вступит, ст. Р. Л. Красновской;
Рис. Ю. Смольникова.— М.: Дет. лит., 1987.— 192 с., ил.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1987 г.

К читателям

Вы собираетесь провести лермонтовский вечер в школе. Вам, конечно, хочется, чтобы он прошел интересно, надолго запомнился, чтобы ваши зрители открыли для себя что-то новое даже в читанных прежде произведениях, чтобы дух лермонтовской поэзии коснулся их и чтобы им захотелось узнавать о поэте больше. Но как это сделать? Просто выйти на сцену и по очереди «с выражением» прочитать стихи, которые вам больше понравились? Представьте, что со сцены в произвольном порядке читаете «Думу», «Молитву», «Родину», «Парус» и т. д. Но для этого не надо устраивать вечер: каждый может открыть дома сборник стихов Лермонтова и читать все подряд. Значит, просто выразительное чтение произвольно отобранных стихов не годится для сцены. Чтобы стихи не «рассыпались», их надо объединить какой-то идеей, которая в них же живет и представляется важной для понимания личности поэта и его творчества.
Сборник «Лермонтовский вечер в школе» предназначается не только для чтения, но и для работы над постановкой лермонтовских произведений. А работа предстоит не легкая, даже над «готовым», предложенным здесь материалом.
Итак, сборник у вас в руках, выучены роли, вы познакомились с режиссерскими пожеланиями и советами, провели репетиции — спектакль готов. Слова и образы, давно знакомые по произведениям поэта, должны ожить на сцене. Но может быть так, что и актеры хороши, и все тщательно продумано, но почему-то не состоялось это «оживление», это колдовство, которое заставляет зрителей забыть обо всем и в течение двух-трех часов жить тем, что происходит на сцене.
Очевидно, при подготовке спектакля вы не сумели найти ту тонкую связующую нить, что соединяет людей через столетия, заставляет их волноваться, страдать и думать над непреходящими проблемами жизни и отношений между людьми. Это одна сторона вопроса. С другой стороны, образы получились бледными и вялыми, потому что вы их лишили воздуха лермонтовской эпохи, почвы, на которой выросли сложные проблемы. Десятилетия, новые города, машины, одежда, ритм и стиль жизни разлучили вас с тем временем. Поэтому, кроме композиции и инсценировок по произведениям поэта, мы предлагаем библиографию, которая подскажет, какую литературу о Лермонтове и его эпохе можно прочитать.
Ознакомление с исследованиями, письмами, воспоминаниями современников — один из важнейших моментов в работе над спектаклем. Дополнительный материал расширит и углубит ваше представление о творчестве и личности Лермонтова, и тогда живое слово, согретое вашим пониманием и произнесенное со сцены, вернее достигнет своей цели.
В наш сборник вошла музыкально-поэтическая композиция «Михаил Лермонтов». Основная тема композиции — это конфликт между героической личностью, сознающей свое высокое назначение, и светом, «завистливым и душным», не приемлющим «сердца вольного» и вольных мыслей. Эта большая и сложная тема включает в себя и стремление поэта к прекрасному, «чудесному», и тему странничества (светское общество чуждо поэту, а он — обществу), и тему Родины (любовь к России не официальной, а настоящей, народной), и ощущение неизбежности трагедии поэта, избравшего «кремнистый путь».
Композиция эта не только поэтическая, но и музыкальная. Сосуществование поэзии и музыки, этих родственных видов искусства, естественно и, на наш взгляд, необходимо. Музыка поможет ярче оттенить настроение и мысли поэтического произведения. А произведения Лермонтова отличаются особой музыкальностью. Поэт тонко чувствовал музыку и считал, что она может точнее и глубже, чем слово, выразить сокровенные чув-ства; звук и образ — нерасторжимы для него. Многие стихи Лермонтова по своей форме и структуре напоминают песни и романсы. Даже проза Лермонтова отличается необыкновенной музыкальностью. Об этом свойстве лермонтовского таланта писал В. Г. Белинский: «Читая всякую строку, вышедшую из-под пера Лермонтова, будто слушаешь аккорды и в то же время следишь взорами за потрясенными струнами, с которых сорваны они рукой невидимой». Музыка естественно и органически входит в композицию, предлагаемую в нашем сборнике. Вы можете использовать произведения, указанные в композиции, можете что-то подобрать сами, можете обратиться ко II разделу библиографии, где перечисляются некоторые музыкальные произведения, написанные на слова М. Ю. Лермонтова. Надо сказать, что вообще к материалам сборника нужно относиться творчески, следуя не только указаниям режиссера в статье, но и своему литературному и музыкальному вкусу и режиссерской фантазии. Например, инсценировка романа «Герой нашего времени», предлагаемая в сборнике, может быть поставлена полностью, а можно взять только какую-то часть ее. Композиция самого романа дает вам такую возможность, так как роман состоит из отдельных повестей, связанных единством героя и авторской мысли, но обладающих внутренней целостностью и самостоятельностью. Несмотря на то что «Герой нашего времени» произведение прозаическое, вы и здесь можете использовать отдельные музыкальные произведения и фрагменты, передающие состояние раздумья или смятения мыслей и чувств: музыка заставит сильнее прозвучать некоторые монологи Печорина. Хорошо, если сцену на балу будет сопровождать танцевальная музыка того времени: вальс, мазурка, полонез...
Надо заметить, что к постановке «Героя нашего времени» надо подходить особенно осторожно и бережно. Действие и мысль проходят через весь роман, и опасность состоит в том, что, увлекшись действием, вы можете забыть о философской мысли романа, о мотивах, побудивших Печорина поступать так, а не иначе. И тогда сложный психологический и философский роман превратится в великосветскую мелодраму. Значит, самое главное — не только быть верным сюжету, но стремиться передать психологическую и историческую сложность характера, попытаться раскрыть нравственно-философское содержание романа, в котором проблема личности — центральная.
Чтобы остаться верным духу романа, надо хорошо знать текст самого произведения, а не только инсценировку, так как при переложении произведения для сцены потери неизбежны. Ваша задача состоит в том, чтобы донести до зрителя основные мысли, дух романа с наименьшими потерями.
В работе над постановкой романа вам помогут режиссерские пояснения, сопровождающие инсценировку.
Мы уже говорили о том, что к материалам сборника надо относиться творчески, с учетом своих возможностей. Не следует в один вечер ставить несколько работ, это будет утомительно для вас и для зрителей. Вы можете вносить сокращения и изменения в инсценировки и композицию, можете провести несколько вечеров, посвященных творчеству М.Ю.Лермонтова. Очень интересно может прозвучать со сцены поэма Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Инсценировка по этой поэме также вошла в наш сборник. В замечаниях режиссера вы найдете советы, как лучше воспроизвести на сцене приметы того времени. Это — время русского средневековья, эпоха Ивана Грозного. При постановке поэмы можно ориентироваться на сильные характеры и психологию нравов того времени, а можно вспомнить, что современники поэта чувствовали связь поэмы с общественно-политической обстановкой середины 30-х годов XIX века. Тогда поэма прозвучит несколько иначе.
Историческая отдаленность событий давала поэту возможность «каждому правдою и честью» воздать. Народная память сохранит историю Калашникова, который постоял «за правду до последнева» и убил царского опричника. Память о человеке, способном отстаивать правду, остается в веках. Вы можете обратить внимание и на то, что «милость» Грозного сомнительна: «Я топор велю наточить-навострить». Такова, очевидно, милость люБого самодержца... Такая «милость» напоминала современникам некоторые поступки Николая I по отношению к Пушкину и его вдове...
Ваш спектакль — это выход, последний этап большой, кропотливой работы над текстом произведения и над дополнительной литературой. Мы надеемся, что сборник «Лермонтовский вечер в школе» станет вашим другом и помощником в этой интересной работе.

Р. Красновская


 

МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ
ЛИТЕРАТУРНО-МУЗЫКАЛЬНАЯ КОМПОЗИЦИЯ

Группа чтецов расположена на подмостках в глубине сцены. Звучит лейтмотив: Б. Барток. «Унисон». Сцена затемнена. На авансцену выходит Поэт.

Поэт
Литературно-музыкальная композиция «Михаил Лермонтов». (Проходит на свое место.)

Два чтеца выходят на авансцену. Луч софита сначала на одном, потом на другом. Музыка стихает.

1 чтец
Эпиграф первый: «История души человеческой едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа» (Лермонтов).

2 чтец
Эпиграф второй:

И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поет?»

Пушкин

Уходят

Громко звучит лейтмотив.
Живая картина «Пиршество».
К площадке Поэта приближаются два чтеца.

1 чтец
На буйном пиршестве задумчив он сидел
Один, покинутый безумными друзьями,
И в даль грядущую, закрытую пред нами,
Духовный взор его смотрел.

2 чтец
И помню я, исполненны печали,
Средь звона чаш, и криков, и речей,
И песен праздничных, и хохота гостей,
Его слова пророчески звучали.

Поэт
Он говорил: «Ликуйте, о друзья!
Что вам судьбы дряхлеющего мира?..
Над вашей головой колеблется секира,
Но, что ж!., из вас один ее увижу я».

Музыка затихает, гаснет свет. Чтецы уходят. В луче софита на авансцену выходит чтец.

Чтец
15 июля 1841 года у подножия горы Машук в окрестностях Пятигорска был убит русский поэт Михаил Лермонтов. Во время дуэли началась гроза. Молнии рассекали сумрак. Гремел гром. Секунданты скомандовали сходиться. Лермонтов поднял пистолет дулом вверх и остался на месте. Его лицо было спокойно, даже весело. Мартынов быстро подошел к барьеру и застрелил поэта в упор. За раскатом грома выстрела не было слышно. Два часа тело Лермонтова лежало под ливнем, освещаемое вспышками молний. Поэту было 26 лет... (Уходит.)


 

КАНТАТА ПЕРВАЯ

«ОН БЫЛ РОЖДЕН ДЛЯ НИХ, ДЛЯ ТЕХ НАДЕЖД...»

Чтец выходит на авансцену.

Чтец
«Он был рожден для. них, для тех надежд, поэзии и счастья...» Кантата первая! (Уходит.)

Поэт
Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал; ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что, если б услыхал ее, она произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать.

Актеры стоят полукругом. Три актрисы сидят в центре.

Три актрисы
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою.

1 актриса
Стану сказывать я сказки,
Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.

Песня затихает.

Женский хор
По камням струится Терек,

Мужской хор
Плещет мутный вал;

Женский хор
Злой чечен ползет на берег,

Мужской хор
Точит свой кинжал;

2 актриса
Но отец твой старый воин,
Закален в бою:
Спи, малютка, будь спокоен,

Хор
Баюшки-баю.

1 актриса
Сам узнаешь, будет время,
Бранное житье;
Смело вденешь ногу в стремя
И возьмешь ружье.

Звучит мелодия Д. Палестрины.

Я сидельце боевое
Шелком разошью...
Спи, дитя мое родное,

Хор
Баюшки-баю.

3 актриса
Богатырь ты будешь с виду
И казак душой.
Провожать тебя я выйду —
Ты махнешь рукой...
Сколько горьких слез украдкой
Я в ту ночь пролью!..
Спи, мой ангел, тихо, сладко,
Баюшки-баю.

1 актриса
Стану я тоской томиться,
Безутешно ждать;
Стану целый день молиться,
По ночам гадать;
Стану думать, что скучаешь
Ты в чужом краю...
Спи ж, пока забот не знаешь,
Баюшки-баю.

2 актриса
Дам тебе я на дорогу
Образок святой:
Ты его, моляся Богу,
Ставь перед собой;
Да готовясь в бой опасный,
Помни мать свою...
Спи, младенец мой прекрасный,

Хор
Баюшки-баю.

Общий свет гаснет. Освещен только чтец — справа на авансцене. Музыка затихает.

Чтец
В автобиографических набросках Лермонтов рассказывает, что с детских лет он «разлюбил игрушки и начал мечтать». Шести лет уже заглядывался на закат, усеянный румяными облаками, и непонятно-сладостное чувство уж волновало его душу, когда полный месяц светил в окно на его детскую кроватку... (Уходит.)

Звучит музыка: С. Прокофьев. «Мимолетности».

Поэт
Моя душа, я помню, с детских лет чудесного искала...

Хор
Русалка плыла по реке голубой,
Озаряема полной луной;

Чтец
И старалась она доплеснуть до луны

Женский хор
Серебристую пену волны.

Мужской хор, затем женский хор (с отставанием на два такта)
И шумя, и крутясь, колебала река
Отраженные в ней облака;

Чтец
И пела русалка — и звук ее слов
Долетал до крутых берегов.

Хор
И пела русалка...

Чтец
«На дне у меня
Играет мерцание дня;
Там рыбок златые гуляют стада;
Там хрустальные есть города;

Женский хор (сопрано)
И там на подушке из ярких песков
Под тенью густых тростников

Женский хор (альты )
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
Спит витязь чужой стороны.
Расчесывать кольца шелковых кудрей
Мы любим во мраке ночей,
И в чело и в уста мы в полуденный час
Целовали красавца не раз.

Мужской хор
Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,
Остается он хладен и нем;

Женский хор
Он спит — и, склонившись на перси ко мне,
Он не дышит, не шепчет во сне...»

Чтец
Так пела русалка над синей рекой,
Полна непонятной тоской;

Мужской хор, затем женский хор (с отставанием)
И, шумно катясь, колебала река
Отраженные в ней облака.

Стихает музыка, гаснет свет, луч освещает Поэта.

Певица выходит на авансцену. Остальные исполнители на подмостках.

Поэт
Кто мне поверит, что я знал любовь, имея десять лет от роду? Я не знаю, кто была она, откуда, но эта загадка, этот потерянный рай до могилы будет терзать мой ум!..
Байрон говорит, что ранняя страсть означает любовь к высоким искусствам. Я думаю, что в такой душе много музыки.

Луч прожектора освещает певицу, поющую романс «Ангел» Н. Римского-Корсакова.

Певица
По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.

Одновременно вступает хор чтецов: «Вверху одна горит...»

Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О Боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.

Хор чтецов
Вверху одна
Горит звезда,
Мой взор она
Манит всегда,
Мои мечты
Она влечет
И с высоты
Меня зовет...

Певица завершает песню. Уходит.
Из глубины сцены толпой идут актеры (речевой хор); читают вольно, несколько нестройно, имитируя говор толпы.

Хор
Люди друг к другу зависть питают.

Поэт
Я же, напротив,
Только завидую звездам прекрасным,
Только их место занять бы желал.

Хор певцов (или солист)
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

Песня звучит тише. Актеры отходят в глубину сцены.
На авансцене один чтец. Читает на фоне песни.

Чтец
Письмо М. А. Лопухиной. 23 декабря 1834 года: «Милый друг! Что бы ни случилось, я никогда не назову Вас иначе; это значило бы порвать последние нити, еще связывающие меня с прошлым, а этого я не хотел бы ни за что на свете, так как моя будущность, блистательная на первый взгляд, в сущности пуста и заурядна. Должен Вам признаться, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что из меня вовек не получится ничего путного со всеми моими прекрасными мечтаниями и ложными шагами на жизненном пути...
Сберегу ли я в себе хоть частицу молодой и пламенной души, которой столь некстати одарил меня Бог?
Не разочаруюсь ли я окончательно во всем, что движет вперед нашу жизнь?»

Хор певцов (или солист)
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
Но не тем-холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.


 

КАНТАТА ВТОРАЯ

СТРАННИК

Занавес открывается. В глубине сцены чтецкий хор. На площадке слева Поэт иДруг.
Выходит чтец.

Чтец
Кантата вторая. «Странник». (Уходит.)

Звучит музыка: С. Прокофьев. «Мимолетности».

Хор
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
Музыка затихает, на сцене гаснет свет.

Друг
Весь этот день мы с Лермонтовым бродили в горах. Он как-то распрямился, стал удивительно юным. Когда я выразил ему это, он сказал...

Поэт
Мне всегда весело, когда я так высоко над миром. Чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми: все приобретенное отпадает от души, и она невольно делается какою была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.

Друг
Какой она была? По его стихам мне всегда представлялась натура гордая. А тут вдруг припомнилось совсем другое, простодушное, по-детски открытое:

Слышу ли голос твой
Звонкий и ласковый,
Как птичка в клетке,
Сердце запрыгает;
Встречу ль глаза твои
Лазурно-глубокие,
Душа им навстречу
Из груди просится,
И как-то весело,
И хочется плакать,
И так на шею бы
Тебе я кинулся.

Поэт
Я знаю, мне жить осталось немного. Неужели мы приходим в мир, чтобы исчезнуть без следа? Зачем я жил? Для какой цели я родился? А верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные.

Гаснет свет; на авансцену выходят два чтеца, луч софита освещает первого. Звучит лейтмотив.

1 чтец
Я молод, но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть я б хотел:
У нас одна душа, одни и те же муки;
О, если б одинаков был удел!

Свет гаснет, затихает музыка. Вновь освещен Поэт и его собеседник.

Поэт
Байрон покинул родину. Скитался и погиб на чужбине, но лик его отчеканен на нашей эпохе.

Луч света выхватывает второго чтеца.
Звучит музыка: Б. Барток. «Перпетуум мобиле».

2 чтец
Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум немного совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я — или Бог — или никто!

Затихает музыка, гаснет свет. Чтецы уходят.
Освещен Поэт.

Поэт
Я по натуре скиталец. На месте мне не по себе, и я начинаю бродить в мечтах. По-детски представляю себя то воином вольного Новгорода, то владельцем рыцарского замка в горах Шотландии. Ты знаешь, я верю, что наш род ведет свое начало от знаменитого шотландского барда, мага и чародея Томаса Лермонта из Эрсилдуна, воспетого Вальтером Скоттом. С его именем связана одна странная легенда. Она так волнует меня, словно это рассказ о моей жизни.

Свет гаснет. Чтецы переходят на авансцену.
Освещается живая картина «Сцена в замке».
Звучит музыка: Б.Барток. «Ирландская мелодия».

1 чтец
В дни своей юности встретил Томас Лермонт королеву фей. Ее красота околдовала его, и он семь лет провел в королевстве фей безмолвным рыцарем в ее свите.

2 чтец
Но вот настало время рыцарю Томасу покинуть страну цветов и солнца. Королева наградила его волшебным даром слагать пророческие стихи.

3 чтец
И жаль было прекрасной фее расставаться с юным рыцарем, и сказала она ему в час прощания...

Музыка смолкает.
От группы актеров отделяются девушка и юноша.

Девушка
Однажды, Томас Лермонт, за тобой придет вестник, и ты навсегда вернешься в королевство фей.

Юноша
Как я узнаю его, прекрасная повелительница?

Девушка
Ты узнаешь его сразу.

Звучит музыка.

4 чтец
И Томас Лермонт вернулся в свою Шотландию.

5 чтец
Все пророчества его сбывались. Дивились сородичи его волшебному дару.

6 чтец
Но сам Томас часто был грустен. Как пламя заката в горах, горела в его сердце память о вечном празднике в солнечной долине фей.

Слышен напев «Ангела» Н. Римского-Корсакова, наплывающий на мелодию фортепиано; фортепиано замолкает.

7 чтец
Вечерами ему слышались переливы серебристых голосов, и как живая вставала перед ним картина блаженной страны.

8 чтец
Шли годы. Таинственный вестник не появлялся.

9 чтец
Но вот однажды в Эрсилдун

Музыка обрывается.

вошли сияющие, как горные снега, два белых оленя. Жители селения расступились перед ними, пораженные чудом, а Томас Лермонт

Звучит лейтмотив.

вдруг посветлел лицом и пошел вслед за ними, забыв обо всем на свете. Олени привели его к реке, вошли в воду, и все трое исчезли.

Музыка замолкает.

Поэт
Зачем я не птица, не ворон степной,
Пролетевший сейчас надо мной?
Зачем не могу в небесах я парить
И одну лишь свободу любить?

Вступает фортепиано: С. Прокофьев. «Мимолетности».

Хор
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.

Музыка затихает.


 

КАНТАТА ТРЕТЬЯ

«РОДИНА»

Поэт слева на своей площадке. Справа, чуть в глубине сцены, группа чтецов.
Чтец выходит на авансцену.

Чтец
Кантата третья. «Родина». (Уходит.)

Поэт
Москва, Москва!.. люблю тебя, как сын,
Как русский,— сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.

Песня затихает.

1 чтец
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и обманом
Тебя низвергнуть.

2 чтец
Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул — он упал!
Вселенная замолкла... Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.

1 чтец
Отрывок из юношеского сочинения Михаила Лермонтова.

2 чтец
Кто никогда не бывал на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча;

3 чтец
Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке... нет! у нее есть своя душа, своя жизнь.

Звучит музыка: И.-С. Бах. Прелюдия XVI.

4 чтец
Как в древнем римском кладбище, каждый ее камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись, для толпы непонятную, но Богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!..

5 чтец
Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена.

6 чтец
Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?..

7 чтец
Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать не возможно.

8 чтец
Надо видеть, видеть... надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!..

Музыка затихает.

Поэт
Если я захочу вдаться в поэзию народную, то, верно, нигде больше не буду ее искать, как в русских народных песнях.

На сцену выбегают скоморохи (певцы, чтецы) с плясками, кувырканиями, разыгрывая раёк, с веселой народной песней «Щука» («Щука шла из Новгорода. Слава! Она хвост волокла из Белаозера. Слава!..»). На фоне песни читаются стихи.

1 и 2 чтецы Ай, ребята, пойте, только гусли стройте!

3 чтец
Ай, ребята, пейте, дело разумейте!

4 чтец
Уж потешьте вы доброго боярина!

5 чтец
И боярыню его белолицую!

Песня затихает.

Певица
Не было ветру, да вдруг навянуло...

1 чтец
Над Москвой великой, златоглавою,
Над стеной кремлевской белокаменной

Женский хор
Из-за дальних лесов, из-за синих гор,
По тесовым кровелькам играючи,
Тучки серые разгоняючи,
Заря алая подымается;

3 чтец
Разметала кудри золотистые,
Умывается снегами рассыпчатыми,

Мужской хор
Как красавица, глядя в зеркальцо,

4 чтец
В небо чистое смотрит, улыбается.

5 чтец
Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?
На какой ты радости разыгралася?

Певица умолкает.
Живая картина «Скоморохи».
На авансцену выходит чтец.
Интермедия

1 чтец
Из письма императора Николая I к императрице. 13 июня 1840 года:
«Погода стала великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его — у нас есть одна на борту. Это наше времяпрепровождение на досуге.
За это время я дочитал до конца Героя и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных харак-теров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. И хотя эти кошачьи вздохи читаешь с отвращением, все-таки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле?»

На авансцену выходит 2 чтец.

2 чтец
Его императорское величество в присутствии своем в Санкт-Петербурге соизволил отдать следующий приказ:

переводится лейб-гвардии гусарского полка поручик Лермонтов в Тенгинский пехотный полк тем же чином.
Подписал военный министр генерал-адъютант граф Чернышев.

1 чтец
Счастливый путь, господин Лермонтов; пусть это путешествие, если возможно, прочистит ему голову.

Оба уходят.
Певица поет русскую песню «Орелик».

1 чтец
И казнили Степана Калашникова
Смертью лютою, позорною;
И головушка его бесталанная
Во крови на плаху покатилася.

2 чтец
Схоронили его за Москвой-рекой,
На чистом поле промеж трех дорог:
Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,

3 чтец
И бугор земли тут насыпали,
И кленовый крест тут поставили.

4 чтец
И гуляют, шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою.

5 чтец
И проходят мимо люди добрые:
Пройдет стар человек — перекрестится,
Пройдет молодец — приосанится,
Пройдет девица — пригорюнится,

Весь хор
А пройдут гусляры — споют песенку.

Скоморохи песней «Щука» перебивают песню «Орелик». Певица умолкает.

1 чтец
Гей вы, ребята удалые,

2 чтец
Гусляры молодые,

1 и 2 чтецы
Голоса заливные!

3 чтец
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте!

Женский хор
Тароватому боярину слава!

Мужской хор
И красавице боярыне слава!

Весь хор
И всему народу христианскому слава!

Хор допевает «Щуку», актеры свободными группами стоят на авансцене.

Поэт
Люблю отчизну я, но странною любовью!
Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
Певица запевает песню «Ты река ль моя, реченька...».

Хор
Но я люблю — за что, не знаю сам —
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям;

1 чтец
Проселочным путем люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень;

2 чтец
Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь желтой нивы
Чету белеющих берез.

Хор тихо начинает петь: «Уж и полно вам, ребяты, чуже пиво пити...» Голос хора накладывается на голос певицы.

3 чтец
С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно;

Песня звучит громче.

4 чтец
И в праздник, вечером росистым,
Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом...

Громко поет хор.
Хор замолкает. Вновь слышен одинокий голос певицы, поющей народную песню: «Ты река ль моя, реченька...»
Гаснет свет.


 

КАНТАТА ЧЕТВЁРТАЯ

«ВОССТАЛ ОН ПРОТИВ МНЕНИЙ СВЕТА...»

Чтецы стоят в глубине сцены. Каждый проходит на авансцену, читая свою реплику.
Живая картина «Светский раут».

Чтец
Кантата четвертая. «Восстал он против мнений света...» (Уходит.)

1 чтец
Иван Сергеевич Тургенев вспоминает о встрече с Лермонтовым...

2 чтец
В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое: какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз.

3 чтец
Их тяжелый взор странно не согласовывался с выражением почти детски нежных и выдававшихся губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых, широких плечах, возбуждала ощущение неприятное; но присущую мощь тотчас сознавал всякий...

4 чтец
Внутренно Лермонтов, вероятно, скучал глубоко, он задыхался в тесной сфере, куда втолкнула его судьба.

5 чтец
На бале Дворянского собрания ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки, одна маска сменялась другою; а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них свои сумрачные глаза.

6 чтец
Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества. Быть может, ему в голову приходили те стихи...

Поэт
Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски,
(Садится в задумчивости.)

1 чтец
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки, —

2 чтец
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,

Женский хор
Погибших лет святые звуки...

Тихо звучит мелодия: Б.Барток. «Параллельные сексты».

Три актрисы с цветами подходят к площадке Поэта.

Поэт
И вижу я себя ребенком, и кругом

1 актриса
(как бы перехватывая его мысль)
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;

2 актрисы (вместе)
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится —
и встают
Вдали туманы над полями.

3 актриса
В аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и желтые листы
Шумят под робкими шагами.

1 актриса
И странная тоска теснит уж грудь мою:
Я думаю об ней, я плачу и люблю,
Люблю мечты моей созданье
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
За рощей первое сиянье.

Музыка затихает.

2 актриса
Так царства дивного всесильный господин —
Я долгие часы просиживал один,
И память их жива еще поныне
Под бурей тягостных сомнений и страстей,
Как свежий островок безвредно средь морей
Цветет на влажной их пустыне.

Поэт
Когда ж, опомнившись, обман я узнаю

Резко вступает лейтмотив спектакля. Поэт поднимается.

И шум толпы людской спугнет мечту мою,
На праздник незваную гостью,
О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
Облитый горечью и злостью!..

Живая картина «Свет. Клеветники».
Замолкает музыка. Свет гаснет.
Поэт садится; луч софита освещает его и чтеца на авансцене. Остальные чтецы, хор на подмостках.

Чтец
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига;

Хор поет «Парус».

Его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он тоскует и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус?

Последний куплет хор поет в полный голос после окончания монолога.

Поэт (гневно)
Сыны снегов!..

Вспыхивает свет на сцене, в глубине сидят актеры.

Мужской хор (встает)
Сыны славян!

1 чтец
Зачем вы мужеством упали?

2 чтец
Зачем? Погибнет ваш тиран,
Как все тираны погибали!..

Свет гаснет. Поэт один на авансцене.

Поэт
Никто моим словам не внемлет... я один.

Освещается группа чтецов на авансцене. Певица поет мелодию Д. Палестрины.

1 чтец
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...

2 чтец
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят — все лучшие годы!

3 чтец
Любить... но кого же?.. на время — не стоит труда,
А вечно любить невозможно.

4 чтец
В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно...

Песня затихает.

5 чтец
Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем
вокруг,—
Такая пустая и глупая шутка...

Уходят.
Гаснет свет. Освещается группа чтецов и певцов на подмостках. Они сидят вместе, рука в руке; кто примостился на полу, кто стоит.

Хор (поет)
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

На фоне второго куплета вступает хор чтецов.

Хор чтецов
Когда волнуется желтеющая нива,

Мужской хор
И свежий лес шумит при звуке ветерка,

Высокий женский голос
И прячется в саду малиновая слива

Хор
Под тенью сладостной зеленого листка;

Женский голос
Когда, росой обрызганный душистой,
Румяным вечером иль утра в час златой,
Из-под куста мне ландыш серебристый
Приветливо кивает головой...

Тихо поет хор. Луч падает на Поэта. Он поднимается.

Поэт
Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе,—
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога...

Гаснет свет. Луч софита освещает 1 и 2 чтеца и певца, выходящих на авансцену.

1 чтец (баритон)
Я знал одной лишь думы власть,
Одну — но пламенную страсть...

Вступает певец.

Певец
Выхожу один я...

1 чтец (продолжает )
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.

2 чтец (альт или сопрано)
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы.

1 чтец
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Ее пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенье не молю.

Затихает песня. Уходят. Один чтец выходит на авансцену.

Чтец
Белинский о Лермонтове:
«Вот оно, то бурное одушевление, та трепещущая, изнемогающая от полноты своей страсть. Вечная и никогда неудовлетворимая жажда все обнять, со всем слиться.
Великий поэт, говоря о себе самом, говорит об общем — о человечестве, ибо в его натуре лежит все, чем живет человечество. И потому в его грусти всякий узнает свою грусть, в его душе всякий узнает свою и видит в нем не только поэта, но и человека, брата своего по человечеству.
Стихи Лермонтова о своем поколении писаны кровью. Они вышли из глубины оскорбленного духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти.
Наш век гнушается лицемерством. Он громко говорит о своих грехах. Он понял, что осознание своей греховности есть первый шаг к спасению». (Уходит.)

Свет гаснет. Освещена площадка Поэта. Чтецы из-за кулис по одному подходят к площадке Поэта, читая по строфе.

Поэт
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

1 чтец
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.

2 чтец
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию — презренные рабы.

Звучит мелодия Д. Палестрины.

3 чтец
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты — его паденья час!

Музыка затихает.

4 чтец
Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.

Звучит музыка: И.-С. Бах. Прелюдия XXIV.

5 чтец
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.

6 чтец
Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад.

Музыка затихает.

7 чтец
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.

7 чтец уходит. За ним уходят 1 и 2 чтецы.

3 чтец
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.

3 чтец уходит. За ним уходят 4 и 5 чтецы.

6 чтец
Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

6 чтец уходит.
Сцена пустая.

Женский голос (как бы издалека)
Как в ночь звезды падучей пламень,
Не нужен в мире я...

Луч освещает Поэта. Он вздрагивает, встает, вновь садится, сидит неподвижно. Из глубины сцены в луче света медленно подходят 1 и 2 чтецы. Звучит мелодия Д. Палестрины.

1 чтец
Зимой в Тарханах пустынно и одиноко. На усадьбе лежит глубокий снег, часты сильные ветры. Лермонтов не мог долго оставаться в родном углу.

2 чтец
Особенно тоскливо ночью. Гудит степь. Печально шумит старый парк.

Музыка затихает.
Гаснет свет. 1 и 2 чтецы уходят.
Луч освещает Поэта.

Поэт
(тихо читает)
My soul is dark...
(Задумывается, произносит по-русски)
Душа моя мрачна...

К площадке Поэта подходят чтецы.

1 чтец
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:

Вступает фортепиано: Б. Барток. «Куранты № 7».

Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.

2 чтец
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез —
Они растают и прольются.

3 чтец
Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.

Музыка затихает.

4 чтец
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;

Постепенно усиливаясь, звучит лейтмотив спектакля.

5 чтец
И грозный час настал — теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный.

Лейтмотив звучит в полную силу.

Поэт
и гордый демон не отстанет,
Пока живу я, от меня,
И ум мой озарять он станет
Лучом чудесного огня.
Покажет образ совершенства,—
И вдруг отнимет навсегда.
И, дав предчувствие блаженства,
Не даст мне счастья никогда.

Музыка затихает. На сцене зажигается полный свет. Живая картина «Светская толпа».
Свет гаснет.


 

КАНТАТА ПЯТАЯ

ОСМЕЯННЫЙ ПРОРОК

Чтец выходит на авансцену.

Чтец
Кантата пятая. «Осмеянный пророк». (Уходит.)

На сцене слева — Поэт. В центре, ближе к авансцене, группа чтецов, читающих стихотворение «Пророк».
Они стоят на подмостках разной высоты. Справа на авансцене — вторая группа чтецов, читающих стихотворение «Поэт». Они стоят и сидят близко друг к другу.

Поэт
С тех пор как Вечный Судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Звучит музыка: И.-С. Бах. Прелюдия XXIV.

1 чтец
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

2 чтец
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

3 чтец
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Женский хор повторяет последние строки.

4 чтец
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,

Мужской хор повторяет две последние строки.

То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами!

5 чтец
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»

Хор повторяет две последние строки.
Затихает музыка. Центральная группа стоит неподвижно. Читает вторая группа.

1 чтец
Отделкой золотой блистает мой кинжал;
Клинок надежный, без порока;
Булат его хранит таинственный закал —
Наследье бранного востока.

2 чтец
Наезднику в горах служил он много лет,
Не зная платы за услугу;
Не по одной груди провел он страшный след
И не одну прорвал кольчугу.

3 чтец
Забавы он делил послушнее раба,
Звенел в ответ речам обидным.
В те дни была ему Богатая резьба
Нарядом чуждым и постыдным.

4 чтец
Он взят за Тереком отважным казаком
На хладном трупе господина,
И долго он лежал заброшенный потом
В походной лавке армянина.

5 чтец
Теперь родных ножон, избитых на войне,
Лишен героя спутник бедный,
Игрушкой золотой он блещет на стене —
Увы, бесславный и безвредный!

6 чтец
Никто привычною, заботливой рукой
Его не чистит, не ласкает,
И надписи его, молясь перед зарей,
Никто с усердьем не читает...

7 чтец
В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,
Свое утратил назначенье,
На злато променяв ту власть, которой свет
Внимал в немом благоговенье?

1 чтец
Бывало, мерный звук твоих могучих слов

Вступает музыка: И.-С. Бах. Прелюдия II.

Воспламенял бойца для битвы,
Он нужен был толпе, как чаша для пиров,
Как фимиам в часы молитвы.

2 чтец
Твой стих, как Божий Дух, носился над толпой
И, отзыв мыслей благородных,
Звучал, как колокол на башне вечевой
Во дни торжеств и бед народных.

Музыка затихает.

3 чтец
Но скучен нам простой и гордый твой язык,
Нас тешат блёстки и обманы;
Как ветхая краса, наш ветхий мир привык
Морщины прятать под румяны...

Тихо вступает лейтмотив спектакля, усиливаясь к финалу.

4 чтец
Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк!
Иль никогда, на голос мщенья,
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?..

Музыка достигает кульминации и смолкает.

Поэт
Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный.

Лилейная рука тебя мне поднесла
В знак памяти, в минуту расставанья,
И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,
Но светлая слеза — жемчужина страданья.

И черные глаза, остановясь на мне,
Исполнены таинственной печали,
Как сталь твоя при трепетном огне,
То вдруг тускнели, то сверкали.

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный:
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.

Занавес закрывается.

Чтец
(на авансцене перед занавесом)
«Ничто не может с большей наглядностью свидетельствовать о перемене, произошедшей в умах с 1825 года, чем сравнение Пушкина с Лермонтовым. Пушкин, часто недовольный и печальный, оскорбленный и полный негодования, все же готов заключить мир. Он желает его, он не теряет на него надежды; в его сердце не переставала звучать струна воспоминаний о временах императора Александра. Лермонтов же так свыкся с отчаянием и враждебностью, что не только не искал выхода, но и не видел возможности борьбы или соглашения. Лермонтов никогда не знал надежды, он не жертвовал собой, ибо ничто не требовало этого самопожертвования. Он не шел, гордо неся голову навстречу палачу, как Пестель или Рылеев, он не мог верить в действенность жертвы; он метнулся в сторону и погиб ни за что» (А. Герцен).


 

КАНТАТА ШЕСТАЯ

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Чтец выходит на авансцену.

Чтец
Кантата шестая. «Предсказание». (Уходит.)

Живая картина «На привале».
Музыка имитирует бой барабана, звуки военной трубы. Замолкает.

Поэт
Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остается жить!

Тихо звучит народная песня «Бел ключ колодезь». В центре сцены — пустая скамейка. На нее поочередно садятся чтецы; затем встают и уходят во время песни.

1 чтец
Поедешь скоро ты домой:
Смотри ж... Да что? моей судьбой,
Сказать по правде, очень
Никто не озабочен.

Песня обрывается.

2 чтец
А если спросит кто-нибудь...
Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был,
Что умер честно за царя,
Что плохи наши лекаря
И что родному краю
Поклон я посылаю.

Вновь звучит песня.

3 чтец
Отца и мать мою едва ль
Застанешь ты в живых...
Признаться, право, было б жаль
Мне опечалить их;
Но если кто из них и жив,
Скажи, что я писать ленив.
Что полк в поход послали
И чтоб меня не ждали.

Песня затихает.
Свет гаснет. Освещен один чтец на авансцене.

Чтец
В апреле 1840 года Лермонтов был сослан в действующую армию на Кавказ, где его ждала роковая встреча с майором Мартыновым. За три года до этого он был сослан сюда за стихи на смерть Пушкина. Он писал о судьбе любимого им поэта — строки стихов вырисовывали и его судьбу. Он грозил возмездием палачам — палачи слали его под пули. Странными, неведомыми путями сплетались судьбы поэтов и их убийц.

Звучит музыка: Б. Барток. «Параллельные сексты».

Поэт
Не смейся над моей пророческой тоскою;
Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
И я паду...

Замолкает музыка; сцена освещена; групппа чтецов стоит справа в глубине сцены.
Живая картина «Сон».
Певцы еле слышно поют несколько диссонирующих нот.

Поэт
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.

Хор речитативом повторяет первые две строки. Певица то начинает, то обрывает мелодию Б. Бартока «Ирландский мотив».

1 чтец
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня — но спал я мертвым сном.

Раздаются несколько мерных аккордов фортепиано.
Живая картина «Бал».
Слева на авансцене юноша. Справа — девушка. Актрисы осеняют их яблоневыми ветвями.

Мужской хор
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.

Женский хор
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.

Юноша
Но, в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,

Девушка, как эхо, вторит его словам.

Девушка
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена...

Юноша вторит ее словам.
Голос певицы. «Гудение» хора.
Опять картина «Сон».
В центре сцены сидят юноша и девушка.

Юноша
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.

Девушка повторяет ту же строфу. Хор речитативом повторяет первые две строки: «В полдневный жар...» Гаснет свет. На авансцену выходит чтец. Освещен он один.

Чтец
Он лежал не в долине Дагестана, а у подножия Машука; Полдневный жар отпылал. Над Кавказом грохотала гроза. (Уходит.)

Зажигается свет на сцене. Актеры свободными группами по два, три, пять человек стоят на всем пространстве сцены и читают стихотворение «Смерть поэта». Они читают по строфе, по строке. Некоторые строфы можно отдать хору (например, «С свинцом в груди и жаждой мести...»).


 

КАНТАТА СЕДЬМАЯ

РЕКВИЕМ

Чтец выходит на авансцену.

Чтец
Кантата седьмая. «Реквием». (Уходит.)

Чтецы сидят и стоят на подмостках, образуя полукруг. Три ч т выходят на авансцену.

1 чтец
Он был рожден для счастья, для надежд
И вдохновений мирных! —

2 чтец
Но, безумный,
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной;
И мир не пощадил — и Бог не спас!

3 чтец
Но до конца среди волнений трудных,
В толпе людской и средь пустынь безлюдных
В нем тихий пламень чувства не угас...

1 чтец
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий детский смех, и речь живую,

2 чтец
И веру гордую в людей и жизнь иную.

Чтецы уходят.
Тихо вступает музыка: Б.Барток. «Параллельные сексты». Освещен Поэт и группа чтецов на сцене.

Поэт
Когда я стану умирать,
И, верь, тебе недолго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...

1 чтец
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно золотист
Играющий на солнце лист!

2 чтец
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.

3 чтец
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлет,
Пришлет с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!

4 чтец
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отер внимательной рукой
С лица кончины хладный пот

5 чтец
И что вполголоса поет
Он мне про милую страну...

6 чтец
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!..

Затихает музыка. Один из чтецов выходит на авансцену.

Чтец
Гроб с телом поэта перевезли в Тарханы.

2 чтец
Прозрачный сумрак, луч лампады...

Звучит мелодия Д. Палестрины.

Хор
Все полно мира и отрады
Вокруг тебя и над тобой.

Музыка затихает. Актеры выходят на авансцену. Поэт среди них.

Поэт
Немая степь синеет, и венцом
Серебряным Кавказ ее объемлет;

Чуть слышно звучит лейтмотив спектакля, усиливаясь к финалу.

Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
Как великан, склонившись над щитом,
Рассказам волн кочующих внимая,
А море Черное шумит не умолкая.

Последние две строки хор читает с отставанием на две стопы: «Рассказам волн — рассказам волн».

Музыка лейтмотива завершает спектакль.


 

Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова

На сцене полукругом — по бокам и в глубине — расставлены скамьи (или табуреты). На них разложен необходимый по ходу действия реквизит и детали костюмов.
С двух сторон из-за кулис выходят на сцену гусляры (среди них — две девушки). Гусляры кланяются публике в пояс и рассаживаются на скамьях. Тихо перебирают струны, прислушиваясь и вспоминая...

1 гусляр
Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!
Про тебя нашу песню сложили мы,

2 гусляр
Про твово любимого опричника

3 гусляр
Да про смелого купца, про Калашникова:

1 гусляр
Мы сложили ее на старинный лад,

4 гусляр
Мы певали ее под гуслярный звон

5 гусляр
И причитывали да присказывали.

6 гусляр
Православный народ ею тешился,

7 гусляр
А боярин Матвей Ромодановский
Нам чарку поднес меду пенного,

8 гусляр
А боярыня его белолицая
Поднесла нам на блюде серебряном
Полотенце новое, шелком шитое.

1 гусляр
Угощали нас три дни, три ночи
все слушали — не наслушались.

Гусляры берут заключительный аккорд и умолкают.
Через зал на сцену поднимается боярский стольник — он несет большой поднос с чашами.

Стольник
Ай, ребята, пойте — только гусли стройте!
Ай, ребята, пейте — дело разумейте!

(Обносит гусляров чашами, те берут, пригубливают.)

Уж потешьте вы доброго боярина
И боярыню его белолицую!
(Собирает чаши, кланяется гуслярам и уходит.)

I

Пока гусляры начинают рассказ, 1 гусляр выносит в центр сцены табурет, надевает царскую шапку, берет в руки царский посох и садится — он уже Иван Грозный.

2 гусляр
Не сияет на небе солнце красное,
Не любуются им тучки синие:
То за трапезой сидит во златом венце,
Сидит грозный царь Иван Васильевич.

3 гусляр
Позади его стоят стольники,

4 гусляр
Супротив его всё бояре да князья,

5 гусляр
По бокам его всё опричники;

6 гусляр
И пирует царь во славу божию,
В удовольствие свое и веселие.

2гусляр
Улыбаясь, царь повелел тогда

Царь
Вина сладкого заморского
Нацедить в мой золоченый ковш
И поднесть его опричникам.

Гусляры
(все вместе)
— И все пили, царя славили!

Пока 2 гусляр продолжает рассказ, выходит 3 гусляр, ставит табурет к авансцене, в стороне от царя, и садится в накинутом на плечи кафтане, опустив голову на руки. Это Кирибеевич.

2 гусляр
Лишь один из них, из опричников,
Удалой боец, буйный молодец,
В золотом ковше не мочил усов;

4 гусляр
Опустил он в землю очи темные,

5 гусляр
Опустил головушку на широку грудь —

6 гусляр
А в груди его была дума крепкая.

2 гусляр
Вот нахмурил царь брови черные
И навел на него очи зоркие,

6 гусляр
Словно ястреб взглянул с высоты небес
На младого голубя сизокрылого,—

7 гусляр
Да не поднял глаз молодой боец.

6 гусляр
Вот об землю царь стукнул палкою,
И дубовый пол на полчетверти
Он железным пробил оконечником —

7 гусляр
Да не вздрогнул и тут молодой боец.

2 гусляр
Вот промолвил царь слово грозное —
И очнулся тогда добрый молодец.

Царь
Гей ты, верный наш слуга, Кирибеевич!



Кирибеевич поднимается и становится перед царем, опустив голову.

Аль ты думу затаил нечестивую?
Али славе нашей завидуешь?
Али служба тебе честная прискучила?

Кирибеевич делает шаг по направлению к царю, собираясь ответить. Царь останавливает его жестом, и тотчас к Кирибеевичу подскакивают двое опричников (5 и 6 гусляры), хватают его за руки, выкручивают за спину, заставляя Кирибеевича склониться.

Когда всходит месяц — звезды радуются,
Что светлей им гулять по поднебесью;
А которая в тучку прячется,
Та стремглав на землю падает...

(Делает знак опричникам отпустить Кирибеевича. Опричники снова превращаются в гусляров.)

Неприлично же тебе, Кирибеевич,
Царской радостью гнушатися;
А из роду ты ведь Скуратовых
И семьею ты вскормлен Малютиной!..

2 гусляр
Отвечает так Кирибеевич,
Царю грозному в пояс кланяясь...

Кирибеевич
Государь ты наш, Иван Васильевич!
Не кори ты раба недостойного:
Сердца жаркого не залить вином,
Думу черную — не запотчевать!
А прогневал я тебя — воля царская:
(падает перед царем на колени, склоняет голову к полу)
Прикажи казнить, рубить голову,
Тяготит она плечи Богатырские,
И сама к сырой земле она клонится.

4 гусляр
И сказал ему царь Иван Васильевич...

Царь (насмешливо )
Да об чем тебе молодцу кручиниться?
Не истерся ли твой парчевой кафтан?
Не измялась ли шапка соболиная?
Не казна ли у тебя поистратилась?
Иль зазубрилась сабля закаленная?
Или конь захромал, худо кованый?
Или с ног тебя сбил на кулачном бою,
На Москве-реке, сын купеческий?

5 гусляр
Отвечает так Кирибеевич,
Покачав головою кудрявою...

Кирибеевич
(резко выпрямляется, но все еще на коленях)
Не родилась та рука заколдованная
Ни в боярском роду, ни в купеческом;
Аргамак мой степной ходит весело;
Как стекло, горит сабля вострая,
А на праздничный день твоей милостью
Мы не хуже другого нарядимся.
(Вскакивает на ноги.)
Как я сяду поеду на лихом коне
За Москву-реку покататися,
Кушачком подтянуся шелковым,
Заломлю набочок шапку бархатную,
Черным соболем отороченную,—
(поворачивается к зрительному залу и медленно идет к авансцене)
У ворот стоят у тесовыих
Красны девушки да молодушки
И любуются, глядя, перешептываясь;
Лишь одна не глядит, не любуется,
Полосатой фатой закрывается...
(Мечтательно.)
На святой Руси, нашей матушке,
Не найти, не сыскать такой красавицы:
Ходит плавно — будто лебедушка;
Смотрит сладко — как голубушка;
Молвит слово — соловей поет;
Горят щеки ее румяные,
Как заря на небе божием;
Косы русые, золотистые,
В ленты яркие заплетенные,
По плечам бегут, извиваются,
С грудью белою цалуются.
Во семье родилась она купеческой,
Прозывается Алёной Дмитревной.
(Безвольно садится на пол, вполоборота к царю, свесив голову.)
Как увижу ее, я и сам не свой:
Опускаются руки сильные,
Помрачаются очи бойкие;
Скучно, грустно мне, православный царь,
Одному по свету маяться.
Опостыли мне кони легкие,
Опостыли наряды парчовые,
И не надо мне золотой казны:
С кем казною своей поделюсь теперь?
Перед кем покажу удальство свое?
Перед кем я нарядом похвастаюсь?
(Порывисто встает перед царем на колени, кланяется.)
Отпусти меня в степи приволжские,
На житье на вольное, на казацкое.
Уж сложу я там буйную головушку
И сложу на копье бусурманское;
И разделят по себе злы татаровья
Коня доброго, саблю острую
И седельце браное черкасское.
Мои очи слезные коршун выклюет,
Мои кости сирые дождик вымоет,
И без похорон горемычный прах
На четыре стороны развеется...
(Сникает, понурившись.)

6 гусляр
И сказал смеясь Иван Васильевич...

Царь
(наклоняется к Кирибеевичу и, похлопав его по плечу, приподнимает за подбородок голову его)
Ну, мой верный слуга! я твоей беде,
Твоему горю пособить постараюся.
(Снимает со своей руки перстень, с шеи — ожерелье.)
Вот возьми перстенек ты мой яхонтовый
Да возьми ожерелье жемчужное.
Прежде свахе смышленой покланяйся
И пошли дары драгоценные
Ты своей Алёне Дмитревне
Как полюбишься — празднуй свадебку,
Не полюбишься — не прогневайся.



Кирибеевич, надев перстень, тянет руку к ожерелью, которое ему протягивает царь, и в этой позе оба застывают.

2 гусляр
Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!
Обманул тебя твой лукавый раб,

4 гусляр
Не сказал тебе правды истинной

5 гусляр
Не поведал тебе, что красавица
В церкви Божией перевенчана,

7 гусляр
Перевенчана с молодым купцом
По закону нашему христианскому.

Гусляры «играют» на гуслях. Царь и Кирибеевич возвращаются в группу гусляров, убрав табуреты, реквизит и сняв детали костюмов.
Через зал идет к сцене стольник с подносом в руках На подносе — кубки.

Стольник
Ай, ребята, пойте — только гусли стройте!
Ай, ребята, пейте —дело разумейте!
Уж потешьте вы доброго боярина
И боярыню его белолицую!

Гусляры берут с подноса кубки, пригубливают. Стольник собирает кубки, кланяется гуслярам и уходит

II

Пока гусляры ведут рассказ дальше, 2 гусляр начинает готовиться к выходу в роли Калашникова. Немного позже по очереди выйдут на центральную площадку для игры девушки-гусляры (7 и 8) одна из них — Еремеевна другая — Алёна Дмитревна

1 гусляр
За прилавкою сидит молодой купец,
Статный молодец Степан Парамонович,
По прозванию Калашников;

3 гусляр
Шелковые товары раскладывает,

4 гусляр
Речью ласковой гостей он заманивает,

5 гусляр
Злато, серебро пересчитывает.

6 гусляр
Да недобрый день задался ему:
Ходят мимо баре Богатые,
В его лавочку не заглядывают.

Калашников уже вышел и, нахмурившись, прохаживается по авансцене. Звонят колокола.

1 гусляр
Отзвонили вечерню во святых церквах;

3 гусляр
За Кремлем горит заря туманная,

4 гусляр
Набегают тучки на небо,—
Гонит их метелица распеваючи;

5 гусляр
Опустел широкий гостиный двор.

1 гусляр
Запирает Степан Парамонович
Свою лавочку дверью дубовою
Да замком немецким со пружиною;

4 гусляр
Злого пса-ворчуна зубастого
На железную цепь привязывает,

5 гусляр
И пошел он домой, призадумавшись,

6 гусляр
К молодой хозяйке за Москву-реку.

Калашников перестает ходить, берет табурет, выставляет его на площадку, садится, мрачно уперев руки в колени.
Вскоре перед ним появляется Еремеевна.

1 гусляр
И приходит он в свой высокий дом,
И дивится Степан Парамонович:

3 гусляр
Не встречает его молода жена,

5 гусляр
Не накрыт дубовый стол белой скатертью,

6 гусляр
А свеча перед образом еле теплится.

1 гусляр
И кличет он старую работницу:

Еремеевна, подойдя, кланяется Калашникову и прячет лицо, избегая смотреть ему в глаза. Калашников задает ей вопросы — ниже и ниже опускает голову Еремеевна.

Калашников
Ты скажи, скажи, Еремеевна,
А куда девалась, затаилася
В такой поздний час Алёна Дмитревна?
(Ждет ответа.)

Еремеевна молчит.

А что детки мои любезные —
Чай, забегались, заигралися,
Спозаранку спать уложилися?

Еремеевна (не глядя на Калашникова)
Господин ты мой, Степан Парамонович!
Я скажу тебе диво дивное:
Что к вечерне пошла Алёна Дмитревна;
Вот уж поп прошел с молодой попадьей,
Засветили свечу, сели ужинать,—
А по сю пору твоя хозяюшка,
Из приходской церкви не вернулася.
(Вдруг со слезами бросается к Калашникову.)
А что детки твои малые
Почивать не легли, не играть пошли —
Плачем плачут, всё не унимаются.



Калашников встал. Еремеевна, утирая слезы, уходит (то есть возвращается в группу гусляров).
Калашников идет к авансцене, стоит, заложив руки за спину, сумрачно смотрит вдаль.

1 гусляр
И смутился тогда думой крепкою
Молодой купец Калашников;

3 гусляр
И он стал к окну, глядит на улицу —

4 гусляр
А на улице ночь темнехонька;

5 гусляр
Валит белый снег, расстилается,
Заметает след человеческий.

От гусляров отделяется Алёна Дмитревна, останавливается на расстоянии от Калашникова — тот оборачивается, видит ее, и они неподвижно смотрят друг на друга.

1 гусляр
Вот он слышит, в сенях дверью хлопнули,

6 гусляр
Потом слышит шаги торопливые;

7 гусляр
Обернулся, глядит — сила крестная!

3 гусляр
Перед ним стоит молода жена,

4 гусляр
Сама бледная, простоволосая,

5 гусляр
Косы русые расплетенные
Снегом-инеем пересыпаны;

1 гусляр
Смотрят очи мутные, как безумные;
Уста шепчут речи непонятные.

Калашников
(подходит к жене вплотную, берет за руку и выводит вперед, не отпуская руку)

Уж ты где, жена, жена, шаталася?
На каком подворье, на площади,
Что растрепаны твои волосы,
Что одёжа вся твоя изорвана?
(Отталкивает Алёну Дмитревну от себя.)
Уж гуляла ты, пировала ты,
Чай, с сынками всё боярскими?..
Не на то пред святыми иконами
Мы с тобой, жена, обручалися,
Золотыми кольцами менялися!..
Как запру я тебя за железный замок,
За дубовую дверь окованную,
Чтобы свету божьего ты не видела,
Мое имя честное не порочила...

Алёна Дмитревна хватает руки мужа, целует их и опускается у ног его на колени.

1 гусляр
И услышав то, Алёна Дмитревна
Задрожала вся, моя голубушка,
Затряслась, как листочек осиновый...

7 гусляр
Горько-горько она восплакалась,

4 гусляр
В ноги мужу повалилася.

Алёна Дмитревна
(на коленях пытается обнять отвернувшегося от нее Калашникова )
Государь ты мой, красно солнышко,
Иль убей меня или выслушай!
Т вой речи — будто острый нож;
От них сердце разрывается.
Не боюся смерти лютыя,
Не боюся я людской молвы,
А боюсь твоей немилости.

Калашников поворачивается к жене, поднимает ее с колен.

От вечерни домой шла я нонече
Вдоль по улице одинёшенька.

(Проходит вперед, к авансцене. Оглянувшись, через плечо смотрит на Кирибеевича, который тоже появился на первом плане.)

И послышалось мне, будто снег хрустит;
Оглянулася — человек бежит.

Кирибеевич медленно приближается к Алёне Дмитревне.

Мои ноженьки подкосилися,
Шелковой фатой я закрылася.
И он сильно схватил меня за руки,
И сказал мне так тихим шепотом...

Кирибеевич (держит руки Алёны Дмитревны в своих)
Алёна Дмитревна отвернулась от него, отстранилась.
(Наклоняясь к ней, шепчет на ухо...)
Что пужаешься, красная красавица?
Я не вор какой, душегуб лесной,
Я слуга царя, царя грозного,
Прозываюся Кирибеевичем,
А из славной семьи из Малютиной...

Алёна Дмитревна пытается вырваться. Кирибеевич не отпускает ее руки, все время пытается обнять и поцеловать ее.

Алёна Дмитревна
Испугалась я пуще прежнего;
Закружилась моя бедная головушка.
И он стал меня цаловать-ласкать
И, цалуя, все приговаривал...

Кирибеевич
Отвечай мне, чего тебе надобно,
Моя милая, драгоценная!
Хочешь золота али жемчугу?
Хочешь ярких камней аль цветной парчи?
Как царицу я наряжу тебя,
Станут все тебе завидовать,
Лишь не дай мне умереть смертью грешною:
Полюби меня, обними меня
Хоть единый раз на прощание!

Алёна Дмитревна с силой толкает его в грудь, вырывается, отбегает в сторону. Кирибеевич уходит.

Алёна Дмитревна (после паузы, руками закрывая лицо)
И ласкал он меня, цаловал меня;
На щеках моих и теперь горят,
Живым пламенем разливаются
Поцалуи его окаянные...
А смотрели в калитку соседушки,
Смеючись, на нас пальцем показывали...
(Возвращается к Калашникову.)
Как из рук его я рванулася
И домой стремглав бежать бросилась,
И остались в руках у разбойника
Мой узорный платок — твой подарочек,
И фата моя бухарская.
Опозорил он, осрамил меня,
Меня честную, непорочную —
И что скажут злые соседушки?
И кому на глаза покажусь теперь?
(Прижимается к мужу. Тот обнимает ее одной рукой поглаживает по плечу, успокаивая.)
Ты не дай меня, свою верную жену,
Злым охульникам в поругание!
На кого, кроме тебя, мне надеяться?
У кого просить стану помощи?
На белом свете я сиротинушка:
Родной батюшка уж в сырой земле,
Рядом с ним лежит моя матушка,
А мой старший брат, сам ты ведаешь,
На чужой сторонушке пропал без вести,
А меньшой мой брат — дитя малое,
Дитя малое, неразумное...
(Плачет.)



Калашников гладит Алёну Дмитревну по голове, как ребенка. Потом, обняв за плечи, провожает до кулис. Алёна Дмитревна уходит. А гусляры в это время продолжают свой рассказ.

6 гусляр
Говорила так Алёна Дмитревна,
Горючьми слезами заливалася.

Проводив жену, Калашников возвращается на середину сцены. Несколько секунд стоит, задумавшись.
С другой стороны подходят к нему, отделившись от гусляров, его братья (4 и 5 гусляры). Алёна Дмитревна за это время уже вернулась к гуслярам.

1 гусляр
Посылает Степан Парамонович
За двумя меньшими братьями;

3 гусляр
И пришли его два брата, поклонилися,
И такое слово ему молвили...

1 брат
Ты поведай нам, старшой наш брат,
Что с тобой случилось, приключилося,

3 брат
Что послал ты за нами во темную ночь,
Во темную ночь морозную?

Калашников (становится между братьями, приобняв их за плечи)
Я скажу вам, братцы любезные,
Что лиха беда со мною приключилася:
Опозорил семью нашу честную
Злой опричник царский Кирибеевич;
А такой обиды не стерпеть душе
Да не вынести сердцу молодецкому.
Уж как завтра будет кулачный бой
На Москве-реке при самом царе,
И я выйду тогда на опричника,
Буду на смерть биться, до последних сил;
А побьет он меня — выходите вы
За святую правду-матушку.
Не сробейте, братцы любезные!
Вы моложе меня, свежей силою,
На вас меньше грехов накопилося,
Так авось господь вас помилует!

6 гусляр
И в ответ ему братья молвили...

1 брат
Куда ветер дует в поднебесьи,
Туда мчатся и тучки послушные,

2 брат
Когда сизый орел зовет голосом
На кровавую долину побоища,
Зовет пир пировать, мертвецов убирать,
К нему малые орлята слетаются...

1 брат
Ты наш старший брат, нам второй отец;
Делай сам, как знаешь, как ведаешь,
А уж мы тебя родного не выдадим!

Калашников трижды целуется с каждым из братьев. Все трое возвращаются к гуслярам.
Из зала идет на сцену стольник с подносом.

Стольник
Ай, ребята, пойте — только гусли стройте!
Ай, ребята, пейте — дело разумейте!
Уж потешьте вы доброго боярина
И боярыню его белолицую!
(Обносит гусляров чашами, кланяется им и уходит.)

III

1 гусляр
Над Москвой великой, златоглавою,
Над стеной кремлевской белокаменной
Из-за дальних лесов, из-за синих гор,
По тесовым кровелькам играючи,
Тучки серые разгоняючи,
Заря алая подымается;

2 гусляр
Разметала кудри золотистые,

3 гусляр
Умывается снегами рассыпчатыми,

4 гусляр
Как красавица, глядя в зеркальцо,
В небо чистое смотрит, улыбается.

5 гусляр
Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?

6 гусляр
На какой ты радости разыгралася?

Все гусляры поднимаются с лавок и табуретов.
Во время последующего рассказа — до объявления глашатая — они будут слегка переоборудовать сцену, создавая небольшую суматоху «ожидания царя»: унесут лавки и табуреты, в глубине поставят один табурет, покрыв его куском красивой ткани — для царя.
Затем все разойдутся двумя группами — направо и налево. Посредине, в глубине, останется царь.
Четверо гусляров, став по четырем углам сцены — но не глубже Ц а р я,— растянут цепь. Под нее будет подлезать Кирибеевич, потом — Калашников.

1 гусляр
Как сходилися, собиралися
Удалые бойцы московские

2 гусляр
На Москву-реку, на кулачный бой,

3 гусляр
Разгуляться для праздника, потешиться.

4 гусляр
И приехал царь со дружиною,

5 гусляр
Со боярами и опричниками,

6 гусляр
И велел растянуть цепь серебряную,
Чистым золотом в кольцах спаянную.

7 гусляр
Оцепили место в двадцать пять сажень,
Для охотницкого бою, одиночного.

К этому моменту все уже на местах: и царь, и гусляры с цепью, и остальные гусляры по сторонам — «толпа».

8 гусляр
И велел тогда царь Иван Васильевич
Клич кликать звонким голосом...

Глашатай (становится рядом с царем, обращается то направо, то налево к толпе)

Ой, уж где вы, добрые молодцы?
Вы потешьте царя нашего батюшку!
Выходите-ка во широкий круг;
Кто побьет кого, того царь наградит,
А кто будет побит, тому Бог простит!

Глашатай возвращается к гуслярам. От них отделяется Кирибеевич. Подлезает под цепь, кланяется царю, затем — на обе стороны толпе.

4 гусляр
И выходит удалой Кирибеевич,
Царю в пояс молча кланяется,

5 гусляр
Скидает с могучих плеч шубу бархатную,

6 гусляр
Подпершися в бок рукою правою,
Поправляет другой шапку алую,

7 гусляр
Ожидает он себе противника...

4 гусляр
Трижды громкий клич проклинали —

5 гусляр
Ни один боец и не тронулся,

6 гусляр
Лишь стоят да друг друга поталкивают.

7 гусляр
На просторе опричник похаживает,

4 гусляр
Над плохими бойцами подсмеивает...

Кирибеевич
(прохаживается по кругу вдоль цепи)
Присмирели, небойсь, призадумались!
Так и быть, обещаюсь, для праздника,
Отпущу живого с покаянием,
Лишь потешу царя нашего батюшку.

От гусляров отделяется Калашников и подлезает под цепь. Отвешивает три поклона — Царю и народу, становится против Кирибеевича, пристально глядит ему в глаза и медленно натягивает бойцовые рукавицы.

5 гусляр
Вдруг толпа раздалась в обе стороны —

6 гусляр
И выходит Степан Парамонович,
Молодой купец, удалой боец,
По прозванию Калашников,

7 гусляр
Поклонился прежде царю грозному,
После белому Кремлю да святым церквам,
А потом всему народу русскому.

8 гусляр
Горят очи его соколиные,
На опричника смотрят пристально.

4 гусляр
Супротив него он становится,
Боевые рукавицы натягивает,

5 гусляр
Могутные плечи распрямливает
Да кудряву бороду поглаживает.

6 гусляр
(после небольшой паузы, во время которой противники неподвижно и напряженно стоят друг против друга)
И сказал ему Кирибеевич...

Кирибеевич
(дружелюбно подходит к Калашникову, кладет руку ему на плечо)
А поведай мне, добрый молодец,
Ты какого роду, племени,
Каким именем прозываешься?
(Шутливо.)
Чтобы знать, по ком панихиду служить,
Чтобы было чем и похвастаться.

Калашников (резко сбрасывает с плеча руку Кирибеевича, отступает на шаг и говорит негромко, но с силой и затаенным гневом)

А зовут меня Степаном Калашниковым,
А родился я от честнова отца,
И жил я по закону господнему:
Не позорил я чужой жены,
Не разбойничал ночью темною,
Не таился от свету небесного...
И промолвил ты правду истинную:
По одном из нас будут панихиду петь,
И не позже, как завтра в час полуденный;
И один из нас будет хвастаться,
С удалыми друзьями пируючи...
(Подходит вплотную к Кирибеевичу, совсем тихо.)
Не шутку шутить, не людей смешить
К тебе вышел я теперь, бусурманский сын,
Вышел я на страшный бой, на последний бой!

Калашников быстро отходит и становится, сжав кулаки, изготовившись к бою.
Кирибеевич долго стоит на месте, как пригвожденный, смотрит на Калашникова, закусив губу и нахмурясь. Потом отходит на другой край площадки.

4 гусляр
И услышав то, Кирибеевич
Побледнел в лице, как осенний снег...

5 гусляр
Бойки очи его затуманились,

6 гусляр
Между сильных плеч пробежал мороз,

7 гусляр
На раскрытых устах слово замерло...

8 гусляр
Вот молча оба расходятся,

4 гусляр
Богатырский бой начинается.

С этого момента и до конца боя, то есть до поражения Кирибеевича, все вокруг застыли в неподвижности, а гусляры, изображающие двух противников, двигаются очень медленно (как в замедленной съемке): сначала они медленно сходятся, потом следует плавный замах Кирибеевича, кулак его приближается к груди Калашникова; тот левою рукою парирует удар, но с опозданием — Кирибеевич касается его груди и отводит руку обратно; Калашников, прижав руку к месту, куда пришелся удар, согнулся.
На всех этих движениях, с паузами, звучат реплики гусляров.

5 гусляр
Размахнулся тогда Кирибеевич
И ударил впервой купца Калашникова,
И ударил его посередь груди —
Затрещала грудь молодецкая,

6 гусляр
Пошатнулся Степан Парамонович;

7 гусляр
На груди его широкой висел медный крест
Со святыми мощами из Киева,

8 гусляр
И погнулся крест и вдавился в грудь;

Калашников смотрит на руку, отняв ее от груди, но все еще не разгибаясь.

4 гусляр
Как роса из-под него кровь закапала;

5 гусляр
И подумал Степан Парамонович...

Калашников
(тихо)
Чему быть должно, то и сбудется;
Постою за правду до последнева!

В том же замедленном темпе Калашников распрямляется и заносит правую руку к виску Кирибеевича. Тот с опозданием отшатывается: кулак Калашникова коснулся его виска.
Оба застыли в этой позе.

6 гусляр
Изловчился он, приготовился,
Собрался со всею силою

4 гусляр
И ударил своего ненавистника
Прямо в левый висок со всего плеча.

Кирибеевич медленно опускается наземь и откидывается на спину, раскинув руки.

5 гусляр
И опричник молодой застонал слегка,

6 гусляр
Закачался, упал замертво;

7 гусляр
Повалился он на холодный снег,

8 гусляр
На холодный снег, будто сосенка,

5 гусляр
Будто сосенка, во сыром бору
Под смолистый под корень подрубленная.

Двое гусляров подходят к лежащему Кирибеевичу, становятся на колени: один приникает ухом к груди, другой поднимает руку Кирибеевича и бросает — рука безжизненно падает на пол.
Гусляры встают с колен и снимают шапки. Отходят к остальным. Кирибеевич поднимается и медленно уходит за кулисы. Царь, стукнув посохом об пол, поднимается со своего трона.

4 гусляр
И, увидев то, царь Иван Васильевич
Прогневался гневом, топнул о землю
И нахмурил брови черные;
Повелел он

Царь
Схватить удалова купца
И привесть его пред лицо мое!

Двое опричников хватают Калашникова, подводят к царю, толкают. Калашников падает на колени. Цепь к этому времени уже убрана.

Царь
Отвечай мне по правде, по совести,
Вольной волею или нехотя
Ты убил насмерь мово верного слугу,
Мово лучшего бойца Кирибеевича?

Калашников
Я скажу тебе, православный царь:
Я убил его вольной волею,
А за что про что — не скажу тебе,
Скажу только Богу единому.
Прикажи меня казнить — и на плаху несть
Мне головушку повинную;
Не оставь лишь малых детушек,
Не оставь молодую вдову,
Да двух братьев моих своей милостью...

Царь
(жестом велит Калашникову подняться с колен)
Хорошо тебе, детинушка,
Удалой купец, сын купеческий,
Что ответ держал ты по совести.
Молодую жену и сирот твоих
Из казны моей я пожалую,
Твоим братьям велю от сего же дня
По всему царству русскому широкому
Торговать безданно, беспошлинно.
А ты сам ступай, детинушка,
На высокое место лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топор велю наточить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью...

Царь уходит, возвращается к гуслярам — посреди сцены остается один Калашников.
Вскоре появляется палач (6 гусляр), в красной длинной рубахе, с секирой в руках.

1 гусляр
Как на площади народ собирается,
Заунывный гудит-воет колокол,
Разглашает всюду весть недобрую.

4 гусляр
По высокому месту лобному,

5 гусляр
Во рубахе красной с яркой запонкой,

7 гусляр
С большим топором навостреныим,

8 гусляр
Руки голые потираючи,

7 гусляр
Палач весело похаживает,
Удалова бойца дожидается,

1 гусляр
А лихой боец, молодой купец,
Со родными братьями прощается...

Калашников
(подошедшим к нему братьям)
Уж вы, братцы мои, други кровные,
Поцалуемтесь да обнимемтесь
На последнее расставание.
(Трижды целуется с каждым из братьев.)
Поклонитесь от меня Алёне Дмитревне,
Закажите ей меньше печалиться,
Про меня моим детушкам не сказывать.
Поклонитесь дому родительскому,
Поклонитесь всем нашим товарищам,
Помолитесь сами в церкви Божией
Вы за душу мою, душу грешную!

Братья снова обнимают Калашникова и возвращаются в группу гусляров. Калашников снимает с себя шапку и кафтан, становится на колени и низко наклоняет голову. Подходит палач, делает замах секирой — и вся группа застывает.
Только теперь гусляры продолжают рассказ.

1 гусляр
И казнили Степана Калашникова

4 гусляр
Смертью лютою, позорною;

5 гусляр
И головушка бесталанная

7 гусляр
Во крови на плаху покатилася.

Калашников медленно уходит за кулисы.
Палач возвращается к гуслярам. Все снова садятся на лавки — как в начале. Только два табурета пустуют, и лежат на них осиротевшие гусли.

1 гусляр (после небольшой паузы)
Схоронили его за Москвой-рекой,
На чистом поле промеж трех дорог...

4 гусляр
Промеж тульской, рязанской, владимирской,

5 гусляр
И бугор земли сырой тут насыпали,

6 гусляр
И кленовый крест тут поставили.

1 гусляр
И гуляют, шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою.

7 гусляр
И проходят мимо люди добрые...

8 гусляр
Пройдет стар человек — перекрестится,

4 гусляр
Пройдет молодец — приосанится,

5 гусляр
Пройдет девица — пригорюнится,

1 гусляр
А пройдут гусляры — споют песенку.



Пауза. Гусляры продолжают сидеть, задумчиво «наигрывая» на гуслях. Из зала идет на сцену стольник — несет поднос, но на подносе не чаши, а сложенное белое расшитое полотенце.

Стольник
Гей вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.

Стольник идет вдоль круга гусляров. Те встают, каждый берется за полотенце — оно длинное, концы его в руках крайних гусляров.
При каждой здравице гусляры все разом поднимают полотенце вверх.

Гусляры
(все вместе)
Тароватому боярину слава!
И красавице-боярыне слава!

1 гусляр
И всему народу христианскому

Гусляры
Слава!
(Кланяются публике и уходят, унося полотенце.)

Театрализация поэмы «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»

Перенесемся в те далекие времена, когда артисты не служили еще в государственных театрах, а бродили по городам и весям и давали свои представления то на ярмарках, то на городских площадях, то в усадьбе какого-нибудь щедрого боярина. И назывались они сказителями, гуслярами, скоморохами. Они сами слагали песни либо исполняли уже бытующие в народе, разыгрывали сценки, показывали фокусы, проявляли чудеса акробатики — словом, в зрелищном искусстве были мастерами на все руки.
Вот такие «бродячие артисты из народа» и разыграют перед зрителями лермонтовскую поэму, используя простые и выразительные приемы площадного, народного театра.
Гусляры принесли с собой не только свои инструменты — гусли, но и костюмы, которые понадобятся по ходу действия, и реквизит: царский посох, топор палача и т. д. Все это они не скрывают от глаз зрителя, а раскладывают тут же, под рукой. Каждый из них может сыграть две-три роли.
Преображается гусляр на сцене, перед зрителями, ему достаточно надеть царскую шапку или кафтан опричника да выйти на середину сцены и изменить — чуть-чуть, но достаточно заметно — свою походку. И театр рождается.
А вот стольник — слуга боярский, ведающий угощеньем — появляется на сцену из зала — от нас, от зрителей, от хозяев и гостей. Костюм стольнику нужен более полный, не такой условный, как у гусляров.
Может быть, было бы интересно довести театрализацию поэмы до логического завершения: посадить в зал, в первый ряд, отдалив немного от остальных зрителей, боярина и «боярыню его белолицую», а стольника усадить вместе с ними, чтобы он выполнял их приказания. Перед ними поставить стол с угощеньями, с которого несет стольник гуслярам блюда. И полотенце расшитое тут же—награда гуслярам.
Хорошо бы сцену (и даже зал) украсить предметами русской старины — не обязательно настоящими: это могут быть плакаты, рисунки, на которых изображены предметы русско-го быта. Можно украсить порталы и кулисы льняными и полотняными полотенцами и скатертями с вышивкой — словом, использовать все, что подскажет ваша фантазия.
Мебель нужна самая простая, лучше всего некрашеная: табуреты по количеству гусляров или лавки (либо скомбинировать то и другое). В глубине — стол, на котором удобно разложить реквизит. Костюмы, которые гусляры надевают по ходу действия, можно красиво развесить на вешалках- стояках по обеим сторонам сцены.
В решении костюмов для самих гусляров может быть несколько вариантов. Наиболее эффектный костюм — холщовые штаны и рубаха (навыпуск) и лапти. Но можно ограничиться лишь рубахами — холщовыми либо парусиновыми. Либо цветными сатиновыми. Женщины — в сарафанах, соответственно в холщовых или цветных.
Участие женщин в группе гусляров не обязательно. Можно несколько нарушить основной прием и двум женским персонажам появляться прямо из-за кулис, уже в костюмах. Отыграв свои роли, исполнительницы уйдут за кулисы.
Гусляров может быть больше, чем указано в инсценировке. Некоторые из них могут лишь «подыгрывать» на «гуслях», но зато они будут выходить в образах героев поэмы.
Настоящие гусли, конечно, нам не понадобятся — легко сделать бутафорские. Не нужно даже стараться имитировать настоящие — интереснее сделать их подчеркнуто театрализованными: например, плоскими, вырезав из фанеры, украсить ярким орнаментом и лубочными рисунками.
А вот музыку в спектакль хорошо бы ввести настоящую, разыскав для этого записи ансамбля гусляров. Она уместно будет звучать фоном в начале каждой главы, пока гусляры настраиваются, пока рассказ зачинается. Злоупотреблять музыкой не следует: в больших количествах она будет отвлекать от рассказа, от действия. Стих лермонтовской поэмы и без того очень музыкальный, напевный. Исполнителям надо найти верную манеру произнесения этого стиха, чтобы, с одной стороны, не впадать в бытовую
(прозаическую) интонацию, а с другой стороны — избежать монотонности и нарочитой распевности.
Нужно поискать и точный темпо-ритм всего представления, учитывая эпический характер повествования и самого действия,— неторопливый, плавный, несколько за-думчивый. Важно сохранить непрерывность действия, плавные переходы от рассказа к сценкам, добиться того, чтобы гусляры заранее готовились к перевоплощению в персо-нажей и были готовы продолжить действие без заминок и остановок. Комментирующий текст должен точно укладываться во времени параллельно с мизансценами, указанными в ремарках. Паузы можно допускать лишь там, где нужны смысловые акценты.
Два момента оговорим особо.
Кулачный бой между Калашниковым и Кирибеевичем интересно провести в подчеркнуто замедленном темпе (как указано в ремарке). Такой прием (в театре он носит условное название «рапид») позволит избежать натуралистичности в сцене смертельного поединка — достигнуть подлинности в данном случае трудно, да это и ни к чему,— и эпизод органично впишется стилистически в наше поэтическое представление.
Исполнители персонажей, отыграв свои эпизоды, тут же (или сразу после ухода за кулисы, если такие уходы потребуются) возвращаются к гуслярам в своем основном обличье. И выходы и возвращения нужно отработать четко: каждый должен точно знать, где находится деталь его костюма и реквизит, чтобы тратить на перевоплощение минимум времени и движений, не отвлекая на себя внимание зрителей.
Но в двух случаях персонажи покидают сцену и не возвращаются: поверженный Кирибеевич и казненный Калашников. Их уход нужно подчеркнуть паузой: гусляры провожают обоих тяжелым молчанием, обнажая головы. С самого начала эти два исполнителя сядут не по краям, а так, чтобы четко читались после их ухода «бреши» в ряду гусляров, когда те к финалу снова рассядутся по своим местам. Только гусли их останутся лежать на табуретках, еще ярче подчеркивая отсутствие двух гусляров.
Так мы подчеркнем трагический итог поэмы: две смерти, трагический результат царской «милости». Эти гусляры вернутся на свои места только к выходу стольника с полотенцем — то есть к самому финалу, когда придет уже пора нашим гуслярам-скоморохам восславить гостеприимного боярина и его белолицую боярыню, поклониться им (а заодно и зрителям) и с наградой покинуть сцену.


 

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
(Инсценировка В.Климовского)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Автор
Максим Максимыч
Печорин
Бэла
Азамат
Казбич
Грушницкий
Княгиня Литовская
Мери
Вернер
Вера
Драгунский капитан
Вулич
Дамы, офицеры, солдаты, слуги, извозчики

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
На просцениуме — Автор с книгой в руках. На обложке надпись: «Герой нашего времени».
Автор. Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь: оно или служит объяснением цели сочинения или оправданием и ответом на критики. Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени. Другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и жалкая шутка! Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего наше-го поколения, в полном их развитии. Но не думайте, однако, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж Бог знает!
Занавес раздвигается. Слышно мерное позвякивание колокольчиков. Автор переходит к порталу.
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшарскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей и во все горло распевал песни. Уж мы различали почтовую станцию, и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег.

Два осетина вносят низкий столик и скамьи. Одновременно на сцену выходит Максим Максимыч и за ним извозчик вносит багаж.

За неимением комнаты для проезжающих на станции нам отвели ночлег в дымной сакле...
Максим Максимыч. Придется здесь ночевать, в такую метель через горы не переедешь. (Извозчику.) Что, были ль обвалы на Крестовой?
Извозчик. Не было, господин. А висит много-много.
Автор (подходит и кланяется). Мы с вами попутчики, кажется? Вы, верно, едете в Ставрополь?
Максим Максимыч. Так-с точно... с казенными вещами.

Оба усаживаются у низкого столика, так, что Автор сидит у портала. Слуга-осетин приносит чайник и стоит, пока Автор не дает ему деньги.

Вы, верно, недавно на Кавказе?
Автор. С год. А что ж?
Максим Максимыч. Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Любят деньги драть с проезжающих!.. Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки!
Автор. А вы долго были в Чечне?
Максим Максимыч. Да, я лет десять стоял там в крепости. Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы! Нынче, слава Богу, смирнее.
Автор. А, чай, много с вами бывало приключений? Максим Максимыч. Как не бывать! Бывало... Да, бывало! Я раз насилу ноги унес, а еще у мирного князя был в гостях.
Автор. Как же это случилось?
Максим Максимыч. Вот, изволите видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой — этому скоро пять лет. Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом. В транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти.. (Отходит в глубь сцены.)

Из-за кулис выходит Печорин, небрежно козыряет.

Печорин. Господин штабс-капитан! Прапорщик Печорин прибыл в ваше распоряжение с повелением остаться у вас в крепости!
Максим Максимыч (бормочет). Тоненький, беленький, мундир новенький.. Вы, верно, на Кавказе у нас недавно? Переведены сюда из России?
Печорин. Точно так, господин штабс-капитан.
Максим Максимыч (берет Печорина за руку, сердечно). Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну, да мы с вами будем жить по-приятельски. Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, к чему эта полная форма?..

Двое солдат вносят софу, ставят у другого портала. Печорин устраивается на ней полулежа.

Максим Максимыч (возвращается за столик). Славный был малый, смею вас уверить...
Автор. А долго он с вами жил?
Максим Максимыч. Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот од, наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
Автор. Необыкновенные?
Максим Максимыч. А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь. Сынишка его, Азамат, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездить. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять... Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки. Нас приняли со всеми почестями и повели в кунацкую...

Слуга-чеченец вносит скамью и ставит в глубине сцены. Максим Максимыч и Печорин садятся. Выходит Бэла, в руках у нее поднос с угощеньем Она направляется к почетным гостям.



Максим Максимыч (Печорину, тихо). Это меньшая дочь хозяина.
Бэла (Печорину, нараспев). Стройны наши молодые джигиты! Кафтаны на них серебром выложены! А молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые! Он как тополь между ними! Только не расти, не цвести ему в нашем саду!

Печорин встает, кланяется Бэле, приложив руку ко лбу и сердцу. Бэла отходит, не спуская глаз с Печорина.

Максим Максимыч (Печорину ). Ну что, какова?
Печорин (разглядывает Бэлу). Прелесть! А как ее зовут?
Максим Максимыч. Ее зовут Бэлою.

Бэла уходит, Печорин — за ней.

Максим Максимыч (возвращается к Автору). Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться.

В глубине сцены появляются Азамат и Казбич, садятся на пол по-турецки.

Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить по ущельям. И вдруг слышу голоса... То были Азамат и Казбич — мой старый знакомец, бывало, он приводил к нам в крепость баранов... Лошадь его славилась в целой Кабарде. И точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Вороная, как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы...
Азамат. Славная у тебя лошадь! Если б я был хозяин в доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!
Казбич. Да, Азамат! В целой Кабарде не найдешь такой! Раз я ездил с абреками отбивать русские табуны. За мной неслись четыре казака. Уж я слышал за собой крик гяуров, несколько пуль провизжало над моей головой... Вдруг передо мною рытвина глубокая. Скакун мой призадумался — и прыгнул. Задние его копыта оборвались с проти-воположного берега, и он повис на передних ногах. Я бросил поводья и полетел в овраг. Это спасло моего коня: он выскочил. Казаки, верно, думали, что я убился до смерти, и бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось кровью. Пополз я по густой траве вдоль по оврагу,— смотрю: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный, как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных конях. Валлах! Это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? Во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю. Я узнал голос моего Карагёза: это был он, мой товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.
Азамат. Если б у меня был табун в тысячу кобыл, то отдал бы тебе его весь за твоего Карагёза.
Казбич. Йок, не хочу.
Азамат. Послушай, Казбич! Ты добрый человек, ты храбрый джигит! Отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь!

Казбич молчит.

Послушай! Видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! Как поет! А вышивает золотом — чудо! Хочешь? Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Казбич (помолчав, тихо напевает).
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке их глаз.
Сладко любить их, завидная доля,
Но веселей молодецкая воля.
Золото купит четыре жены,
Конь же лихой не имеет цены:
Он и от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит, он не обманет.
Азамат. В первый раз, как я увидел твоего коня, когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением. И тоска овладела мной!.. (Со слезами.) Я умру, Казбич, если ты мне не продашь его!
Казбич (поднялся). Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе ездить на моем коне? На первых трех шагах он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни!
Азамат (вскочил). Меня! (Бросается с кинжалом на Казбича.)

Казбич отшвыривает Азамата. Тот падает, сразу же вскакивает и бежит с криком за кулисы, Казбич за ним. Шум, крики, выстрелы.

Максим Максимыч (помолчав). Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Печорину все, что я слышал, сидя за забором. Он посмеялся — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.

Печорин выходит, располагается на софе, в небрежной позе. Появляется Азамат, садится на пол близ софы.

Автор. А что такое? Расскажите, пожалуйста.
Максим Максимыч. Ну уж нечего делать! Начал рассказывать, так надо продолжать. Дня через четыре приезжает Азамат в крепость...
Печорин (поддразнивает). Что за лошадь у Казбича, Азамат! Резвая, красивая, словно серна!..

Азамат перестает улыбаться, потупился.

Максим Максимыч (Печорину). Григорий Александрович!..
Печорин. Да такой лошади, как у Казбича, в целом мире нет!

Азамат стонет, не разжимая зубов.

Максим Максимыч (укоризненно). Григорий Александрович!

Азамат вскакивает и убегает.

Максим Максимыч (Автору). Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Печорин до того его задразнил, что хоть в воду...

Азамат возвращается.



Печорин (сочувственно). Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь. А не видать тебе ее, как своего затылка! Ну, скажи, что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?
Азамат. Все, что он захочет!
Печорин. В таком случае я тебе ее достану, только с условием. Поклянись, что ты его исполнишь...
Азамат. Клянусь! Клянись и ты!
Печорин. Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем. Только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагёз будет ее калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден.

Азамат опустил голову.

Не хочешь? Ну, как хочешь! Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом...
Азамат. А мой отец?
Печорин. Разве он никогда не уезжает?
Азамат. Правда...
Печорин. Согласен?
Азамат. Согласен. Когда же?
Печорин. В первый раз, как Казбич приедет сюда. Остальное — мое дело. Смотри же, Азамат!
Максим Максимыч. Вот они и сладили это дело... по правде сказать, нехорошее дело! Но в то время я ничего не знал об их заговоре... Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда. Я велел ему привести на другой день...
Печорин (подзывая Азамата). Азамат! Завтра Карагёз в моих руках. Если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня...
Азамат. Хорошо!

Печорин и Азамат уходят.

Максим Максимыч. Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости. Как они сладили это дело, не знаю,— только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
Автор. А лошадь?
Максим Максимыч. Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. (Встает и идет навет речу вошедшему Казбичу, пододвигая ему свою скамеечку.) Заходи, заходи. Чаем тебя попотчую. Гы ведь мой кунак.

Казбич криво усмехается и вдруг, прислушавшись, хватает Максима Макси-
мыча за руку.

Что с тобой?
Казбич (хрипло). Моя лошадь!.. Лошадь!

Слышен топот копыт.

Максим Максимыч. Это, верно, какой-нибудь казак приехал...
Казбич. Нет! Урус яман! Яман! (Убегает.)

Слышен выстрел.



Максим Максимыч (возвращается к столику). В два прыжка он был уже на дворе. Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагёзе. На бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил. Потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок... Я велел возле его положить деньги за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый, пролежал так до поздней ночи. Только на другое утро отправился он в аул, где жил отец Азамата.
Автор. Что ж отец?
Максим Максимыч. Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру? А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал... Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. (Встает, оправляет мундир, идет на сцену.)

Выходит Печорин с погасшей трубкой в руке, ложится на софу.

Максим Максимыч (кашляет, постукивает каблуком об пол). Господин прапорщик! Разве вы не видите, что я к вам пришел?
Печорин (не приподымаясь). Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку?
Максим Максимыч. Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан!
Печорин (так же). Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая меня мучит забота!
Максим Максимыч. Я все знаю.
Печорин. Тем лучше: я не в духе рассказывать.
Максим Максимыч. Господин прапорщик! Вы сделали проступок, за который и я могу отвечать...
Печорин. И, полноте! Что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
Максим Максимыч. Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
Печорин. Митька, шпагу!..

Денщик приносит шпагу, вручает ее Максим Максимычу. Тот подсаживается к Печорину.

Максим Максимыч. Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
Печорин. Что нехорошо?
Максим Максимыч. Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся.
Печорин. Да когда она мне нравится?
Максим Максимыч (отходит от Печорина, разводит руками; Автору). Ну, что прикажете отвечать на это? (Возвращается к Печорину.) Но если отец будет требовать, то надо будет отдать!
Печорин. Вовсе не надо!
Максим Максимыч. Да он узнает, что она здесь?!
Печорин. А как он узнает? (Садится.) Послушайте, Максим Максимыч! Ведь вы добрый человек,— а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить. Оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу...
Максим Максимыч. Да покажите мне ее!
Печорин. Я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу, она будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня! (Стукнул кулаком по софе и вышел.)
Максим Максимыч (подходит к столику). Я и в этом согласился. Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Автор. А что, в самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?

В глубине сцены двое солдат ставят топчан, покрытый цветной материей. Выходит Бэла, садится по-восточному на топчан. Раскачиваясь, напевает грустно. Рядом с Бэлой на топчане — материя, ленты, украшения.

Максим Максимыч. Помилуйте, отчего же с тоски по родине? Из крепости видны были те же горы, что из аула,— а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь... Ах, подарки! Чего не сделает женщина за цветочную тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий Александрович...

Выходит Печорин, направляется к Бэле, та опускает голову на грудь.

Печорин. Послушай, моя пери, ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею,— отчего ж ты только мучишь меня? Разве ты любишь какого-нибудь чеченца? Если так, я тебя сейчас отпущу домой.

Бэла едва заметно покачала головой.

Или я тебе совершенно ненавистен?

Бэла вздыхает.

Или твоя вера запрещает полюбить меня? Поверь мне, аллах для всех племен один и тот же, и если он позволяет мне любить тебя, отчего же запретит тебе платить мне взаимно-стью?

Бэла с интересом посмотрела на Печорина.

Послушай, милая, добрая Бэла! Ты видишь, как я тебя люблю. Я все готов отдать, чтобы тебя развеселить. Я хочу, чтоб ты была счастлива! А если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей?

Бэла улыбнулась и кивнула головой.

Так поцелуй же меня! (Берет ее за руку.) Поцелуй меня, моя Бэла!
Бэла. Поджалуста, поджалуста, не нада, не нада. (Плачет.) Я твоя пленница, твоя раба. Конечно, ты можешь меня принудить!..

Печорин в сердцах отходит к своей софе, прохаживается. Бэла лежит, уткнувшись лицом в подушку.

Максим Максимыч (встает, подходит к Печорину). Что, батюшка?
Печорин. Дьявол, а не женщина!
Максим Максимыч. Да ведь нехорошо, Григорий Александрович...
Печорин. Что ж нехорошо? Дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как я! Ведь, по-ихнему, я, все-таки, ее муж, а Казбич — разбойник, ко-торого надо было наказать! Я вам даю мое честное слово, что она будет моя!.. Хотите пари?
Максим Максимыч. Извольте!

Печорин уходит.

Максим Максимыч (возвращается к Автору). Он решился на последнее средство...

Выходит Печорин, в черкеске, при оружии.

Печорин. Митька! (Вошедшему денщику.) Седлай коней! (Подходит к Бэле.) Бэла! Ты знаешь, как я тебя люблю! Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь. Я ошибся: прощай!

Бэла садится.

Оставайся полной хозяйкой всего, что я имею. Если хочешь, вернись к отцу — ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя. Прощай, я еду — куда? почем я знаю! Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки: тогда вспомни обо мне и прости меня. (Отворачивается и протягивает Бэле руку.)

Бэла неподвижна.

Максим Максимыч (Автору). Сказать ли вам? Я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, Бог его знает!

Печорин делает несколько решительных шагов к выходу. Бэла вскакивает, догоняет его и бросается ему на шею. Печорин подхватывает Бэлу на руки и уносит.

Максим Максимыч. Поверите ли? Я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтоб заплакал, а так — глупость! (Помолчав.) Да, признаюсь, мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня так не любила.
Автор. И продолжительно было их счастие?
Максим Максимыч. Да, она нам призналась, что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да, они были счастливы!
Автор. Как это скучно! Да неужели отец не догадался, что она у вас в крепости?
Максим Максимыч. То есть, кажется, он подозревал. Но спустя несколько дней узнали мы, что старик убит.
Автор. Продолжайте, продолжайте!
Максим Максимыч. Возвращался он как-то из напрасных поисков за дочерью. Ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков.
Автор. Он вознаградил себя за потерю коня и отомстил!
Максим Максимыч. Конечно, по-ихнему он был совершенно прав.
Автор. Однако я уверен, что этим не кончилось: что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться.
Максим Максимыч. Ведь вы угадали...
Автор. Очень рад.
Максим Максимыч. Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная была девочка эта Бэла! Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку... А уж как плясала!.. Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Печорин страстно любил охоту — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако ж, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад...

Бэла выходит, садится на свой топчан, задумалась. Печорин по- является, ходит возле софы, заложив руки за спину.

Печорин. Митька! Ружье!.. (Уходит.)
Максим Максимыч. Нехорошо, подумал я, верно, между ними черная кошка проскочила... (Подходит к Бэле.) А где Печорин?
Бэла (тихо). На охоте.
Максим Максимыч. И никому не сказал! Сегодня ушел?
Бэла (вздыхает). Нет, еще вчера.
Максим М а к с и м ы ч. Уж не случилось ли с ним чего?
Бэла (сквозь слезы). Я вчера целый день думала, думала, придумывала разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы.. А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
Максим Максимыч. Право, милая, ты хуже ничего не могла придумать!
Бэла (вытерла слезы, гордо). Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его — я княжеская дочь!
Максим Максимыч. Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь, как пришитому к твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью. Походит да и придет. А если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
Бэла. Правда, правда! Я буду весела! (Хватает бубен, пляшет, но вдруг падает на постель и закрывает лицо руками.)
Максим Максимыч (Автору). Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался...
(Бэле.) Бэла! А ты у нас так похорошела, что чудо! Ведь Григорий Александрович и наряжает тебя, как куколку, и холит, и лелеет!..
Бэла (садится; покорно). Да. Да.
Максим Максимыч. О чем ты вздохнула, Бэла? Ты печальна?
Бэла. Нет.
Максим Максимыч. Тебе чего-нибудь хочется? Бэла. Нет.
Максим Максимыч. Ты тоскуешь по родным? Бэла. У меня нет родных.
Максим Максимыч (Автору). Пренеприятное положение-с!.. (Бэле.) Хочешь, пойдем прогуляться на вал? Погода славная!

Бэла покорно встает, Максим Максимыч выходит с нею к авансцене, Бэла усаживается на край сцены.

Максим Максимыч (Автору). Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька. (Становится рядом с Бэлой.) Посмотри-ка, Бэла, кто-то из леса на серой лошади выехал! Крутит лошадь свою, как бешеный. Что за притча! Ну-ка, у тебя глаза молодые,— что это за джигит: кого это он приехал тешить?..
Бэла (вглядываясь). Это Казбич!
Максим Максимыч. Точно, Казбич! Его смуглая рожа! Ах он, разбойник! Смеяться, что ли, приехал над нами?
Бэла. Это лошадь отца моего!
Максим Максимыч (манит из-за кулис). Подойди-ка сюда!

Появляется часовой.

Осмотри ружье да ссади мне этого молодца — получишь рубль серебром.
Часовой. Слушаю, ваше высокоблагородие! Только он не стоит на месте!..
Максим Максимыч (с улыбкой). Прикажи! Часовой (машет рукой). Эй, любезный! Подожди маленько, что ты крутишься, как волчок!
Максим Максимыч. Остановился! Верно, думает, что мы с ним переговоры заводим...

Часовой стреляет.

Ах, мимо! Ускакал! (Часовому.) Как тебе не стыдно!
Часовой. Ваше высокоблагородие! Умирать отправился! Такой проклятый народ, сразу не убьешь. (Уходит.)

Выходит Печорин. Бэла бросается ему на грудь.

Максим Максимыч. Помилуйте, Григорий Александрович! Ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли. Ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что он нынче узнал Бэлу.
Печорин. Да, надо быть осторожнее... (Отстраняет Бэлу.) Бэла, с нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал. Ступай, ступай домой.

Бэла уходит.



Максим Максимыч (Печорину). Очень мне, право, досадно, как вы переменились к бедной девочке. Посмотрите на нее—уж она заметно начинает сохнуть, личико вытянулось, глаза потускнели!
Печорин. Послушайте, Максим Максимыч! У меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю. Знаю только, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и, разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело. Я стал читать, учиться—науки также мне надоели. Я видел, что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно... Когда я увидел Бэлу в своем доме, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою... Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни, невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я за нее отдам жизнь,— только мне с нею скучно... Глупец я или злодей, не знаю. Но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное. Мне все мало, к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня!.. (Уходит.)
Максим Максимыч (возвращается к Автору). Его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый раз я слышал такие вещи от двадцатипятилетнего человека, и, Бог даст, в последний... Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужто тамошняя молодежь вся такова?
Автор. Много есть людей, говорящих то же самое. Есть, вероятно, и такие, которые говорят правду. Впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают... Нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок.
Максим Максимыч (покачав головой, с улыбкой ). А все, чай, французы ввели моду скучать?
Автор. Нет, англичане.
Максим Максимыч. А-га! Вот что! Да ведь они всегда были отъявленные пьяницы! Ну-с, хорошо. Между тем Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое...

За кулисами слышны крики, удаляющийся топот копыт, выстрелы. Печорин вносит на руках Бэлу, грудь ее перевязана белой чадрой.
Печорин укладывает Бэлу на лежанку.

Печорин. Джанечка, джанечка, моя джанечка...
Максим Максимыч (Автору). Такой злодей этот Казбич: хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в спину... самый разбойничий удар!
Автор. Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич?!
Максим Максимыч. А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко — она села на камень и опустила ноги в воду. Вот Казбич подкрался — цап-царап ее, зажал рот и потащил в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она успела закричать, часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели...
Автор. И Бэла умерла?
Максим Максимыч. Умерла. Только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком...

Бэла стонет, открывает глаза, тянет руку к Печорину.

Печорин (на коленях перед лежанкой, берет руку Бэлы). Я здесь, подле тебя, моя джанечка!
Бэла. Я умру!
Печорин. Не говори так, джанечка! Лекарь обещал тебя вылечить непременно!
Бэла. Нет, я умру! Я не хочу умирать! (Отворачивается. )

Печорин садится в ногах у Бэлы, опустив голову на руки. Максим Максимыч подходит к ним.

Бэла (мечется в бреду). Отец... Отец!.. А, это ты, Азамат... брат мой!.. Возьми... возьми, отвези меня... домой, в горы...
Максим Максимыч. Она бредит... (Смахивает слезу.)
Бэла (затихает и открывает глаза, Максим Максимычу). Зачем я не христианка?.. На том свете душа моя никогда не встретится с душою Григория Александровича... другая джанечка будет в раю его подругой...
Максим Максимыч. Душенька, если хочешь, я окрещу тебя...
Бэла. Нет... я умру в той вере, в какой родилась. (Стонет.) В груди моей будто раскаленное железо!..

Печорин берет руку Бэлы в свою.

Ты не разлюбил свою джанечку? Мне уж лучше, лучше... ты иди спать, иди... (Затихает.) Воды... воды!..
Максим Максимыч (тихо). Это уж все, конец...
Бэла. Воды!.. Воды!..

Печорин приносит стакан с водой, дает Бэле пить. Она с облегчением откидывается на подушки и затихает. Максим Максимыч подносит к ее губам зеркало. Печорин поднимает Бэлу на руки и уносит со сцены.

Максим Максимыч (Автору). Да, батюшка, видел я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Нет, она хорошо сделала, что умерла! Ну, что бы с ней сталось, если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или поздно... На другой день мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле того места, где она в последний раз сидела...
Автор. А что Печорин?
Максим Максимыч. Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка. Только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что это ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в Н-ский полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались...

Автор выходит на просцениум, занавес за ним закрывается.

Автор. В Коби мы расстались с Максим Максимычем. Я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелия, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Я остановился в гостинице. Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо «оказия» из Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправиться обратно не может.

Занавес раскрывается. На сцене — скамья во дворе гостиницы.

Автор ( продолжая рассказ, прохаживается по двору ). Первый день я провел очень скучно. На другой день рано утром...

За кулисами слышны возгласы извозчика. Через сцену денщик проносит чемоданы, за ним следует Максим Максимыч.

А, Максим Максимыч!
Максим Максимыч. Старый приятель!
Автор. Не хотите ли в мою комнату?
Максим Максимыч. Благодарствуйте! Знаете ли, у меня припасены два фазана! Я имею глубокие сведения в поваренном искусстве — мы их хорошенько зажарим, польем огуречным рассолом!.. (Целует кончики пальцев.)
Автор. А у меня есть бутылочка кахетинского!..

Слышен звон дорожного колокольчика и крики извозчика. Через двор проходит несколько извозчиков с чемоданами и картонками. Их сопровождает лакей.

Максим Максимыч (смотрит за кулисы). Экая чудная коляска! Верно, какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис.
Автор. А кто бы это такое был — подойдемте-ка узнать...

Лакей идет обратно через двор. Максим Максимыч преграждает ему путь.

Максим Максимыч. Послушай, братец! Чья эта чудесная коляска? А? Прекрасная коляска!.. Я тебе говорю, любезный!
Лакей (нагло ухмыляясь). Чья коляска? Моего господина.
Максим Максимыч. А кто твой господин?
Лакей. Печорин.
Максим Максимыч. Что ты? Что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. Да не служил ли он на Кавказе?
Лакей. Служил, кажется,— да я у них недавно.
Максим Максимыч. Ну, так!.. так!.. Григорий Александрович? Так ведь его зовут? Мы с твоим барином были приятели! (Хлопнул лакея по плечу.)
Лакей (нахмурился). Позвольте, сударь, пройти...
Максим Максимыч. Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? Мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе... Да где ж он сам остался?
Лакей. Да барин остался у полковника...
Максим Максимыч. Да не зайдет ли он вечером сюда? Или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем- нибудь?.. Если пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч. Так и скажи... уж он знает. Я тебе дам восьмигривенный на водку...
Лакей (скривился). Ладно уж, исполню... (Уходит.)
Максим Максимыч (Автору). Вот сейчас прибежит! Эх, жалко, что я не знаком с полковником!.. (Прохаживается в ожидании.)
Автор. Максим Максимыч, а не хотите ли пока чаю?
Максим Максимыч. Благодарствуйте! Что-то не хочется.
Автор (выходит на авансцену). Признаюсь, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина. Хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. (Подходит к Максим Максимычу.) Уж человек его давно к нему пошел...
Максим Максимыч (бурчит). Видно, что-нибудь задержало...
Автор (в зал). Явно было, что старика огорчало небрежение Печорина — еще час тому назад он был уверен, что тот прибежит, как только услышит его имя.
Максим Максимыч. Да-с... Мне надо сходить к коменданту... Так, пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной. (Уходит.)

Появляется Печорин. За ним следует лакей с коробкой сигар. Печорин со скучающим видом садится на скамью, манит к себе лакея.

Печорин (берет сигару и раскуривает). Вели закладывать.
Лакей. Как?..
Печорин. Едем!

Лакей уходит, и тотчас слуги несут обратно картонки и чемоданы.
Слышен звон колокольчика.

Лакей (подбегает). Все готово! Лошади заложены!

Печорин отпускает лакея ленивым жестом руки и остается сидеть, задумавшись.

Автор (подходит к Печорину). Если вы захотите еще немного подождать, то будете иметь удовольствие увидеться с старым приятелем...
Печорин. Ах, точно! Мне говорили. Но где же он?

Почти бегом выходит Максим Максимыч. Он бросается к Печорину с объятиями, но тот холодно протягивает ему руку. Максим Максимыч застыл на мгновенье, потом хватает руку Печорина обеими руками.

Максим Максимыч. Григорий Александрович!..
Печорин. Как я рад, дорогой Максим Максимыч! Ну, как вы поживаете?
Максим Максимыч. А... ты?.. а вы?.. Сколько лет... сколько дней... Да куда это?..
Печорин. Еду в Персию — и дальше...
Максим Максимыч. Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!!.. Неужто сейчас расстанемся? Сколько времени не виделись...
Печорин. Мне пора, Максим Максимыч.
Максим Максимыч. Боже мой, боже мой! Да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать... столько расспросить... Ну что? В отставке? Как?.. Что поделывали?..
Печорин (с улыбкой). Скучал!
Максим Максимыч. А помните наше житье- бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять. А Бэла?..
Печорин (отвернулся, притворно зевнул). Да, помню!
Максим Максимыч. Да остались бы часа на два! Мы славно пообедаем! У меня есть два фазана! А кахетинское здесь прекрасное! Мы поговорим, вы мне расскажете про свое житье в Петербурге! А?
Печорин. Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч. Однако прощайте, мне пора... я спешу... Благодарю, что не забыли...
Максим Максимыч (нахмурился). Забыть! Я-то не забыл ничего... Ну, да Бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться...
Печорин (дружески обнимает Максим Максимыча). Ну, полно, полно! Неужели я не тот же? Что делать? Всякому своя дорога... Удастся ли еще встретиться — Бог знает!.. Прощайте же!..
Максим Максимыч. Постойте! Совсем было забыл... У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович... я их таскаю с собой... думал найти вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться... Что мне с ними делать?..
Печорин. Что хотите! Прощайте! (Решительно уходит.)

Слышен звук удаляющегося колокольчика.

Максим Максимыч. Да... конечно, мы были приятели,— ну, да что приятели в нынешнем веке?!. Что ему во мне? Я не Богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара. Скажите, ну что вы об этом думаете? Ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-Богу смешно! Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться... А, право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя иначе! Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает! (Хочет уйти.)
Автор. Максим Максимыч! А что это за бумаги вам оставил Печорин?
Максим Максимыч. А Бог его знает! Какие-то записки...
Автор. Что вы из них сделаете?
Максим Максимыч. Что? Я велю наделать патронов.
Автор. Отдайте их лучше мне.

Максим Максимыч ворча уходит, через несколько секунд выносит несколько тетрадок. Бросает их наземь.

Максим Максимыч. Вот они все! Поздравляю вас с находкою...
Автор. И я могу делать с ними все, что хочу?
Максим Максимыч. Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело!.. Что, я разве друг его какой или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей... Да мало ли с кем я не жил? (Уходит.)

Автор подбирает тетрадки, выходит на авансцену. За ним закрывается занавес.

Автор. Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям. (Раскрывает тетрадь.) «Журнал Печорина».

Когда Автор начинает читать по тетради, за ним открывается занавес. На сцене, в глубине, лечебный источник («КОЛОДЕЗЬ») и скамья. У правого портала — софа, кресло и маленький столик. На столике — свеча, письменные принадлежности. В кресле сидит Печорин, он пишет в тетради.

Автор (читает в тетради). «Одиннадцатого мая. Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Вид с трех сторон у меня чудесный...»

Печорин бросает перо, закрывает тетрадь. Одновременно Автор закрывает тетрадь и уходит.

Печорин. Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка. Солнце ярко, небо синё — чего бы, кажется, больше? Зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все видное общество... (Ухо-дит.)

На сцену выходят две дамы и офицер с рукой на перевязи. Набирают воду в плоские кружечки, пьют. Не спеша, появляется Печорин. Дамы и офицеры косятся на него с любопытством, уходят. Печорин смотрит им вслед. Появляется Грушницкий — в солдатской шинели, с костылем.

Грушницкий. Печорин!
Печорин (оборачиваясь). Грушницкий!

Бросаются друг к другу, обнимаются.

Грушницкий. Давно ли здесь?
Печорин. Вчера!
Грушницкий. А я уж неделю!
Печорин. Так рассказывай же!..
Грушницкий (вздохнув). Мы ведем жизнь довольно прозаическую. Пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть. Только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски.

Проходят две дамы: пожилая и молодая.

Грушницкий (Печорину, тихо). Вот княгиня Литовская из Москвы и с нею дочь ее Мери. Они здесь только три дня.
Печорин. Однако ты уж знаешь ее имя?
Грушницкий (смутился). Да, я случайно слышал. Признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?
Печорин (усмехнувшись). Бедная шинель! А кто тот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан?
Грушницкий. О! Это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузо! Да и борода кстати, и прическа а ля мужик.
Печорин. Ты озлоблен против всего рода человеческого.
Грушницкий. И есть за что...
Печорин. О! Право?

Княгиня и Мери идут обратно, с ними господин с тростью.

Грушницкий (картинно опираясь на костыль, громко). Мон шер, я ненавижу людей, чтоб их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом.

Мери оборачивается и окидывает Грушницкого любопытным доброжелательным взглядом.

Печорин. Поздравляю тебя, Грушницкий! Эта княжна Мери прехорошенькая. У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах. А что, у нее зубы белы? Это очень важно! Жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
Грушницкий. Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади!
Печорин(с пафосом, пародируя Грушницкого). Мон шер, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой. (Уходит.)

Грушницкий достает стакан, чтоб набрать воды. В это время снова появляется Литовская и господин с тростью, за ними, поотстав, Мери. Грушницкий, завидев Мери, роняет стакан, пытается поднять, но больная нога мешает ему наклониться. Мери подбегает, поднимает стакан и подает Грушницкому. Тот очень выразительно, с нежностью, смотрит на княжну. Мери старается сохранить чинный вид, но не удерживается от улыбки. В этот момент выходит Печорин и наводит на княжну лорнет.
Мери сердито отворачивается и гордо проходит мимо.

Грушницкий. Это просто ангел! Ты видел?
Печорин. Видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу...
Грушницкий. И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эти минуты, когда душа сияла на лице ее?..
Печорин. Нет.

Грушницкий уходит.

Печорин (переходит к своему креслу). Я лгал. Но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить. Целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу. Это чувство — была за-висть. Я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться. (Садится на софу, берет тетрадь и перо.) «Тринадцатого мая...»
Вернер (входит). К вам можно?
Печорин. Доктор! Сделайте одолжение!
Вернер (садится в кресло, шутливо). О, я скорее сделаю одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника!
Печорин(с улыбкой ). У вас злой язык, доктор. Знаете, ваши соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто вы рисуете карикатуры на своих больных!
Вернер (смеется). Да, да, и больные взбеленились, почти все мне отказали! И мои приятели, то есть все истинно порядочные люди, напрасно стараются восстановить мой упавший кредит.
Печорин (с шутливой иронией). Верно — «приятели»: потому что я к дружбе не способен. Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается. Рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать. Да притом у меня есть лакеи и деньги!
Вернер. Вчера я провел вечер среди многочисленного и шумного круга молодежи...
Печорин (перебивает). Я слышал, молодежь прозвала вас Мефистофелем?.. Не показывайте, будто сердитесь за это прозвание, оно ведь льстит вашему самолюбию!
Вернер (смеется). Так вот... разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление. Толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях. Я молчал, но что до меня касается, то я убежден только в одном...
Печорин. В чем это?
Вернер. В том, что рано или поздно, в одно прекрасное утро я умру.
Печорин (с улыбкой). Я Богаче вас. У меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.

Смотрят друг на друга — потом оба хохочут. Пауза. Печорин растягивается на софе.



Вернер (зевая). На дворе становится жарко...
Печорин (в тон). Да... мухи беспокоят. (Пауза.) Заметьте, любезный доктор, что без дураков было бы на свете очень скучно... Посмотрите, вот нас двое умных людей. Мы знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим. Мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга. Одно слово — для нас целая история: видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим. Остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость. (Закрывает глаза и зевает.)
Вернер (подумав). В вашей галиматье, однако ж, есть идея.
Печорин. Две!
Вернер. Скажите мне одну, я вам скажу другую.
Печорин. Хорошо, начинайте!
Вернер. Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
Печорин. Доктор! Решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг друга.
Вернер. Теперь другая...
Печорин. Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь. Во-первых, потому, что слушать менее утомительно, во-вторых, нельзя проговориться. В-третьих, можно узнать чужую тайну. В-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Литовская обо мне?
Вернер. Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?
Печорин. Совершенно убежден.
Вернер. Почему?
Печорин. Потому что княжна спрашивала о Грушниц- ком.
Вернер. У вас большой дар воображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль...
Печорин. Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении...
Вернер. Разумеется.
Печорин. Завязка есть! Об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
Вернер. Я предчувствую, что бедный Грушницкий будет вашей жертвой...
Печорин. Дальше, доктор!..
Вернер. Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете... я сказал ваше имя... Оно было ей известно. Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания... Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сдела-лись героем романа в новом вкусе. Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Печорин (протягивает Вернеру руку). Достойный Друг!
Вернер. Если хотите, я вас представлю.
Печорин. Помилуйте! Разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную!
Вернер. И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?..
Печорин. Напротив, совсем напротив! Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете! Это меня, впрочем, огорчает, доктор, я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
Вернер. Княгиня любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна, как голубь. Какое мне дело?.. Мать лечится от ревматизма, а дочь Бог знает от чего. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать. Она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины так нелюбезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно. Княгиня очень любит молодых людей, княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками.
Печорин. Продолжайте.
Вернер. Да я, кажется, все сказал... Да! Вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее.
Печорин. Вы никого у них не видели сегодня?
Вернер. Напротив: был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная. Не встретили ль вы ее у колодца? Она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своею выразительностию.
Печорин (бормочет). Родинка!.. Неужели!..
Вернер (торжественно). Она вам знакома!
Печорин. Теперь ваша очередь торжествовать! Только я на вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину. Не говорите ей обо мне ни слова. Если она спросит, отнеситесь обо мне дурно.
Вернер (пожав плечами). Пожалуй! (Уходит.)
Печорин (встает, беспокойно ходит). Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит? И как мы встретимся? И потом, она ли это? Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минув-шей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки. Я глупо создан: ничего не забываю,— ничего! (Садится на софу, берет тетрадь и перо.) «Шестнадцатого мая...»
Вернер (входит; ухмыляясь). Ваши дела ужасно подвинулись! Княжна вас решительно ненавидит!
Печорин (усмехается). Погодите, то ли еще будет!
Вернер. Грушницкий следит за нею, как хищный зверь, и не спускает ее с глаз...
Печорин. Бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине!
Вернер. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
Печорин. Вы знаете, мне уже пересказывали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные.
Вернер. Видите ли, княжне ужасно странно, что вы, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараетесь познакомиться с нею.
Печорин (смеется). Хотите историю? Вчера я ее встретил в магазине, она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет! Я дал сорок рублей лишних и перекупил его. За это я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство! Я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкесскую лошадь, покрытую этим ковром...
Вернер. Я был у них в это время! Эффект был самый драматический! Княжна хочет проповедовать против вас ополчение.
Печорин. О, я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают!

Вернер смеется, пожимает Печорину руку, собираясь уходить. Вбегает Грушницкий.

Вернер. О! Нога у вас вдруг выздоровела! Вы едва хромаете. (Уходит.)
Печорин (участливо). Что с тобою? У тебя такой таинственный вид, никого не узнаешь.
Грушницкий. Ах, вчера я нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказать комплимент княжне! Теперь она отвечает на мой поклон самой милой улыбкою!
Печорин (в сторону). Она, видно, не очень разборчива...
Грушницкий. Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими?
Печорин. Решительно.
Грушницкий. Помилуй! Самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
Печорин. Мой друг, мне и не здешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь?
Грушницкий. Нет еще. Я говорил раза два с княжной, не более. Знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если бы я носил эполеты...
Печорин. Помилуй! Да этак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением... Да солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем.
Грушницкий (самодовольно улыбаясь). Какой вздор!
Печорин. Я уверен, что княжна в тебя уж влюблена.
Грушницкий (смутился). У тебя все шутки! Во-первых, она меня еще так мало знает...
Печорин. Женщины любят только тех, которых не знают.
Грушницкий. Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды. А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
Печорин. Как? Она тебе уже говорила обо мне?
Грушницкий. Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно. Третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? Он был с вами». Мой друг Печорин! Я тебя не поздравляю: ты у нее на дурном замечании. А, право, жаль! Потому что Мери очень мила!
Печорин. Да, она недурна... Только берегись, Грушницкий! Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли. Если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне. Она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой, и чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Она с тобой накокет-ничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой, серой шинелью билось сердце страстное и благородное...

Грушницкий, стукнув кулаком по столу, выбегает. Печорин хохочет.
Потом берет тетрадь и перо, пишет.

Печорин (читает). «Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего. Но я не хочу вынуждать у него признаний. Я хочу, чтобы он сам выбрал меня в свои поверенные, — и тут-то я буду наслаждаться». (Закрыл тетрадь, задумался. ) Женщина с родинкой на щеке... Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? И почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках?.. (Прохаживаясь по сцене, приближается к скамье и замечает сидящую там даму.) Вера!
Вера. Я знала, что вы здесь.
Печорин (садится и берет Веру за руку). Мы давно не видались.
Вера. Давно, и переменились оба во многом!
Печорин. Стало быть, уж ты меня не любишь?
Вера. Я замужем!..
Печорин. Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем...

Вера выдергивает свою руку.

Может быть, ты любишь своего второго мужа? Или он очень ревнив? Что ж! Он молод, хорош, особенно, верно, Богат, и ты боишься...
Вера. Скажи мне — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий... (Склоняет голову Печорину на грудь.)
Печорин (обнимает Веру ). Может быть, ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда...

Пауза. Вера отстраняется.

Печорин (целует Вере руку). Кажется, я видел твоего мужа на бульваре, с княгиней...
Вера. Я решительно не желаю, чтобы ты знакомился с ним! (Помолчав.) Я вышла за него для сына... и уважаю его, как отца. Он дальний родственник княгини Аиговской, мы живем рядом. Я часто бываю у княгини...
Печорин. Даю тебе слово — я познакомлюсь с Литовскими и буду волочиться за княжной, чтобы отвлечь внимание от тебя!
Вера. Я не заставляю тебя клясться в верности... не спрашиваю, любил ли ты других с тех пор, как мы расстались... Я вверяюсь тебе... как прежде...
Печорин. Ия тебя не обману! Ты единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть! Я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, навеки: оба пойдем разными путями до гроба. Но воспоминание о тебе останется неприкосновенным в душе моей!
Вера (с нежностью). Я тебе не верю...
Печорин. Веришь.
Вера. Мне пора. (Уходит.)
Печорин (смотрит вслед Вере). Она его уважает, как отца... и будет обманывать, как мужа... Странная вещь человеческое сердце вообще, и женское в особенности! Что ж, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело... Весело! Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь. Теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими. Даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

Появляются Грушницкий и Мери. Они не замечают Печорина.

Мери (продолжая разговор). И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе?
Грушницкий (с пафосом). Что для меня Россия? Страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами!
Мери (смутилась). Напротив...
Грушницкий. Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы Бог мне каждый год посылал один светлый, женский взгляд, один, подобный тому...

Печорин неожиданно встает со скамьи и подходит. Княжна испуганно вскрикивает.

Мери. Мон дьё!.. (Смутилась, узнав Печорина.)
Печорин (с поклоном). Не бойтесь, сударыня,— я не более опасен, чем ваш кавалер.

Мери, еще больше смешавшись, быстро проходит. Грушницкий, недовольно взглянув на Печорина, уходит вслед за княжной.

Печорин (один). Поговорить бы, излить свои мысли в дружеском разговоре... Но с кем?.. Что делает теперь Вера? Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку...
Грушницкий (возвращается; горячо). А знаешь ли, что ты ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость. Я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить. Она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения.
П е ч о р и н. Она не ошибается. А ты не хочешь ли за нее вступиться?
Грушницкий. Мне жаль, что я не имею еще этого права...
Печорин. О-го! У тебя, видно, есть уже надежды...
Грушницкий (не слушая). Впрочем, для тебя же хуже — теперь тебе трудно познакомиться с ними,— а жаль! Это один из самых приятных домов, какие я только знаю...
Печорин (зевая). Самый приятный дом для меня теперь мой.
Грушницкий. Однако признайся, что ты раскаиваешься?
Печорин. Какой вздор! Если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини.
Грушницкий. Посмотрим...
Печорин. Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной.
Грушницкий. Да, если она захочет говорить с тобой...
Печорин. Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит... (Со скрытой улыбкой.) Знаешь ли что? Я пари держу, что она не знает, что ты юнкер: она думает, что ты разжалованный.
Грушницкий. Может быть! Какое мне дело? Печорин. Нет, я только так это говорю... Прощай! Грушницкий. А я пойду шататься,— я ни за что теперь не засну. Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра... мне нужны нынче сильные ощущения!
Печорин. Желаю тебе проиграться.

Расходятся в разные стороны.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

На сцене вместо скамьи и «колодезя» — банкетка и два-три пуфа. На софе, у столика, Печорин с тетрадкой в руках.

Печорин (читает). «Двадцать первого мая. Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Литовскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде. Их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит? Я подметил два-три нежные взгляда... Надо этому положить конец!» (Кладет тетрадь.) Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку! (Уходит.)

За кулисами звучит вальс. Через сцену проходят пары и группы — дамы, офицеры, штатские. Появляется Печорин. Через сцену быстро проходит Мери.

Печорин (преграждает Мери путь, изысканно кланяется). Пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами, смею пригласить вас на вальс.

Мери молча протягивает Печорину руку, и они вальсируют. На сцену выходят дама и драгунский капитан.

Дама (капитану). Эта княжна Литовская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет! Это презабавно! И чем она гордится? Уж ее надо бы проучить...
Капитан. За этим дело не станет!..

Дама и капитан уходят.

Мери (останавливается). Мерси, мсье... (Садится.)
Печорин (с покорным видом). Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе незнаком, я имел уже несчастие заслужить вашу немилость... что вы меня нашли дерзким. Неужели это правда?
Мери (с иронией). И вам бы хотелось теперь меня утвердить в этом мнении?
Печорин. Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения. И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались...
Мери. Вам это будет довольно трудно.
Печорин. Отчего же?
Мери (насмешливо). Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться.

На сцене появляется группа мужчин, среди них драгунский капитан. Они шепчутся и хихикают.

Печорин (с досадой). Знаете, княжна, никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее. (Кланяется и отходит)

Звучит мазурка. От группы мужчин отделяется господин во фраке и, пошатываясь, направляется прямо к Мери.

Пьяный господин (заложив руки за спину, хрипло). Пермете... Ну, да что тут!.. Просто ангажирую вас на мазурку...
Мери (испуганно). Что вам угодно?
Пьяный господин (подмигнув драгунскому капитану). Что же? Разве вам неугодно? Я таки опять имею честь вас ангажировать пур мазюр... Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего! Гораздо свободнее, могу вас уверить...
Печорин (подходит к пьяному вплотную). Прошу вас удалиться! Княжна давно уж обещалась танцевать мазурку со мною!
Пьяный господин (засмеявшись). Ну, нечего делать!.. В другой раз! (Возвращается к своей компании и с ними уходит.)

Выходит Лиговская, Мери бросается к ней, что-то взволнованно ей рассказывает. Печорин стоит в стороне.

Литовская (подходит к Печорину). Благодарю вас, мсье Печорин! Благодарю! А ведь я знала вашу мать и была дружна с вашими тетушками! Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы. Но, признайтесь, вы этому один виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин. Не правда ли?
Печорин (кланяясь). Весьма польщен, княгиня.

Лиговская уходит. Печорин и Мери садятся на банкетку.

Должен вам признаться, княжна. Я давно за вами наблюдаю — и это доставляет мне удовольствие. Вы очень мило шутите, ваш разговор остер, без притязания на остроту, жив и свободен. Ваши замечания иногда так глубоки...
Мери (принужденно смеется). Вы странный человек!
Печорин. Я не хотел с вами знакомиться, потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно.
Мери. Вы напрасно боялись! Они все прескучные...
Печорин. Все! Неужели все?
Мери (пристально взглянув на Печорина). Все!
Печорин. Даже мой друг Грушницкий?
Мери. А он ваш друг?
Печорин. Да.
Мери. Он, конечно, не входит в разряд скучных...
Печорин (с улыбкой). Но в разряд несчастных!
Мери. Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте.
Печорин. Что ж? Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни!
Мери. А разве он юнкер? А я думала...
Печорин. Что вы думали?
Мери. Ничего!.. (Поднимается.) Кажется, разъезжаются. До свидания...

Печорин кланяется, Мери уходит.

Печорин (идет к своему креслу; читает в тетради). «Двадцать третьего мая. В девятом часу мы с Грушницким пошли к княгине. Проходя мимо окон Веры, я видел ее у окна. Мы кинули друг другу беглый взгляд. Она вскоре после нас вошла в гостиную Аиговских. Княгиня меня ей представила, как своей родственнице...» (Уходит).

За кулисами — возгласы и аплодисменты: Мери уговаривают спеть. Слышно, как она перебирает клавиши фортепиано. На сцену выходят Грушницкий и Печорин.

Грушницкий (пожимает Печорину руку, трагическим шепотом). Благодарю тебя, Печорин! Ты понимаешь меня?..
Печорин. Нет. Во всяком случае, не стоит благодарности...
Грушницкий. Как? А вчера? Ты разве забыл? Мери мне все рассказала...
Печорин. А что? Разве у вас уж нынче все общее? И благодарность?
Грушницкий. Послушай! Пожалуйста, не подшучивай над моей любовью, если хочешь остаться моим приятелем. Видишь: я ее люблю до безумия... и я думаю, я надеюсь, она также меня любит... Женщины! Женщины! Кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает. Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылали страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны...
Печорин. Это, может быть, следствие действия вод.
Грушницкий (презрительно). Ты во всем видишь худую сторону, материалист! (Прислушался. ) Сейчас Мери будет петь! (Убегает.)

Слышно, как Мери начинает петь. Оттуда выходит Вера.

Печорин (тихо). Довольна ли ты моим послушанием, Вера?
Вера (торопливо шепчет). Послушай, я не хочу, чтобы ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине. Тебе это легко: ты можешь все, что за-хочешь. Мы здесь только будем видеться...
Печорин. Только?..
Вера. Ты знаешь, что я твоя раба: я никогда не умела тебе противиться... и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере, я хочу сберечь свою репутацию... Прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомненьями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... И несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе...
Печорин. Вера!..
Вера. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки... А я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его...

Мери заканчивает пение, слышны возгласы одобрения, голос Грушницкого: «Шарман! Очаровательно! Прелестно!» Вера быстро отходит от Печорина — из-за кулис выходят Мери, Грушницкий, Литовская, гости. Лакей вносит поднос с чашками чая, обносит гостей.

Печорин (Мери, небрежно). У вас довольно недурной голос!
Мери (насмешливо приседает). Мне это тем более лестно, что вы меня вовсе не слушали. Но вы, может быть, не любите музыки?
Печорин. Напротив... после обеда особенно.
Мери. Грушницкий прав, говоря, что у вас прозаические вкусы, и я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении.
Печорин. Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое уто-мительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична...
Мери (перебивает, раздраженно). У вас очень мало самолюбия! Отчего вы думаете, что мне веселее с Грушницким?
Печорин. Я жертвую счастию приятеля своим удовольствием!
Мери. И моим... (Отходит к Грушницкому, демонстративно берет его под руку и уходит.)

Сцена пустеет, слуги уносят мебель.



Печорин (переходит к своему креслу; в зал). Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине. За что она меня так любит, право не знаю! Тем более, что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями. Неужели зло так привлекательно? (Читает в тетради.) «Двадцать девятого мая. Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы. Княжне начинает нравиться мой разговор. Решительно, Грушницкий ей надоел!» (Встает, ходит.) Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Из чего же я хлопочу? А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся душой! Я больше не способен безумствовать под влиянием страсти. Честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает. Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права,— не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив. Если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло. Первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого... Но я заметил, что далеко отвлекся от своего предмета.

Входят Вернер и Грушницкий.

Грушницкий (бросается на шею Печорину). Поздравьте меня! Я произведен в офицеры!
Вернер (мрачно). Я вас не поздравляю.
Грушницкий. Отчего?
Вернер. Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет. Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило.
Грушницкий. Толкуйте, толкуйте, доктор! Вы мне не помешаете радоваться. (Печорину.) Он не знает, сколько надежд придали мне эти эполеты. О эполеты, эполеты! Ваши звездочки, путеводительные звездочки!.. Нет! Я теперь совершенно счастлив!
Печорин. Ты идешь с нами гулять к провалу?
Грушницкий. Я? Ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир!
Печорин. Прикажешь ей объявить о твоей радости?
Грушницкий. Нет, пожалуйста, не говори. Я хочу ее удивить. Завтра будет готов мундир, как раз к балу. Наконец, я буду с ней танцевать целый вечер! Вот наговорюсь!
Печорин. Когда же бал?
Грушницкий. Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник!..
Печорин. Пойдем к провалу.
Грушницкий. Ни за что, в этой гадкой шинели...
Печорин. Как, ты ее разлюбил? Скажи мне, однако, как твои дела с княжною? Как ты думаешь, любит ли она тебя?
Грушницкий. Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия... Как можно так скоро? Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет...
Печорин. Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?
Грушницкий. Эх, братец! На все есть манера — многое не говорится, а отгадывается.
Печорин. Это правда. Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова... Берегись, Грушницкий, она тебя надувает.
Грушницкий. Мне жаль тебя, Печорин!.. (Уходит.)

Печорин и Вернер идут на сцену. Навстречу выходят Литовская, Мери и Вера. Мужчины раскланиваются. Все не спеша прогуливаются вокруг сцены, двумя группами: Вернер идет с Литовской и Верой, Печорин подает руку Мери. Вернер развлекает своих дам разговором, но их не слышно. Сначала не слышно и Печорина, который что-то рассказывает Мери. Она громко смеется. Потом становится серьезной.

Мери. Вы опасный человек! Я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок. Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается говорить обо мне дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня — я думаю, это вам не будет очень трудно.
Печорин. Разве я похож на убийцу?
Мери. Вы хуже...
Печорин (помолчав). Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было. Но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвинили в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло — никто меня не жалел, все оскорбляли: я стал злопамятен. Я был угрюм — другие веселы и болтливы. Я чувствовал себя выше их — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, я ее отрезал и бросил,— тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины. Но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Если моя выходка вам покажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.

Мери взволнованно смотрит на Печорина.

Печорин (подводит Мери к самой авансцене). Вот и провал! Вас не пугает крутизна обрыва, у которого мы стоим?
Мери (твердо). Нет.
Печорин. Я видел не раз, как другие барышни пищали и закрывали глаза.

Мери молчит.

Любили ли вы?
Мери (молча качает головой. Высвобождая свою руку). Не правда ли, я была очень любезна сегодня?
Печорин. Завтра бал. Я вас прошу оставить мазурку за мной.
Мери. Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз!
Печорин. Вы будете завтра приятно удивлены.
Мери. Чем?
Печорин. Это секрет, на бале вы сами догадаетесь.

Мери уходит вслед за уходящими Литовской и Вернером.

Вера задерживается с Печориным.
Вера. Я отгадываю, к чему все это клонится. Лучше скажи мне просто теперь, что ты ее любишь.
Печорин (пожав плечами). Но если я ее не люблю?
Вера. То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение? О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск: послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом. Мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине: внизу княгиня Литовская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят... Приедешь?
Печорин. Нынче же пошлю занять эту квартиру!

Вера уходит.

Печорин (проходит к своему креслу; берет тетрадь, читает). «Пятого июня...»

Входит Грушницкий, в мундире, с лорнетом на цепочке. Бросает фуражку на столик, прихорашивается перед зеркалом, любуется собой, поправляет прическу.



Грушницкий (деланно небрежно). Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной?
Печорин. Где нам, дуракам, чай пить!
Грушницкий. Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир? Как под мышками режет!.. Нет ли у тебя духов?
Печорин. Помилуй, чего тебе еще? От тебя и так уж несет розовой помадой...
Грушницкий. Ничего. Дай-ка сюда. (Берет флакон.) Ты будешь танцевать?
Печорин. Не думаю.
Грушницкий. Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку,— а я не знаю почти ни одной фигуры.
Печорин. А ты звал ее на мазурку?
Грушницкий. Нет еще.
Печорин. Смотри, чтоб тебя не предупредили.
Грушницкий. В самом деле? Прощай... пойду дожидаться ее у подъезда. (Поспешно уходит.)
Печорин (в зал). Неужели мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С тех пор, как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта, невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.. (Уходит.)

Слуги ставят на сцене банкетку и пуфы. Звучит музыка. Прохаживаются дамы и офицеры. Появляются Мери и Грушницкий. Немного погодя выходит Печорин, издали наблюдает за ними.

Грушницкий (с жаром). Вы меня мучите, княжна! Вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видал.
Мери (рассеянно). Вы также переменились...
Грушницкий. Я? Я переменился? О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ!
Мери. Перестаньте...
Грушницкий. Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?
Мери (с улыбкой). Потому что я не люблю повторений.
Грушницкий. О, я горько ошибся! Я думал, безумный, что, по крайней мере, эти эполеты дадут мне право надеяться... Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я был обязан вашим вниманием...
Мери. В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу...

Печорин подходит и кланяется княжне.

Мери (оживленно). Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идет к мсье Грушницкому?
Печорин. Я с вами не согласен — в мундире он еще моложавее.

Грушницкий в бешенстве уходит.

А признайтесь, что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен... в серой шинели?

Заиграли вальс. Появляются Грушницкий с офицером, о чем-то шепчутся. Офицер подходит к Мери, очень галантно приглашает ее на вальс. В танце они удаляются за кулисы.

Грушницкий (подходит к Печорину). Я этого не ожидал от тебя!
Печорин. Чего?
Грушницкий. Ты с нею танцуешь мазурку? Она мне призналась.
Печорин. Ну, так что ж? А разве это секрет?
Грушницкий. Разумеется... Я должен был этого ожидать от девчонки... от кокетки... Уж я отомщу!
Печорин. Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?
Грушницкий. Зачем же подавать надежды?
Печорин. Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто ж надеется?
Грушницкий. Ты выиграл пари — только не совсем. (Уходит.)

Звучит мазурка. Печорин уходит за кулисы и тут же возвращается с Мери, в танце.

Мери. Я дурно буду спать эту ночь.
Печорин. Этому виноват Грушницкий.
Мери (пылко). О нет!

Печорин, остановив танец, касается губами щеки Мери. Она, вспыхнув, отходит, садится, закрывает лицо руками.

Печорин. Вы на меня сердитесь? Что с вами? (Берет ее руку.)
Мери. Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня!

Печорин делает несколько шагов к выходу, Мери резко поднимается.

Печорин (возвращается). Простите меня, княжна! Я поступил как безумец. Этого в другой раз не случится: я приму свои меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте. (Делает движение, чтоб уйти.)
Мери (удерживает Печорина, взяв за руку). Что вы со мною делаете?.. Боже мой!.. (Отстраняется.) Или вы меня презираете, или очень любите! Может быть, вы хотите по-смеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить... Это было бы так подло, так низко, что одно предположение...
О нет! Не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его простить, потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос! Вы молчите? Вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю.

Печорин молчит.

Хотите ли этого?
Печорин (пожав плечами). Зачем?

Мери быстро уходит. Слуги начинают уносить мебель.

Печорин (в зал). Я возвратился в залу очень доволен собою. За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. Очень рад: я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда на страже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и много мудрое здание из хитростей и замыслов,— вот что я называю жизнью. (Садится в кресло, читает в тетради.) «Шестого июня. Нынче поутру Вера уехала с мужем в Кисловодск... Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла — больна. Вечером на бульваре ее не было. Возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Яне видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!

Входит Вернер, садится. Оба молчат, глядя друг на друга.

Вернер. Правда ли, что вы женитесь на княжне Литовской?
Печорин (не сразу). А что?
Вернер. Весь город говорит. Все мои больные заняты этой важной новостью, а уж эти больные такой народ: все знают!
Печорин (сквозь зубы). Это штуки Грушницкого... Чтоб вам доказать, доктор, ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск.
Вернер. И княжна тоже?
Печорин. Нет, она остается еще на неделю здесь.
Вернер. Так вы не женитесь?
Печорин. Доктор, доктор! Посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное?
Вернер. Я этого не говорю. Но вы знаете, есть случаи... в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев. Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее. Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей уча-сти и уезжавших отсюда прямо под венец. Даже, поверите ли, меня хотели женить! (Помолчав.) Итак, я вас предупредил! (Поднимается.)
Печорин. Из ваших слов, доктор, я заметил, что про меня и про княжну распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!

Вернер уходит.

Печорин (читает в тетради). «Десятого июня. Вот уже три дня, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Отсюда видна зеленая лощина — по ней вьется пыльная дорога. Уж много карет проехало по этой дороге,— а той все нет... Одиннадцатого июня. Наконец, они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты: у меня сердце вздрогнуло... Что же это такое? Неужто я влюблен?.. Я так глупо создан, что это можно от меня ожидать... Я у них обедал. Княгиня на меня смотрит очень нежно и не отходит от дочери... плохо! Зато Вера ревнует меня к княжне: добился же я этого благополучия! Чего женщина не сделает, чтоб огорчить соперницу?.. Грушницкий со своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти не кланяется. Ре-шительно — несчастия развивают в нем воинственный дух». (Кладет тетрадь и уходит.)

На сцену шумно вваливается компания офицеров, навеселе. Среди них Грушницкий и драгунский капитан.

Капитан (перекрывая говор и смех). Господа! Господа! Это ни на что не похоже! Печорина надо проучить. Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Офицер. И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус,— да, трус!

Выходит Печорин, видит компанию и, не замеченный ими, прячется в глубине сцены.



Грушницкий. Я думаю то же. Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело. Да не хотел и связываться.
2 офицер. Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну!
Грушницкий. Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах.
Капитан. Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий! А Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! Господа! Никто здесь его не защищает? Никто? Тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это вас позабавит...
Возгласы. Хотим! Только как?
Капитан. А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит: ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль... Погодите, вот в этом-то и штука! Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее,— я за это берусь. Я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит,— на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
Возгласы. Славно придумано! Согласны! Почему же нет!
Капитан. А ты, Грушницкий?

Все затихли. Пауза.

Грушницкий (важно). Хорошо, я согласен.

Возгласы восторга. Все шумно уходят. Из укрытия появляется Печорин.

Печорин (вслед ушедшим). Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею... За что они все меня ненавидят? За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых; один вид уже порождает недоброжелательство? Берегитесь, господин Грушницкий! Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей! (Замолкает, сжимает, ладонями виски.)

Появляется Мери, нерешительно подходит к Печорину. Тот кланяется.

Мери. Вы больны?
Печорин. Я не спал всю ночь.
Мери. И я также... (Пауза.) Я вас обвиняла... может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все...
Печорин. Все ли?
Мери. Все... Только говорите правду... Только скорее... Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение. Может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных... это ничего... Когда они узнают... я их упрошу. Или ваше собственное положение... но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю. О, отвечайте скорее, сжальтесь... Вы меня презираете, не правда ли? (Берет его за руку.)
Печорин (освобождает руку). Я вам скажу всю истину. Не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков. Я вас не люблю.
Мери (едва слышно). Оставьте меня... (Уходит.)
Печорин (в зал). Я иногда себя презираю... не оттого ли я презираю и других? Я стал не способен к благородным порывам, я боюсь показаться смешным самому себе. Как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться,— прости любовь! Мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой. Двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? Что мне в ней? Куда я себя готовлю? Чего я жду от будущего? Право, ровно ничего! (Садится в кресло, читает в тетради.) «Пятнадцатого июня. Нынче после обеда я шел мимо окон Веры — она сидела на балконе одна. К ногам моим упала записка». (Достает из кармана записку, читает.) «Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице. Муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Я жду тебя, приходи непременно!» А-га! Наконец-таки вышло по-моему!.. (У ходит.)

На сцене темно. Часы бьют девять. Появляется Печорин, оглядывается. Делает вид, что прогуливается. Через сцену прошмыгнула чья-то тень. Выждав несколько секунд, Печорин подходит к кулисам — оттуда выходит Вера, закутанная в шаль, хватает Печорина за руку.

Вера (шепотом). Никто тебя не видал?
Печорин (так же). Никто!
Вера. Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась... но ты из меня делаешь все, что хочешь. Лучше признайся мне... я с покорностью перенесу твою измену... я хочу единственно твоего счастия... Печорин. Вера! Клянусь тебе!..
Вера. Так ты не женишься на Мери? Не любишь ее? А она думает... знаешь ли, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!.. (Уводит Печорина в дом.)

Крадучись, проходят две фигуры, закутанные в шинели. Смотрят, куда ушел Печорин. Прячутся. Некоторое время на сцене пусто. Часы бьют два. Выходит Печорин. Посмотрев по сторонам, быстро идет через сцену. Его нагоняют фигуры в шинелях — это Грушницкий и драгунский капитан.

Капитан (хватает Печорина за плечо). Ага! Попался! Будешь у меня к княжнам ходить ночью!
Грушницкий (измененным голосом). Держи его крепче!

Печорин ударом валит с ног капитана и убегает.

Капитан. Воры! Караул!

Грушницкий стреляет из ружья. Оба убегают за Печориным. За кулисами стрельба и крики. В свой угол пробирается Печорин, бросается на софу. Сразу же — сильный стук в двери.

Голос капитана. Печорин! Вы спите? Здесь вы?
Печорин. Сплю.
Голос капитана. Вставайте! Воры! Черкесы!
Печорин. У меня насморк, боюсь простудиться.

Слышны удаляющиеся голоса, отдаленные выстрелы.

Ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду... (Садится, открывает тетрадь.) «Шестнадцатого июня. Тревога ночью сделалась ужасная. Нынче поутру только и было толков, что о ночном нападении черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, я пошел в ресторацию завтракать. Я уселся возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось несколько человек молодежи, в числе которой был и Грушницкий. Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь». (Уходит.)

Два официанта выносят столик. За ним рассаживаются несколько офицеров, среди них Грушницкий и драгунский капитан. На столе бутылки, бокалы.

1 офицер (продолжает разговор). А я твердо убежден, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте!

Грушницкий и капитан хохочут.

2 офицер. Да неужели в самом деле это были черкесы? Видел ли их кто-нибудь?
Грушницкий. Я вам расскажу всю истину! Только, пожалуйста, не выдавайте меня. Вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Литовским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца,— взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтоб попугать. До двух часов ждали в саду. Наконец — видим мы: сходит кто-то с балкона... Какова княжна? А? Ну, уж признаюсь, московские барышни! После этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты. Тут я по нем выстрелил. Вы не верите? Даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда! И в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина.
Офицеры. Скажи! Скажи! Кто ж он?

В этот момент у кулис появляется Печорин. Грушницкий не видит его.

Грушницкий. Печорин.
Печорин (подходит; медленно и внятно). Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.

Грушницкий вскочил.

Прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов — вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтоб равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.

Грушницкий молча, опустив глаза, стоит перед Печориным. В нем происходит внутренняя борьба. Драгунский капитан подталкивает его локтем.



Грушницкий (словно очнувшись). Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить. Я не боюсь ваших угроз и готов на все.
Печорин. Последнее вы уж доказали. (Берет под руку капитана и отводит в сторону.)
Капитан. Что вам угодно?
Печорин (с изысканной вежливостью). Вы приятель Грушницкого — и, вероятно, будете его секундантом?
Капитан. Вы отгадали. Я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью.
Печорин. А! Так это вас ударил я так неловко по голове?.. Я буду иметь честь прислать к вам нынче моего секунданта.

Сцена пустеет, официанты уносят мебель.

Печорин (берет тетрадь, листает.) Господа намеревались подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходит из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки!..

Входит Вернер, он взволнован. Бросается в кресло, отирает платком лицо.

Вы настояли на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее? Я готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем мире.
Вернер. Да, да, я выполнил ваши наставления. Но против вас точно есть заговор. Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум и спор. «Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий.— Он меня оскорбил публично. Тогда было совсем другое...» — «Какое тебе дело? — отвечал капитан,— я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?..» В эту минуту я вошел. Они вдруг замолчали. Вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство... Только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались?
Печорин. Ни за что на свете, доктор! Будьте спокойны — я им не поддамся.
Вернер. Что же вы хотите делать?
Печорин. Это моя тайна.
Вернер. Смотрите не попадитесь — ведь на шести шагах!
Печорин. Доктор, я вас жду завтра в четыре часа, лошади будут готовы. Прощайте.

Вернер, пожав плечами, уходит.

Печорин (садится за столик, зажигает свечу — стемнело. Пишет в тетради, затем кладет перо). Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся! Мы бросим жребий... и тогда... тогда... что, если его счастье перетянет? Если моя звезда, наконец, мне изменит? Что ж? Умереть так умереть! Потеря для мира небольшая, да и мне самому порядочно уж скучно.

Пауза.

Зачем я жил? Для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные. Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных. Из горнила их я вышел тверд и холоден как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни. Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удоволь-ствия. И, может быть, я завтра умру! И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом де-ле. Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? А все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно! (Задувает свечу.) Рассвело... (Кричит за кулисы.) Седлать лошадей! (Уходит.)

За кулисами — топот копыт. Входят Печорин и Вернер, осматриваются. Вернер зябко поеживается.

Печорин. Отчего вы так печальны, доктор? Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня желчная горячка: я могу выздороветь, могу и умереть, то и другое в порядке вещей. Старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной,— и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени...
Вернер (смеется, начинает осматривать площадку. Подходит к самым кулисам и склоняется, как бы заглядывая в пропасть. Потом с опаской пятится и бормочет). Темно и холодно, как в гробе... (Печорину.) Написали ли вы свое завещание?
Печорин. Нет.
Вернер. А если будете убиты?
Печорин. Наследники отыщутся сами.
Вернер. Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее прости?

Печорин отрицательно качает головой.

Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на память?
Печорин. Хотите ли, доктор, чтоб я раскрыл вам мою душу? Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о возможной и близкой смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого. Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, взведут на мой счет Бог знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему,— Бог с ними! Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его. Первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй... второй?

Слышится лошадиный топот.

Посмотрите, доктор: это, кажется, наши противники?

На сцену выходят Грушницкий и капитан.

Вернер. Мне кажется, что, показав оба готовность драться, и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.
Печорин. Я готов.

Капитан подмигивает Грушницкому.

Грушницкий (пряча глаза от Печорина). Объясните ваши условия, и все, что я смогу для вас сделать, то будьте уверены...
Печорин. Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения...
Грушницкий. Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?
Печорин. Что ж я вам мог предложить, кроме этого?
Грушницкий. Мы будем стреляться.
Печорин (пожав плечами). Пожалуй.. Только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
Грушницкий. Я желаю, чтобы это были вы.
Печорин. А я так уверен в противном.

Грушницкий смутился и деланно захохотал. Капитан отводит Грушницкого в сторону, они шепчутся.

Вернер. Послушайте, вы, верно, забыли про их заговор?
Печорин. Я приехал довольно в миролюбивом расположении духа, но все это начинает меня бесить.
Вернер. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае... Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют... Что за охота! Подстрелят вас, как птицу.
Печорин. Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. (Громко.) Господа, это становится скучно! Драться так драться. Вы имели время вчера наговориться...
Капитан. Мы готовы. Становитесь, господа! Доктор, извольте отмерить шесть шагов.
Печорин. Позвольте! Еще одно условие. Так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?
Капитан. Совершенно согласны.
Печорин. Итак, вот что я придумал. (Подходит к кулисам.) Вот здесь отвесная скала, отсюда до низа будет сажен тридцать, если не больше. Внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю, вот здесь,— таким образом даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги. Пулю доктор вынет, и тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.
Капитан (выразительно смотрит на Грушницкого). Пожалуй!

Грушницкий нерешительно кивает в знак согласия, затем шепчет что-то капитану с большим жаром.

Капитан (громко). Ты дурак! Ничего не понимаешь!
Вернер (Печорину). Я вам удивляюсь. Дайте пощупать пульс!.. О-го! Лихорадочный! Но на лице ничего не заметно... Только глаза у вас блестят ярче обыкновенного...
Печорин. Не волнуйтесь, доктор. Я уверен, что он выстрелит на воздух!
Капитан. Начнемте, господа! (Отмеряет вместе с Вернером шесть шагов от края площадки.)

Грушницкий стоит, мрачно глядя в землю.

Печорин (в зал). Я решился предоставить все выгоды Грушницкому. Я хотел испытать его. В душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему. Но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать. Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?
Капитан. Бросьте жребий, доктор!

Вернер вынимает из кармана монету.

Грушницкий. Решетка!
Печорин. Орел!

Вернер подбрасывает монету. Все бросаются смотреть.

Печорин (Грушницкому). Вы счастливы, вам стрелять первому! Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово. (Пристально смотрит на Грушницкого.)
Вернер (отводит Печорина в сторону). Пора! Если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает... Если вы ничего не скажете, то я сам...
Печорин. Ни за что на свете! Вы все испортите. Вы мне дали слово не мешать. Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит.
Вернер. О! Это другое!.. Только на меня на том свете не жалуйтесь!..

Печорин проходит к кулисе, став на «краю пропасти», чуть наклонившись вперед. Капитан подает один пистолет Грушницкому, шепнув ему что-то с улыбкой. Грушницкий становится против Печорина. Капитан делает знак — Грушницкий медленно поднимает пистолет, целясь Печорину в лоб — Печорин, сжав плотно губы, смотрит прямо в глаза Грушницкому.

Грушницкий (опускает пистолет). Не могу...
Капитан. Трус!

Грушницкий быстро поднимает пистолет и стреляет, почти не целясь.

Печорин (хватается рукой за колено и, прихрамывая, поспешно отходит со своего места). Пустяки, доктор, пуля лишь оцарапала колено. (Пристально глядя на Грушницкого.) Но будь рана немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
Капитан. Ну брат, Грушницкий, жаль, что промахнулся! Теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде; мы уж не увидимся! Не бойся — все вздор на свете! Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!

Грушницкий, удерживая улыбку, обнимается с капитаном и проходит на место, где перед тем стоял Печорин.

Печорин. Я вам советую перед смертью помолиться Богу.
Грушницкий. Не заботьтесь о моей душе больше, чем о своей собственной. Об одном вас прошу: стреляйте скорее.
Печорин. И вы не отказываетесь от своей клеветы? Не просите у меня прощения? (Подчеркнуто.) Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
Капитан. Господин Печорин! Вы здесь не для того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить! Кончимте скорее! Неравно кто-нибудь проедет по ущелью — и нас увидят.
Печорин. Хорошо. Доктор, подойдите ко мне! (Громко и внятно, как произносят смертный приговор.) Эти господа, вероятно, второпях забыли положить пулю в мой пис-толет: прошу вас зарядить его снова,— и хорошенько!
Капитан (пытается вырвать пистолет). Не может быть! Не может быть! Я зарядил оба пистолета! Разве что из вашего пуля выкатилась... Это не моя вина! А вы не имеете права переряжать... никакого права... это совершенно против правил! Я не позволю!
Печорин. Хорошо! Если так, то мы с вами будем стреляться на тех же условиях!
Грушницкий (опустив голову). Оставь их! Ведь ты сам знаешь, что они правы.

Капитан делает Грушницкому разные знаки — тот отвернулся и не смотрит. Вернер заряжает пистолет и подает Печорину.

Капитан. Дурак же ты, братец! Пошлый дурак! Уж положился на меня, так слушайся во всем. Поделом же тебе! Околевай себе, как муха... А все-таки это совершенно противу правил...
Печорин. Грушницкий! Еще есть время! Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено. Вспомни — мы были когда-то друзьями...
Грушницкий. Стреляйте! Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места...

Печорин стреляет — Грушницкий падает навзничь (кулиса его скрывает).
Пауза.

Печорин (Вернеру). Финита ля комедия!
Вернер, не отвечая, быстро уходит. За ним — капитан.

Печорин (подходит к кулисе и, наклоняясь, заглядывает в «пропасть»—отворачивается, закрыв глаза. Потом медленно идет к своему креслу, садится и долго сидит, прикрыв глаза рукой. Очнувшись, замечает на столике письмо.) От Веры!.. Что могла она мне писать?.. (Нерешительно разворачивает письмо, читает.) «Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда более не увидимся...» (Бегло просматривает до конца.) «Я слышала, как он велел закладывать карету... Прощай, прощай... Я погибла — но что за нужда?..» (Вскакивает, с письмом в руках; в зал.) Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса и пустился во весь дух, по дороге в Пятигорск...

В глубине сцены в луче света появляется Вера. Строки письма, которые она произносит, Печорин слышит как бы внутренним слухом.

Вера. Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно тебя любит...
Печорин(в зал ). Я беспощадно погонял своего измученного коня, который, храпя и весь в пене, мчал меня по каменистой дороге...
Вера. Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала...
Печорин. Мысль не застать ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце...
Вера. Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою. Прошло с тех пор много времени: я проникла во все тайны души твоей... и убедилась, что то была жертва напрасная...
Печорин. Одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ее руку...
Вера. Мы расстаемся навеки. Однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды...
Печорин. Я молился, проклинал, плакал, смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!..
Вера. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтобы ты был лучше их, о нет! Но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное...
Печорин. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья!..
Вера. В твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая. Никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым...
Печорин. Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей...
Вера. Ни в ком зло не бывает так привлекательно...
Печорин. И между тем я все скакал, погоняя беспощадно...
Вера. Ничей взор не обещает столько блаженства...
Печорин. Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут. Но вдруг на крутом повороте он грянулся о землю...
Вера. Никто не умеет лучше пользоваться своим преимуществом и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном...
Печорин. Я остался в степи один, потеряв последнюю надежду. Я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал...
Вера. Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда. Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким. Я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной. Мне казалось, что я сойду с ума...
Печорин. Я думал, грудь моя разорвется, вся моя твердость, все мое хладнокровие исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся...
Вера. Но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!..
Печорин. Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горящую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно...
Вера. Мой муж долго ходил по комнате, я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала... верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что псд конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел...
Печорин. Чего мне еще надобно? Ее видеть? Зачем? Не все ли кончено между нами?..
Вера. Карета почти готова... Прощай, прощай... Я погибла — но что за нужда? Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить,— не говорю уж любить,— нет, только помнить...
Печорин. Один горький, прощальный поцелуй не оБогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Вера. Прощай, идут, я должна спрятать письмо. Не правда ли, ты не любишь Мери? Ты не женишься на ней? Послушай, ты должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете... (Исчезает.)
Печорин. Все к лучшему! (Бросает письмо на столик, ложится на софу.)

Входит Вернер. Он мрачный, избегает взгляда Печорина.

Откуда вы, доктор?
Вернер (не садится). От княгини Лиговской, дочь ее больна — расслабление нервов... Да не в этом дело, а вот что: все уверены, что причиною смерти Грушницкого несчастный случай: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Но начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся: вас ушлют куда-нибудь. (Быстро уходит.)
Печорин (в зал). Вот люди! Все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные! (Уходит.)

Слуги выносят кресло и стул. Появляется Печорин. Навстречу ему выходит княгиня Литовская.

Печорин (кланяется). Я получил приказание от высшего начальства отправиться в крепость Эн и зашел к вам проститься.
Лиговская. Имеете ли вы мне сказать что-нибудь особенно важное?
Печорин (пожав плечами). Я желаю вам быть счастливой...
Литовская. А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

Печорин садится. Пауза.

Послушайте, мсье Печорин,— я думаю, что вы благородный человек.

Печорин кланяется.

Я даже в этом уверена, хотя ваше поведение несколько сомнительно. Но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за нее,— следственно, рисковали жизнью. Она мне все сказала... я думаю, все: вы изъяснились ей в любви... она вам призналась в своей. (Вздыхает.) Но она больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает. Она не признается, но я уверена, что вы этому причиной... Послушайте: вы, может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного Богатства,— разуверьтесь: я хочу только счастья дочери. Вас любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие мужа. Я Богата, она у меня одна... Говорите, что вас удерживает? Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь. Вспомните, у меня одна дочь... одна... (Плачет.)
Печорин. Княгиня, мне невозможно отвечать вам. Позвольте мне поговорить с вашей дочерью наедине...
Княгиня. Никогда! (Поднимается.)
Печорин (тоже встает). Как хотите.

Лиговская, подумав, делает Печорину знак рукой и уходит. Входит Мери. Дойдя до середины сцены, пошатнувшись, останавливается.
Печорин подает ей руку и провожает к креслу. Пауза.

Печорин. Княжна, вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня. Следственно, вы меня любить не можете...
Мери (прикрывает глаза рукой; едва слышно). Боже мой!..
Печорин (принужденно улыбаясь). Итак, вы сами видите, что я не могу на вас жениться. Если б вы даже теперь этого хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо. Я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь. Вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок... Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?..
Мери. Я вас ненавижу!..
Печорин. Благодарю вас...

Мери уходит.

Печорин (в зал). И теперь я часто, пробегая мыс- лию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце. Он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани... (Уходит.)
Автор (появляется, с томиком стихов Лермонтова в руках, перед закрывающимся занавесом). Я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике тайны человека, которого я никогда не знал. Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки... Одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно, себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания тем поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем. (Уходит.)

Занавес открывается. На сцене — Печорин, пишет в журнале. Бросает перо, откидывается на спинку кресла. Когда Печорин начинает говорить, два денщика выносят на сцену столик, вокруг него усаживается группа офицеров, идет картежная игра.
Печорин (в зал). Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге. Офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты. Однажды мы засиделись у майора очень долго. Разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находила и между нами, христианами, многих поклонников. Каждый рассказывал разные необыкновенные случаи «про» и «контра»... (Присоединяется к офицерам у стола.)
Майор. Все это, господа, ничего не доказывает! Ведь никто из нас не был свидетелем тех странных случаев, которыми вы подтверждаете свои мнения?
1 офицер. Конечно, никто...
2 офицер. Но мы слышали от верных людей.
3 офицер. Все это вздор! Где эти верные люди, видевшие список, на котором назначен час нашей смерти? И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? Почему мы должны давать отчет в наших поступках?
Вулич. Господа! К чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута... Кому угодно?
Голоса. Не мне! И не мне! Вот чудак! Придет же в голову!
Печорин. Предлагаю пари.
Вулич. Какое?
Печорин. Утверждаю, что нет предопределения! Здесь двадцать червонцев — все, что у меня в кармане.
Вулич. Держу. Майор, вы будете судьею. Вот пятнадцать червонцев: остальные пять вы мне должны, и сделаете мне дружбу прибавить их к этим.
Майор. Хорошо. Только не понимаю, право, в чем дело и как вы решите спор?

Вулич берет наугад один из пистолетов майора. Взводит курок.

1 офицер. Что ты хочешь делать?
2 офицер. Послушай, Вулич, это сумасшествие!
Вулич. Господа! Кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?

Все притихли.

Печорин (смотрит Вуличу в глаза). Вы нынче умрете!
Вулич (спокойно). Может быть, да, может быть, нет. (Майору.) Заряжен ли этот пистолет?
Майор (в замешательстве). Не помню хорошенько...
3 офицер. Да полно, Вулич! Уж верно заряжен! Что за охота шутить!..
1 офицер. Глупая шутка!
2 офицер. Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен!
Печорин (Вуличу). Послушайте! Или застрелитесь, или положите пистолет на прежнее место, и пойдемте спать.
Голоса. Разумеется! Пойдемте спать!
Вулич (приставив дуло пистолета ко лбу). Господа, я вас прошу не трогаться с места! Господин Печорин, возьмите карту и бросьте ее вверх!

Печорин подбрасывает карту — когда она, падая, коснулась стола, Вулич спускает курок: осечка.

Голоса. Слава Богу!.. Не заряжен!..
Вулич. Посмотрим, однако ж... (Стреляет в фуражку, висящую на стуле.)

1 офицер бросается к фуражке — и показывает всем дыру в ней от пули. Все молчат, не в силах сказать слово. Вулич спокойно сгребает со стола червонцы.

Печорин (Вуличу). Вы счастливы в игре!
Вулич. В первый раз отроду. Это лучше банка и штосса!
Печорин. Зато немножко опаснее.
Вулич. А что? Вы начали верить предопределению? Печорин. Верю. Только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть...
Вулич. Однако ж довольно! Пари наше кончилось, и теперь ваши замечания, мне кажется, неуместны... (Уходит.)

Офицеры уходят. Денщики уносят мебель.

Печорин (возвращается к своему креслу). Он взял шапку и ушел. Это показалось мне странным — и недаром... Дома я засветил свечу и бросился на постель. Только сон на этот раз заставил себя ждать более обыкновенного. (Ложится на софу.) Не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению, или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно. Уж восток начинал бледнеть, когда я заснул... (Поворачивается на бок и, натянув на себя плед, засыпает.)
Через некоторое время за сценой слышен тревожный стук в двери. Печорин вскакивает, сонный.
Печорин. Что такое?

Вбегает офицер.

Офицер. Вставай, одевайся! Вулич убит!

Пауза.

Он один шел по темной улице. На него наскочил пьяный казак, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца!..
Печорин (тихо). Я предсказал невольно бедному его судьбу!..
Офицер. Пойдем скорее! Убийца заперся в пустой хате! (Убегает.)
Печорин (выбегает на авансцену, продолжает рассказ). Суматоха была страшная. Я подошел к окну и заглянул в щель ставня: бледный, убийца лежал на полу, держа в правой руке пистолет, окровавленная шашка лежала возле него. В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу. Поставив у дверей трех казаков, я обошел хату и приблизился к роковому окну: сердце мое сильно билось. Приложив глаз к щели, я следил за движениями казака,— и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет. Но дым, . наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле него. Я схватил его за руки, казаки ворвались, и не прошло трех минут, как преступник был уже связан и отведен под конвоем. Народ разошелся, офицеры меня поздравляли — и точно, было с чем. После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем, или нет? И как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка! Что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь! (Уходит.)

Занавес закрывается.

Автор (перед занавесом). Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина. Мой ответ — заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» — скажут они. Не знаю... (Постояв еще секунду, уходит.)


 

ЛИТЕРАТУРА НА СЦЕНЕ
В. КЛИМОВСКИЙ

Мы хотим поставить спектакль — «Герой нашего времени». Но роман невозможно поставить на сцене в том виде, в каком он написан автором. Работа начинается с перевода литературного произведения в драматургическую форму, то есть с инсценировки.
Если мы внимательно прочитаем роман «Герой нашего времени», то увидим, насколько это литературное произведение по структуре своей театрально. Повествование то и дело перебивается яркими эпизодами — назовем их условно сценами. Эпизоды эти почти лишены описаний, в основе их лежит диалог — диалог лаконичный, насыщенный, ост-рый и динамичный, с глубокими подтекстами, истинно театральный. В сценах автор будто уходит в тень и предоставляет свободу действия персонажам — это главный закон драмы.
Некоторая условность основного композиционного приема в романе также близка условной природе театра: рассказ-повествование — начинает Автор, затем появляется второй рассказчик — персонаж (Максим Максимыч), и, наконец, рассказ переходит к главному герою — Печорину. И у всех троих сохраняется сочетание литературного описания с яркими действенными сценами.
Далее, время в романе предстает перед нами очень сжатым: на немногих страницах проходят дни, недели, месяцы. И вместе с тем — что характерно для драмы — время как бы останавливается, писатель внимательно и подробно рассматривает важные для раскрытия характера детали.
Монологи, которые Лермонтов довольно часто использует как прием для самовыражения героя, сродни тем монологам, которые мы встречаем в пьесах. В журнальных записях Печорин остается один на один с собой — это внутренние монологи. Они важны и необходимы для понимания характера Печорина, для анализа его психологии.
Инсценировка сохраняет художественную структуру произведения, особенности его композиции. Следуя за романом, инсценировка образует связную драматургическую цепь: встреча Автора с Максимом Максимычем, который рассказывает ему о Печорине, потом встреча Автора с самим Печориным и, наконец, оживающие записи Печорина о себе. (В инсценировку не вошла глава «Тамань» — наиболее «литературная» и наименее «театральная» по стилю и построению.) Но почему бы нам просто не показать Печорина, выстроив последовательно все сцены и сократив рассказ? Дело в том, что усложненность композиции — не формальная прихоть автора романа. И не из буквализма стремились мы сохранить в инсценировке авторскую композицию. В лермонтовском сложном приеме — особенность авторского раскрытия характера главного героя.
Особенность структуры образа Печорина в том, что он раскрывается перед нами постепенно, с каждой главой все больше приближаясь к нам. Сначала мы узнаем о Печо-рине, можно сказать, «из вторых рук»: Автор рассказывает нам о том, что Максим Максимыч рассказывает о Печорине ему. Затем идет рассказ Автора о его личной встрече с Печориным. И наконец, Автор раскрывает перед нами «журнал» — личный дневник Печорина, в котором тот предстает в собственных записях. (В коротком комментарии Автор подчеркивает искренность печоринской исповеди.)
Сопоставляя первые две главы («Бэла» и «Максим Максимыч»), мы легко обнаружим, что Печорин, о котором рассказал Автору Максим Максимыч, в чем-то не похож на того Печорина, которого Автор увидел воочию.
Элемент субъективности присутствует в каждом рассказе — и у Максима Максимыча, и у Автора, и в рассказе Печорина, при всей его откровенности. Нам придется учитывать это в сценической работе над образом Печорина. Это не означает, что нужно выискивать в обрисовках характера Печорина, данных Максимом Максимычем, Автором и самим Печориным, какие-то «вопиющие противоречия» — их попросту не существует. Но мы должны учитывать, что Печорин раскрывается по-разному перед разными людьми, в разных обстоятельствах и в разные периоды своей жизни, и подчеркнуть это в действии. К примеру, Максим Максимыч, вероятно, несколько романтизирует Печорина (обычно люди склонны романтизировать свое прошлое). Максим Максимыч в своем рассказе не раз подчеркивает печорин- скую загадочность, странность, задумчивость.
Автор, заинтригованный рассказом Максима Максимыча, встречается с Печориным в дорожных обстоятельствах, наблюдает его, можно сказать, «на ходу», мельком. Но Автору, человеку проницательному, заметны его опустошенность, усталость, равнодушие ко всему.
Наиболее полно характер Печорина раскрывается в «журнале» — в собственном изображении. Печорин бывает и лиричным, и циничным, и мягким, и жестким, и каменнохолодным, и пылким, страстным, и т. д. Может быть, именно эта многогранность, текучая переменчивость настроений и является основным отличием печоринского характера в этой части романа (соответственно—инсценировки)?
В результате возникает характер многогранный, сложный и, конечно же, противоречивый. В репетициях нам важно подчеркнуть все повороты в характере героя, все черточки и нюансы — конкретно, в деталях, используя для этого все возможные режиссерские и исполнительские средства: от точных актерских задач до пластических решений, которые будут, вероятно, меняться в зависимости от того, какую из черт характера мы захотим подчеркнуть в данной сцене. Ведь характер невозможно сыграть «сразу», его можно разворачивать постепенно, от сцены к сцене.
Уже на первом этапе репетиций, в предварительном анализе, нужно избегать упрощенного и однозначного отношения к Герою Нашего Времени. Ведь и Автор говорит о своем двойственном отношении к Печорину: «...хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем (о Печорине. — В. К.) не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными».
Раскрыть и построить характер Печорина во всей его сложности и противоречивости важно не только потому, что такой характер на сцене будет наиболее живым и впечат-ляющим. Глубокое проникновение в суть этого образа необходимо еще и потому, что именно к нему сводится главный смысл, главная проблематика романа: «Герой Нашего Времени... точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии».
«Герой нашего времени» — роман одного героя. Естественно, по этому же принципу построена и инсценировка, и так же следует строить спектакль. Все подчинено одному: раскрытие характера Печорина — главный смысловой и формальный стержень романа — инсценировки — спектакля. Поэтому важное значение приобретают, наравне с большими эпизодами, и маленькие, на первый взгляд проходные.
Эпизоды связаны между собой не только последовательностью во времени и кратким изложением рассказчиками пропущенных событий, но главным образом внутренне: рассмотрением одного вопроса, который заботит — по-разному — и Максима Максимыча, и Автора, и самого Печорина: «Что же это за человек, этот Герой Нашего Времени? Каково нравственное его содержание?» Да и сами «связки» важны для нас не только как рассказ о событиях, которые происходят «за кулисами», но как проявление отношения Печорина к этим событиям и своим поступкам.
Из чего же складывается для нас облик героя?
Прежде всего это высказывания о Печорине, отношение к нему действующих лиц, то есть — Печорин глазами окружающих. В первую очередь это, конечно, Максим Максимыч и Автор. Но прислушаемся внимательно и к лицам, которые судят Печорина более предвзято, более субъективно (Грушницкий, Мери, Вера, даже княгиня Лиговская): каждая подмеченная кем-то черточка так или иначе поможет нам в понимании этого сложного характера. Кстати, анализ отношения к Печорину людей, которые с ним сталкиваются, их высказывания о нем — прямые или заочные, справедливые или несправедливые — помогут лучше понять суть самих этих персонажей.
То, что Максим Максимыч знает о Печорине несравнимо больше Автора, еще ни о чем не говорит: его преимущество перед Автором лишь в описании конкретных поступков Печорина. Зато те немногие замечания в адрес Печорина, которые мы находим у Автора, отличаются меткостью, глубиной и — что самое важное — обобщением. Вот этого последнего Максиму Максимычу и не хватает. Главная причина — в ограниченности мышления Максима Максимыча. Максим Максимыч бросается из одной крайности в другую: от отеческой снисходительности (терпимости) в воспоминаниях до глубочайшей обиды после встречи с «нынешним» — отстраненным Печориным.
Автор мыслит шире и глубже. К тому же он — лицо незаинтересованное, судит со стороны, и объективности в нем, конечно, больше. Тем более после того, как Автор познакомился с «журналом Печорина».
Далее — Печорин глазами Печорина. Не будем забывать, что перед самим собой — в дневнике — ему рисоваться незачем, Печорин предельно откровенен.
Внимательно проанализировав монологи Печорина — его размышления о жизни, о себе, о людях, с которыми сталкивает его судьба, мы найдем многое, что поможет нам не только глубже понять его сложную натуру, природу его отношения к тем или иным персонажам, но и точнее определить истинные мотивы многих его поступков.
Конкретные поступки, точнее, цепь поступков героя будет для нас главным подспорьем в построении характера, в построении действенной линии роли. Именно поступки являются тем материалом, из которого только и можно на сцене построить характер. Никакие слова так ярко — и точно — не характеризуют человека, как его поступки. Именно «сумма поступков» — крупных, маленьких и мельчайших — станет основой непрерывной действенной линии роли и, в результате, представит зрителям конкретный характер во всех его конкретных проявлениях.
Но не нужно забывать, что далеко не всегда видимость соответствует истине: между внешним поведением и внутренними мотивами может существовать частичная (или полная) дисгармония. Исходя из этого, к анализу поступков героя нужно отнестись особенно внимательно. Выстраивание действенной линии роли — это уже не только анализ, но и воплощение характера исполнителем в репетициях.
Если мы внимательно рассмотрим любой из поступков Печорина, то увидим, как непросто — даже невозможно — найти однозначную оценку его действий. Однозначной оценки Печорина избегает сам Автор. Он отсылает читателя к заглавию книги: «Герой нашего времени». Но тут же выдвигает предполагаемое возражение: «Да это злая ирония!» И уклончиво отвечает: «Не знаю».
Важно не «оценить» характер, а разобраться в нем, обнаружить его социальные и психологические корни. Не уставая отвечать себе на вопросы «почему? зачем? при каких обстоятельствах?», мы обнаружим массу противоречий во внутреннем мире Печорина, увидим, как подчас мотивировка не совпадает с конечной целью, несколько мотивировок вступают в противоречие, как подавляет Печорин одни душевные движения, чтобы дать свободу другим.
В последнем объяснении с княжной Мери Печорин бросает ей: «Вы знаете, что я над вами смеялся?» И далее всячески унижает себя перед ней, чтобы вызвать ее ненависть и презрение. Жестоко это по отношению к любящей его неискушенной душе? Вряд ли можно с этим спорить: унижая себя, он ведь еще больше унижает ту, которая его любит, топчет ее чувство, ее душу.
Но — в данной ситуации не самый ли честный и прямой путь выбирает Печорин, чтобы покончить с заблуждениями Мери и горьким лекарством положить начало ее выздоровлению? Он поступает как хирург, который, причиняя боль, действует тем не менее во благо больного.
Но разве не себя в первую очередь спасает Печорин — от женитьбы! — разрубая таким жестоким способом запутанный узел отношений с Мери? И не сам ли он создал ту двусмысленную ситуацию, из которой иначе, пожалуй, и не выберешься, как действуя самым решительным образом?
И опять возникает очередное «но»: так ли однозначно поведение Печорина по отношению к Мери, как он сам его оценивает перед нею? («Я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль... Я перед вами низок...»)
Чтобы найти ответ на все эти вопросы, нам придется проследить весь путь, который привел Печорина к необходимости последнего объяснения с Мери.
Да, он сказал Мери недвусмысленно и прямо, что он ее не любит (сцена в Кисловодске). Казалось бы, это должно положить конец иллюзиям Мери в отношении Печорина. Но может ли одна фраза мгновенно погасить в Мери сильное чувство, которое он разжигал так долго и так умело? Тем более, что незадолго до этого — во 2-й сцене бала,— когда Мери готова сама признаться ему в любви, Печорин отвечает настолько двусмысленно и «загадочно», что Мери пока еще никак не может предвидеть безнадежность и унизительность последнего объяснения с Печориным. Напротив, она вправе строить всякие предположения, оправдывающие Печорина в ее глазах. Она ищет оправдания его поведению, и она их находит — что угодно, но только не то, что он «над ней смеется» («...Я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение... Может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных... Или ваше собственное положение...»). И после этой сцены Мери продолжает любить Печорина и верить в его любовь к ней — несмотря на его прямые слова: «Я не люблю вас».
Но зачем же Печорину понадобилось разжигать в Мери чувство к себе? И тут ответ не может быть однозначным.
Печорин решает познакомиться с Мери и сам заговаривает с ней — на первом балу,— пригласив ее на танец. Перед этим он обещал Вере, что будет посещать дом Литовских, чтоб видеться там с Верой, а для отвода глаз — ухаживать за Мери. Значит, ради Веры?
Но кроме этой мотивировки — чисто внешней, — есть другие, более глубокие, которые он от Веры скрывает. Еще раньше — до встречи с Верой — он всячески интригует против Мери, так или иначе вызывая ее интерес к себе. Его раздражают отношения Мери с Грушницким.
«Когда же он ей наскучит? Я подметил два-три нежные взгляда... Надо этому положить конец!» — записывает Печорин в дневник — как раз накануне бала!
Но вот Печорин не видится с Мери всего лишь день — и замечает, что ему «чего-то недостает». «Я не видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?» Правда, он тут же отвечает себе: «Какой вздор!»
Но и после, уехав в Кисловодск и каждый день встречаясь с Верой, Печорин ждет не дождется, когда же из Пятигорска приедет Мери. И, услышав стук «их кареты», с удивлением обнаруживает, что его «сердце вздрогнуло». «Что же это такое? Неужто я влюблен? Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать...» — Печорин воз-вращается к той же мысли.
И даже после того, как он прямо сказал Мери: «Я вас не люблю», Печорин признается себе в истинных мотивах разрыва с Мери: «...Я боюсь показаться смешным самому себе... Как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться,— прости любовь». Значит, и сейчас — в третий раз! — не исключает Печорин, что любит Мери.
Как мы уже отмечали, Печорин в дневнике не лжет. Да это как раз очень на него похоже: убивать искреннее чувство— чтобы не «показаться смешным самому себе»!
Возможно, правда и то, и другое, и третье: все это уживается в Печорине, споря и согласуясь.
Но есть момент, когда Печорин сам задает себе вопрос, на который мы только что пытались ответить: «Зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь?» И отвечает себе, как всегда, откровенно и прямо. И в этом ответе, быть может, заключена самая глубокая правда его характера, недюжинного, но себялюбивого и эгоистичного: «А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся душой!.. Возбуждать к себе чув-ство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?.. Не самая ли это сладкая пища нашей гордости?..» — и так далее.
Мы наметили лишь одну из многих действенных линий образа Печорина. Но и во многих других случаях разобраться во всей сложности психологической подоплеки своих действий поможет нам сам Печорин.
Подробно и внимательно разбираясь в деталях характера, не будем забывать и о целом — о Герое Нашего Времени как знаменательном явлении определенной эпохи. Чтобы яснее представить себе обстоятельства, в которых был написан роман и в которых живет и действует Печорин, полезно будет обратиться к критической литературе.
Знакомство с эпохой потребуется нам не только для того, чтобы осознать все значение и содержание образа Печорина. Эпоха — это наиболее широкий круг обстоятельств, в которых действуют наши герои. Чтобы правильно выстроить поведение своего героя на сцене, исполнителю надо хорошо изучить эти обстоятельства — постепенно сужая «круги». От общих вопросов переходить к более конкретным, возвращаясь непосредственно к инсценировке, к отдельным ее эпизодам.
От точности знания обстоятельств в каждый данный момент роли зависит, насколько верно мы действуем на сцене. Ведь в репетициях исполнитель Печорина (как и другие исполнители), отвечая на вопрос — что делает его герой, одновременно должен отвечать и на вопрос — как он это делает? Речь в данном случае идет о конкретном поведении персонажа, о ежесекундных деталях — о манере поведения, о характере мизансцен, о темпо-ритме сцены и т. д. А конкретное поведение персонажа во многом зависит от обстоятельств: человек, даже преследуя сходные цели, в разных обстоятельствах ведет себя по-разному, то есть в зависимости от обстоятельств выбирает тот или иной путь для достижения цели.
Возьмем простой пример: Печорин встречается с Верой. Между ними — сложный, напряженный диалог, довольно большая сцена. На характер поведения обоих персонажей будут по-разному влиять самые разные обстоятельства, которые необходимо учесть в репетициях. Например, Вера не хочет, чтобы Печорин знакомился с ее мужем. Для Печорина появление Веры может нарушить его планы в отношении Мери. Некоторые обстоятельства, несомненно, потребуют специального кропотливого изучения и опре-деления: сколько времени не виделись Вера и Печорин? как они расстались в прошлом? как они — каждый по- своему — относятся друг к другу? Чтобы ответить на эти вопросы — и еще многие,— к точному знанию материала мы подключим и нашу творческую фантазию. Но, не зная ответов на эти вопросы, исполнители не смогут добиться органичного поведения в сцене, не смогут передать (а прежде всего — почувствовать сами) все сложные повороты и нюансы этого эпизода. Даже элементарное обстоятельство беседы: ни одно слово не должно быть услышано посторонними, лучше, чтоб их вообще не видели вместе, то есть секретность, запретность отношений Печорина и Веры,— даже это очевидное (однако часто упускаемое) обстоятельство должно придать поведению персонажей в этой сцене особый, определенный характер: осторожность, оглядка, приглушенные голоса, некоторая торопливость (ведь каждый момент может кто-нибудь появиться), готовность в любой момент прервать разговор, и т. д.
Хотя мы ставим не роман, а инсценировку, но в работе над спектаклем, очевидно, постоянное обращение к тексту романа будет для нас необходимым и сильным подспорьем. Там мы найдем многое, что, естественно, не вошло в инсценировку, но поможет нам ярче представить и характеры персонажей, и обстоятельства, в которых они действуют.
Роман поможет нам и в решении мизансцен. Развернутые эпизоды романа, которые стали основой инсценировки, построены у Лермонтова не просто как драматические сцены, о чем говорилось выше, а как диалоги, сопровождаемые подробными «ремарками». Точные описания деталей и подробностей в поведении героев раскрывают психологию персонажей лучше всяких длинных описаний самой этой психологии: улыбка, взгляд, жест. Все это (а не только простое передвижение по сцене) является мизансценой. Многие фразы из романа вошли в инсценировку прямыми ремарками. Но за рамками инсценировки остались подробные описания, которые помогут нам в построении сцен.
Это не означает, что надо в точности следовать ремаркам и авторским описаниям. Во всяком случае, это не обязательно. Но авторские описания поведения героев помогут нам проникнуть в их внутренний мир в каждый данный момент действия и подскажут, может быть, иную, но верную, точную мизансцену. Она может отличаться от предложенной в романе (или в инсценировке), будет органичной для данного исполнителя, но должна верно вскрывать и подчеркивать суть: характеры, взаимоотношения.
В целом же, при выстраивании пластического рисунка спектакля, надо учитывать художественные особенности материала. Если мы вначале говорили о театральности ро-мана, то сейчас уместно подчеркнуть литературность пьесы.
В самом деле, использовав те эпизоды романа, которые легко переплавились в драматургию, мы сохранили и его чисто литературный план: повествование, которое ведется поочередно тремя лицами. Этим следует руководствоваться как основным художественным приемом при постановке спектакля.
Существует такой термин — «литературный театр».
Чаще всего это прямой перенос на сцену литературы с минимальной ее театрализацией. От этого надо отталкиваться и при постановке предлагаемой инсценировки: слово, прежде всего слово будет главенствовать в нашем спектакле. Законы театра в этом случае действуют — в более полную силу — в драматических эпизодах («сценах»), но отступают в тень в так называемых «связках», хотя и эти «связки» не должны оставаться «художественным чтением». Особая мера условности, отсутствие внешних подробностей в «сценах» не дадут возникнуть художественному разнобою между их театральностью и литературностью «связок». Часто появляется и третья — промежуточная — форма: когда «связка» сама выглядит как «сцена». Например, в первой части («Бэла») Максим Максимыч ведет рассказ, сменяя Автора, но это одновременно и «сцены» между Максимом Максимычем и Автором. И тут же, почти параллельно, проходят собственно «сцены» — с участием Печорина, но уже совсем в другом времени, в прошлом.
Отсюда напрашивается простота и лаконичность (и некоторая условность) мизансцен. Место действия ограничено определенной (но невидимой) чертой, переступать которую может только рассказчик — Максим Максимыч: сделал шаг в глубину сцены, к Печорину,— он сам уже действующее лицо своего рассказа, он уже в прошлом. Вернулся к столику, за которым сидит его собеседник, Автор,— и он уже здесь, «сегодня», с Автором. Например, когда Максим Максимыч рассказывает о своей прогулке с Бэлой.
Такие переходы есть и у Печорина: от чтения журнала (которое само по себе есть условная форма «написания» журнала) — к непосредственному участию в «сценах». И нечто промежуточное, когда он лишь называет новую дату в дневнике — и тут же, в его «комнате», появляется персонаж его «записи», и перед нами уже живое действие.
В этих переходах из одного времени в другое необходимо с самого начала придерживаться единого мизансценического приема и не нарушать его в течение всего спектакля. Зрители быстро примут «условия игры» и будут воспринимать прием как нечто само собой разумеющееся, прекрасно разбираясь в «местах» и «временах» действия.
В предпоследней сцене инсценировки перекрещиваются два монолога: письмо Веры и рассказ Печорина о бешеной скачке на Черкесе. Этот эпизод следует строить на внут-реннем общении персонажей. Впрямую ни Вера к Печорину, ни Печорин к Вере не обращаются — и все же это своеобразный диалог. Такой прием оправдан смыслом эпизода: ведь именно письмо Веры заставило Печорина скакать за ней в погоню. И легко представить себе, что фразы из письма Веры, ее голос звучат в ушах Печорина.
Внешне столкновение двух монологов — основанное на законах сценической условности — выражается очень просто: достаточно расположить обоих персонажей подчеркнуто обособленно, без физической возможности прямого общения. Чтобы внешне каждый воспринимался зрителем сам по себе. (К примеру, расположить их на разных планах: Печорина — на авансцене справа, Веру — в глубине слева, обоих — обращенными лицом к залу.)
Мысли персонажей сталкиваются между собой помимо их (видимой) воли, в согласии или в противоречии, взаимно обогащаются, приобретают дополнительный смысл. Для зрителя от непрерывного сопоставления ярче вскрывается суть обоих характеров. Вначале Печорин в наших глазах как бы «выигрывает» перед Верой, перед ее обвинениями в его адрес, перед ее неверием в него — «выигрывает» своим страстным порывом, готовностью к жертвенности, к «чему угодно», своим искренним устремлением к любимой женщине. Но может быть, это последний всплеск сердечного чувства у Печорина: конь его пал, и Печорин гасит в себе искренний порыв, убеждая себя в «бесполезности» своего поступка. И это происходит на фоне негаснущего отчаянного устремления к нему Веры, которая в минуту, для нее тяжелую, думает лишь о том, чтобы Печорин вернулся с дуэли живым... Она все еще любит и верит, а Печорин уже готов произнести свое холодное: «Все к лучшему!»
Эпизод внутренне очень напряжен и динамичен — а внешне (мизансценически) предельно статичен.
Из приема «литературного театра», вероятно, следует исходить и в решении оформления спектакля. Минимум деталей, только самое необходимое, причем одни и те же предметы могут «играть» в разных сценах.
Главное место действия — не гостиная, не ресторация, не горное ущелье. Главное место действия — наша сцена, на которой происходит исследование характера Героя Нашего Времени. Потому и нет надобности особенно «маскировать» сцену под разные места действий, нет необходимости в громоздких декорациях. Лишь детали мебели могут наме-кать на адрес места действия. Откровенно обнаженные кулисы будут в данном спектакле выразительнее и уместнее, чем попытки создавать многочисленные бутафорские павильоны или «горные склоны». (Хорошо бы сыграть весь спектакль на фоне портрета Лермонтова — это подчеркнуло бы литературное происхождение спектакля.)
Детали для спектакля требуются самые минимальные, они должны переходить из сцены в сцену. Софа из «Бэлы» останется и в «Княжне Мери» той же: зрители к этому времени привыкнут, что она «печоринская». К ней добавятся столик — чтобы на нем уместились свеча и тетрадь — и кресло. «Уголок Печорина» нужно постараться разместить как можно ближе к авансцене и к одному из порталов, скажем к правому. Тогда к левому порталу мы поместим столик и табуреты в духане — тоже поближе к авансцене. Это нужно для того, чтобы четко отделить места для рассказчиков (Максима Максимыча, Печорина) от остальной сцены, где будут разворачиваться действенные эпизоды.
Мебель в эпизодах лучше размещать в глубине сцены, на втором плане.
В «Бэле» — банкетка, покрытая ковром или чехлом из пестрой материи. Потом эта же банкетка (без чехла) может служить для сцен бала и в доме у Литовской, с добавлением одного-двух стульев или пуфов. Стол из духана перейдет в ресторацию. В этих сценах гораздо лучше, чем современные стулья, будут выглядеть простые табуреты — они сти-листически нейтральны. Но для сцен бала и в доме у Литовской желательно сделать мебель, близкую стилю эпохи.
Занавесом в нашем спектакле лучше пользоваться в редких случаях: в' начале, потом — отделяя главу от главы (после «Бэлы» и перед «Княжной Мери»), в антракте и в финале. Нет надобности закрывать его после каждого эпизода. Перемены «декораций» столь незначительны, что можно вполне обойтись без занавеса — немногочисленную мебель будут вносить и уносить участники в костюмах действующих лиц — они в немалом количестве все равно необходимы по ходу действия. (Это указано в ремарках.) Такие перемены, без закрытия занавеса, создадут динамичность и непрерывность действия. К тому же мы избежим в спектакле дробности и надоедливого мелькания занавеса.
Этот прием, так же как скупость в оформлении и мебели,— не упрощение ради упрощения. Все это освобождает нас от претензии на излишнюю театрализацию; отсутствие подробностей подчеркнет условный характер сценического действия и выдвинет на первый план человека, с его характером, с его психологией. А исследование характера и психологии и есть наша главная задача. И здесь нам уж не нужно скупиться на малейшие подробности в передаче тончайших нюансов настроения, здесь мы должны быть дотошными, придирчивыми и скрупулезными.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования