Общение

Сейчас 530 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.


Иван Александрович Хлестаков

Уже в XIX веке появились сомнения в том, что какой-нибудь, пусть самый гениальный актер, способен воплотить с достаточной полнотой образ Хлестакова. Сам Гоголь после первых представлений понял, что нужен актер особого таланта: «Неужели он (Хлестаков — А.С.) просто бледное лицо, а я, в порыве минутно-горделивого расположения, думал, что когда-нибудь актер обширного таланта возблагодарит меня за совокупление в одном лице толиков разнородных движений, дающих ему возможность вдруг показать все разнообразные стороны таланта» [2, T.IV, с. 101].
Обширность таланта...разнообразие...всеобщий характер этого разнообразия, этой разнородности... В чем здесь дело? Сложность, очевидно, заключается не столько в том, чтобы понять суть хлестаковщины, сколько в том, чтобы ощутить, уловить ее обширный, разнообразный, всеобъемлющий характер. Гоголь свел в этом образе многое, заключил огромную силу художественного обобщения. Ведь каждое, внешне подчас непритязательное, слово Ивана Александровича Хлестакова — это особый мир, целая сфера жизни, обширная сторона бытия.
Гоголь признавался сам, что Бог дал ему многостороннюю природу. Не потому ли оказался он способен на создание Хлестакова, способен, если воспользоваться собственными словами Гоголя, извлечь его из своей души.
В 1846 году Гоголь издал книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». Сложная эта книга вызвала взрыв страстей, одобрений и негодований. Одно из первых сокрушительных слов, как известно, сказал Белинский. Гоголь защищался и тогда и позднее. Тем не менее, учиненный им строгий самосуд сразу заставил вспомнить Ивана Александровича Хлестакова. «Я должен вам признаться, — написал Гоголь в апреле 1847 года А.О.Россету, — что доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах а 1а Хлестаков» [2, т.ХIII. с.279]. Вероятно, этот образ неотвязно стоял перед Гоголем, потому что и в письме к В.А.Жуковскому тогда же и по тому же поводу он пишет: «Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее...Право, есть во мне что-то хлестаковское» [Там же, с.284].
Поражающаяся, как говорится, типичность образов Гоголя была установлена сразу. «Не все ли мы, — писал Герцен, — после юности, так или иначе ведем одну из жизней гоголевских героев? Один остается при маниловской тупой мечтательности, другой буйствовал а 1а Nozdreff, третий Плюшкин и пр.» [38, с.200].
Одну из жизней гоголевских героев... Действительно, Плюшкин или Ноздрев - люди определенного, так сказать, класса и слоя, при широчайшей типичности самим этим типом локализированы, в нем заключены. В том смысле, что, скажем, Ноздрев есть Ноздрев, а Плюшкин — Плюшкин. Ноздрев как концентрация ноздревщины от Плюшкина отъединен. Манилов отнюдь не повторится в Собакевиче.
Хлестаков же — не столько глуп, сколько явление, действительно, как сказал Гоголь, фантасмагорическое, всепроникающее, всюду могущее возникнуть, в каждом имеющее проявиться. Кто еще даже из гоголевских героев мог бы позволить себе то, что воскликнул Хлестаков: «Я везде, везде!»?
Но именно такая непрямая характерность Хлестакова, видимо, помешала поначалу даже Белинскому увидеть в нем характер и тем более понять его как главного героя комедии, главное ее лицо. «Это несправедливо. Хлестаков является в комедии не сам собою, а совершенно случайно, мимоходом, притом, не самим собою, а ревизором... Герой комедии - городничий» [18, т.III, с.465]. Но ведь быть «не самим собою» для Хлестакова и значит быть «самим собою».
«... Надумалось во мне, - напишет Белинский Гоголю через два года, — много нового с тех пор, как в 1840 г. в последний раз врал о Ваших повестях и «Ревизоре». Теперь я понял, почему Вы Хлестакова считаете героем вашей комедии, и понял, что он точно герой ее» [18, т.ХII, с. 108]. А еще через несколько лет, уже в статье, Белинский пояснил: «Многие ли из нас, положа руку на сердце, могут сказать, что им не случалось быть Хлестаковым, кому целые года своей жизни (особенно молодости), кому хоть один день, один вечер, одну минуту» [18, т.Х, с.245]. Это критик.
А теперь отрывок из одной беседы, опубликованной несколько лет назад: «Я вот много думал о «Ревизоре». Давно хочу сыграть Хлестакова. И знаешь, когда он начал мне даваться в руки, что послужило последним толчком? Был какой-то прием, я оказался в компании иностранцев, видевших наши спектакли. Они стали говорить мне комплименты — видимо, и искренне, и просто из вежливости, но только я почувствовал вдруг, что меня, как я есть, для их восприятия, для того, каким они меня хотят видеть, не хватает. И, помимо воли, я сам начал прилагать усилия к тому, чтобы казаться интеллигентнее, умнее, талантливее, прогрессивнее и т.д. Я заметил в себе эту метаморфозу, она все время задевала, возвращала к себе, а вскоре я понял вдруг: ведь так надо играть Хлестакова! Играть, доведя до абсурда свойство, в большей или меньшей степени многим из нас присущее, — свойство приспосабливать себя к чьим-то мнениям, суждениям, пожеланиям, хорошим или дурным, делать себя кем-то на потребу. Я, пойми, не о шкурном приспособленчестве говорю, а о невольном изменении себя без внутренней необходимости, ради чего-то такого, что в тебе кому-то хотелось бы видеть. Хотя есть, конечно, на этом пути грань, за которой и к элементарному приспособленчеству можно прийти. Разумеется, кто-то другой и увидит, и сыграет Хлестакова по-другому, но для меня именно здесь наступил момент соотнесения себя с жизнью, изображенной писателем» [39]. Это — актер.
Любопытно, что актер (корреспондент газеты беседует с Олегом Табаковым) говорит действительно не о приспособленчестве, а о бескорыстном желании выглядеть: интеллигентнее, умнее, талантливее, прогрессивнее. И заключает: «...Такой поворот характера представляется мне важным, имеющим отношение к жизни сегодняшних людей, художественной интеллигенции в частности».
Правда, может быть, стоит все же усомниться в необходимости играть Хлестакова, «доведя до абсурда свойства в большей или меньше мере многим из нас присущие» [40, с.307]. Во всяком случае, Гоголь более всего боялся такого доведения до абсурда, до карикатурности. Вышло именно карикатура — сокрушался он в связи с исполнением ролей Бобчинского и Добчинского. А пуще всего боялся Гоголь карикатуры Хлестакова: «Конечно, несравнимо легче карикатурить старых чиновников с потертыми воротниками; но схватить те черты, которые довольно благовидны и не выходят острыми углами из обыкновенного светского круга, — дело мастера боится. У Хлестакова ничего не должно быть означено резко» [2, T.IV, с. 100].
Сложность дела заключается не в том, чтобы уловить хлестаковщину и понять, что это такое, а в том, чтобы понять и представить всеобщий характер ее.
«Словом, это лицо должно быть тип многого, разбросанного в разных русских характерах, но которое здесь соединилось случайно в одном лице, как весьма часто попадается и в натуре. Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым, но, натурально, в этом не хочет только признаваться; он любит даже посмеяться над этим фактом, но только, конечно, в коже другого, а не собственной». А между тем: «и ловкий гвардейский офицер окажется иногда Хлестаковым. Словом, редко кто им не будет хоть раз в жизни, — дело только в том, что вслед за тем очень ловко повернется, и как будто бы и не он» [Там же, с.101].
«Я везде, везде!», — кричит Хлестаков. Хлестаков «везде» и в самой пьесе. Героев ее стягивает не только общее отношение к Хлестакову, но и сама хлестаковщина. Она — качество, которое объединяет почти всех лиц пьесы, казалось бы, друг другу далеких.
Кажется, подлинное значение образа Хлестакова для самого автора все вырастало и вырастало, обретая, наконец, в «Развязке «Ревизора» значение уже всеобъемлющего символа: «Что ни говори, не страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба. Будто не знаете, кто этот ревизор? Что прикидываетесь? Ревизор этот — наша проснувшаяся совесть». А Хлестаков? «Хлестаков — ветряная, светская совесть, продажная, обманчивая совесть... С Хлестаковым под руку ничего не увидишь в душевном нашем городе...Не с Хлестаковым, но с настоящим ревизором оглянем себя...! Все отыщешь в себе, если только спустишься в свою душу, не с Хлестаковым, но с настоящим и неподкупным ревизором» [Там же, с. 129].
Испытание на Хлестакова и на хлестаковщину — в известном смысле — главное испытание, которое несла комедия «людям, которых свет не называет пустыми...пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли и в то же время осмотрится вокруг без боязни и страха, чтобы не указал кто-нибудь на него пальцем, и не назвал бы его по имени» [Там же, с. 121]. «Порядочный человек, — писал Белинский в связи с образом Хлестакова и почти в унисон Гоголю, — не тем отличается от пошлого, чтобы он вовсе чужд всякой пошлости, а тем, что видит и знает, что в нем есть пошлого, тогда как пошлый человек и не подозревает этого в отношении к себе» [18, т.Х, С.245].
«Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым», — еще раз повторим слова, которыми Гоголь резюмировал абсолютную природу созданного образа.
Но Хлестаковы не тем отличаются от Хлестаковых, перефразируем, вернее, персонифицируем слова великого критика, — чтобы они были вовсе чужды хлестаковщине, а тем, что видят и знают, что в них есть хлестаковского, тогда как Хлестаковы и не подозревают этого в отношении себя.
Всякий хоть на минуту или на несколько минут становился или станет Иваном Александровичем Хлестаковым. Но останется им только тот, кто этого не подозревает в отношении к себе. Кажется, таков один из смыслов, если не главный смысл знаменитого образа гоголевской комедии.
Почему Хлестаков является самым сложным образом в пьесе? Гоголь сделал Хлестакова виновником всеобщего обмана, хотя Хлестаков никого не обманывал. Он с успехом сыграл роль ревизора, не только не намереваясь ее играть, но даже не поняв, что он ее играет. Лишь к середине четвертого действия в голове Хлестакова начинают брезжить смутные догадки, что его принимают за «государственного человека».
Вся «сила» Хлестакова — в непреднамеренности. Он говорит, что ничего не выслужил в Петербурге и едет в саратовскую губернию, а Городничий думает: «А? И не покраснел! О, да с ним нужно ухо востро...». «Врет, врет и нигде не оборвется!». Городничего поразило не «вранье» Хлестакова — он ведь и готовился к тому, что «ревизор» будет. играть роль, а то, что он при этом «и не покраснел».
Но Хлестаков говорит чистую правду. Он спровоцировал всю хитроумную игру Городничего и чиновников не хитростью, а чистосердечием.
Страх подготовил почву для обмана. Но обмануло чистосердечие Хлестакова. Опытный плут вряд ли провел бы Городничего; он бы его разгадал, но непреднамеренность поступков Хлестакова сбила его с толку. Что-что, а этого он не ожидал! Интересно, что у Хлестакова, в противоположность Городничему и другим, почти совсем нет реплик «в сторону». Такие реплики Гоголь вводит для передачи внутренней речи персонажа, его тайных намерений. По отношению к Хлестакову этого не требовалось: у него что на уме, то и на языке.
В третьем и четвертом действиях начинаются головокружительные превращения Хлестакова — воображаемые и реальные. В сцене вранья он — министр и поважнее министра — до фельдмаршала включительно. В сцене приема чиновников он — взяточник, извлекающий вполне осязаемую выгоду — в «ассигнациях». Потом — он «высокоблагородная светлость господин финансов», принимающий просьбы и жалобы от населения. Потом — нареченный жених Марьи Антоновны. Переход от воображаемых положений к реальным для Хлестакова нечувствительно легок, как переход от «тысячи рублей», которые он вначале запросил у Бобчинского и Добчинского, к сумме, отыскавшейся в карманах обоих приятелей. «Хорошо, пусть будет шестьдесят пять. Все равно».
«Все равно» — потому что во всех случаях Хлестаков одинаково непреднамерен; он весь — в пределах данной минуты. Чем эта минута отличается от предыдущей, Хлестаков не спрашивает. Точнее говоря, ему бросаются в глаза некоторые перемены в его положении; но понять, чем они вызваны, он не может. Для Хлестакова не существует недоразумений, потому что невозможен даже простейший анализ обстановки. Он, как вода, принимающая форму любого сосуда. У Хлестакова необыкновенная приспособляемость, весь строй его чувств психики легко и непроизвольно перестраивается под влиянием места и времени.
Но во всех случаях — даже в минуту самого невероятного вранья
—    Хлестаков искренен. Выдумывает Хлестаков с тем же чистосердечием, с каким ранее говорил правду, - и это опять принимают за истину. Гоголь писал в «Предуведомлении»: «Хлестаков, сам по себе, ничтожный человек... Он даже весьма долго не в силах догадаться, отчего к нему такое внимание, уважение. Он почувствовал только приятность и удовольствие, видя, что его слушают, угождают, исполняют все, что он хочет, ловят с жадностью, все, что произносит он...Темы для разговоров ему дают выведывающие. Они сами как бы кладут ему в рот и создают разговор. Он чувствует только то, что везде можно хорошо порисоваться, если ничто не мешает» [2, T.IV, с.116-117].
Касаясь страсти Хлестакова «порисоваться», Гоголь в другом месте подчеркивает: «Хлестаков вовсе не надувает: он не лгун по ремеслу; он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит» [Там же, с.99].
Надо сказать, что вопрос о «вранье» Хлестакова был во времена Гоголя очень важен. Хлестаков как характер застал русских актеров и публику почти врасплох. Его привычно поставили в разряд «вралей»: новизна гоголевского образа длительное время оставалась тайной.
С тех пор усилиями поколений русских актеров, режиссеров, исследователей много сделано для правильного понимания Хлестакова. Плодотворны наблюдения в работах последних десятилетий. Так, И.Вишневская отметила, что уже «в первом диалоге Хлестакова и Городничего начинает звучать неповторимая особенность гоголевской комедии: в нем не верят правде и с открытыми ртами внимают вранью. Жизнь поставлена с ног на голову. Ведь иногда и правду говорит Хлестаков. Вот она, эта правда: «Я потому и сижу здесь, что у меня ни копейки». И мгновенная реакция Городничего: «Эк, куда метнул! Какого туману напустил!» Или дальше. Хлестаков: «Я еду в Саратовскую губернюю, в собственную деревню». Городничий: «В Саратовскую губернюю? И не покраснеет!» [Там же, с.35]. Городничий удивительно недоверчив к правде. Ее он обязательно принимает за ложь, она ему не органична, каждое слово правды для него будто в тумане - «эк, какого туману напустил».
И напротив, как только Хлестаков лжет, угрожает, что поедет жаловаться к министру, Городничий успокаивается: «эта ложь успокаивает его нервы, она кажется ему единственной правдой» [31, с. 153].
Хлестаков не столь наивен, как принято думать. Он действительно простодушен в том смысле, что принимает обстоятельства такими, какие они есть, а не творит их. Но простодушие, как черта характера и жизнь сообразно обстоятельствам и по законам среды, рождают в человеке самые противоречивые черты характера.
Поэтому, не останавливаясь более на чистосердечии Хлестакова, обратим внимание на общее значение этого образа и на его место в комедии.
Хлестаков — самый сложный, многогранный характер комедии «Ревизор».
Ни один герой пьесы Гоголя не носит в себе клише порока или какого-либо определенного психологического свойства. У Гоголя вообще ни один из персонажей не может быть сведен к одному определенному качеству.
Дело обстоит сложнее, даже в тех случаях, когда такой признак налицо. Почтмейстер, говорит Гоголь, «лишь простодушный до наивности человек». Но с каким-то поистине простодушным злорадством он при чтении письма Хлестакова трижды повторяет обидное для Городничего: «Городничий глуп, как сивый мерин», — так что тот
в конце концов не выдерживает: «О, черт возьми! Нужно еще повторить! Как будто оно там и без того не стоит».
Словом, сам Гоголь, выявляя определенное психологическое свойство персонажа, делает его не главной чертой, а скорее диаграммой определенных душевных движений. Отсюда — многогранная рельефность гоголевских образов при глубине и богатстве их содержания: границы диапазона четко определены, в то время как внутри его возможны разнообразнейшие оттенки и переходы.
Хлестаков занимает в этом смысле среди других персонажей положение, пожалуй, исключительное. С таким огромным диапазоном другой не может сравняться с ним в пьесе. Говоря о важнейшей черте Хлестакова - «желание порисоваться», Гоголь подчеркивает: «... актер для этой роли должен иметь очень многосторонний талант, который бы умел выражать разные черты человека, не какие-нибудь постоянные, одни и те же» [2, т.IV, с. 118]. «Черты роли какого-нибудь Городничего, — писал Гоголь в «Отрывке из письма», — более неподвижны и ясны» [Там же, с. 100].
Гоголь показал Хлестакова ошеломляюще неожиданным в своих проявлениях. Однако все они располагаются в пределах одного диапазона.
В 1960 году была опубликована статья С.Сергеева-Ценского о «Ревизоре», в которой доказывалась гениальность Хлестакова. Гениальность Хлестакова не как художественного образа (это само собой разумеется), а как человеческого характера, как «гения-плута», «взявшего верх над «талантом-городничим».
«Вы все хотите чрезвычайного, чтобы я был именно тот самый ревизор»... что же, извольте, братцы: итак — я ревизор!» — как бы говорит всем и каждому Хлестаков... И вот он развертывает его (гоголевскую) богатейшую фантазию... Уж ежели врать, так врать: врать колоссально, нечеловечески».
Например, пассаж об арбузе: «Давайте вникнем в этот полет фантазии, — продолжает Сергеев-Ценский. Во-первых, что это за арбуз в 700 рублей ... За 700 рублей можно было купить целую гору арбузов. А во что может превратиться сваренный в Париже суп, пока его довезут на пароходе в Петербург. Такие обыденные вопросы гением отметаются» [41].
Хлестаков «гениален» исключительной легкостью и «незаданностью» выдумки. Благодаря этому ему удается то, что не удалось бы
никакому просто «талантливому» выдумщику. Марья Антоновна вспоминает, что приписанный Хлестаковым себе «Юрий Милославский» — «это г.Загоскина сочинение». Положение создалось безнадежное, но Хлестаков выходит из него гениально просто: «Это правда, это точно Загоскина; а есть другой Юрий Милославский, так тот уже мой». Спасает полнейшая незаданность поступков Хлестакова.
Хлестаков — плоть от плоти того Петербурга, из которого он приехал, хотя его Петербург — это Петербург темных передних. Отсюда и «арбуз в 700 рублей». Ведь на эту сумму можно приобрести не только гору арбузов, но просто вещи более изысканные. Но их-то Хлестаков не знает, а вообразить не может, — и предлагает арбуз, но за 700 рублей.
Гоголь нигде не выводит Хлестакова за пределы его кругозора, его уровня понимания. Его воображение страшно убого; дальше чинов, денег, карьеры, светской жизни оно не выходит. Но в этой убогости Хлестаков гениален. Разносторонность характера возникает от глубины его разработки, от определенности диапазона.
Но что же это за диапазон, если говорить о Хлестакове? В то время, как главное свойство других персонажей «Ревизора» Гоголь определял кратко одной фразой (например, «простодушие» почтмейстера, любопытство и болтливость Бобчинского и Добчинского), то преобладающую «заботу» Хлестакова передавал только описательно: «Актер особенно не должен упустить из виду это желанье порисоваться, которым более или менее заражены все лица» [2, T.IV, с.118].
Лживость ли это Хлестакова? Хвастливость? Какими бы установившимися понятиями не мерить характер Хлестакова, все время сталкиваешься с их недостаточностью и неточностью. Поневоле приходишь к выводу, что самым точным и всеобъемлющим будет определение, производное от имени самого персонажа — хлестаковщина.
Гоголь открыл определенное явление, вот почему это явление может быть названо только тем именем, которое дал ему писатель.
В каждом из персонажей «Ревизора» сидит хлестаковское начало. Для Городничего это минута — мечты о ряпушке и корюшке, которых он будет есть в Петербурге. Монолог размечтавшегося Городничего напоминает монолог завравшегося Хлестакова. «Случится, поедешь куда-нибудь, фельдъегеря и адъютанты поскачут вперед: «Лошадей! И там, на станции, никому не дадут. Все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а себе и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там стой, городничий...» Это монолог Городничего. «А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышишь: ж...ж...ж.. Иной раз и министр». А это из монолога Хлестакова. Не правда ли, много общего в их мечтах? И оба — в момент наивысшего взлета фантазии — на секунду как бы возвращаются к себе такими, какие они есть на самом деле. Хлестаков: «Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж». Городничий: «А там стой, городничий! Поглядит на тебя настоящий, да и отвернется и пошли сочинять дальше, возвышаться в мечтах до бельэтажа, до обеда у губернатора».
Живет Хлестаков и в Шпекине, у того в мыслях скачет тот же самый «штандарт», что и у Хлестакова, и у него все вдруг: «война с турками будет...» И или: «А если так, то не будет войны с турками» [Там же, с. 16].
Но Гоголь не ограничивает радиуса действия «хлестаковщины» «лагерем» чиновников. Это значило бы снизить разряд комедии; перевести ее из масштабно-философской в узко-обличительную. Гоголь закладывает «хлестаковское» и в характер Осипа. Разговор Осипа с самим собой до прихода Барина — еще один вариант сцены вранья, аналогии которой не раз встречаются в комедии, как мы уже знаем. Увидеть эти аналогии — значит оттенить и укрупнить хлестаковщину как явление всеобщее, всех захватившее в свою орбиту. Послушаем Осипа. «...Житье в Питере лучше всего...жизнь тонкая и политичная: кеатры, собаки тебе танцуют и все что хочешь. Разговаривают все на тонкой деликатности...Пойдешь на Щукин — купцы тебе кричат: «Почтенный!»... Компании захотел — ступай в лавочку...Старуха офицерша забредет; горничная иной раз заглянет такая...фу, фу, фу» [Там же, с.26-27]. У Осипа на Щукином кричат: «Почтенный!» У Хлестакова на улице говорят: «Вон... Иван Александрович идет!» [Там же, с.48]. Осип знакомится с хорошенькими горничными, Хлестаков — с хорошенькими актрисами, Осип может поговорить с кавалерами в лавочке, Хлестаков — с Пушкиным. «Ну что, брат Пушкин?».
Итак, в каждом персонаже, если приглядеться, отыщется «хлестаковское». И тогда понятна в своем символическом звучании становится реплика окончательно зарапортовавшегося Хлестакова: «Я сам себя знаю, сам...Я везде...везде...» [Там же, с.50].
Хлестаков везде, во всех — и в этом особый смысл роли, ее всеобщность, «фантасмагоричность», как определил сам Гоголь содержание этого вполне реалистического характера.
Хотя каждый из персонажей «Ревизора» нов и оригинален, но Хлестаков — первое из художественных открытий Гоголя мирового класса. Этим объясняется и особое место Хлестакова в комедии.
Гоголь своими теоретическими рассуждениями о Хлестакове, своей работой над образом демонстрирует полный отрыв от традиций, осмысливая хлестаковщину как новое явление.
Вместе с тем, изменялась и роль персонажа в подобных «обстанавливающих обстоятельствах». Русские писатели до Гоголя пользовались для разработки подобной ситуации традиционным образом плута, который и вел активную интригу комедии.
Но Гоголь усложняет обстоятельства. Поместив в фокус комедии Хлестакова, он осветил все ее действия дополнительным светом. Характер Хлестакова в корне меняет сущность интриги, хотя по видимости все остается без изменений.
Хлестаков — центр обстоятельств. Но центр не настоящий, а как бы заменяющий настоящий.
Хлестакову принадлежит главная роль в действии. Около него «обращаются все прочие лица, как планеты около солнца». Но он не ведет действие комедии, а как бы ведет.
С участием Хлестакова в комедии происходят чрезвычайно важные события.
Вокруг Хлестакова поднимается вихрь мнений, догадок, ощущений; возникает соперничество, зависть, искательство, любопытство
—    и над всем приподнято-тревожное давящее чувство — страх.
К Хлестакову обращены надежды и просьбы о помощи, с его именем связываются чаяния десятков и сотен людей, находящихся за сценой — всех обитателей потревоженного города.
Но Гоголь, ставя Хлестакова во главе действия, делает его игрушкой этого действия.
На судьбе Хлестакова эта игра выразилась сильнее всего. Он, по слову Гоголя, — «лживый, олицетворенный обман» («Предуведомление...»). Отсюда особенность пьесы: чем яснее в последних сценах вырисовывается для других персонажей подлинное лицо Хлестакова, тем более возрастает его роль. Но по-прежнему роль не как двигателя интриги, а как символа ее видимости.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования