Общение

Сейчас 559 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.


Немая сцена

Немая сцена вызвала разнообразные суждения у исследователей творчества Гоголя. Белинский, не входя в подробный разбор сцены, подчеркнул ее органичность для общего замысла: «Она превосходно замыкает собою целость пьесы» [18,  III, с.469].
Подтексты немой сцены у различных исследователей разные.
Для Н.Котляревского, напротив, это «аналогия правительственной бдительной власти. Унтер, который заставляет начальника города и всех высших чиновников окаменеть и превратиться в истуканов, - наглядный пример благомыслия автора» [42, с.310].
По мнению В. Гиппиуса, немая сцена также выражает идею власти и закона, но своеобразно трактованную: «Реалистически-типизированным образам местных властей...он (Гоголь) противопоставил голую абстрактную идею власти, невольно приводившую к еще большему обобщению, к идее возмездия» [43, т.II, с. 194].
A. Воронской, опираясь на выводы Андрея Белого (в книге «Мастерство Гоголя»), о постепенном «умерщвлении жеста» гоголевских героев, считает немую сцену символическим выражением этого умерщвления: «Произошло все потому, что живые люди «Вечеров», веселые парубки, дивчины...уступили место манекенам и марионеткам, «живым трупам» [44, с.152].
По мнению М.Храпченко, появление жандарма и немая сцена представляют собою «внешнюю развязку». «Подлинная развязка комедии заключена в монологе Городничего, в его гневных высказываниях по своему адресу, по адресу щелкоперов, бумагомарателей, в его саркастических словах: «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!...» [45, с.315].
B.    Ермилов    убежден в психологическом правдоподобии финала комедии. «Психологическая» причина остолбенения действующих лиц в финале комедии понятна: пережив столько волнений и хлопот, надо все опять начинать сначала, а ведь новый ревизор может оказаться особо уполномоченным лицом; и наверняка ему станет известна скандальная история со лживым ревизором. Но не в этом, конечно, значение изумительного финала. Перед нами парад высеченной подлости и пошлости, застывшей в изумлении перед потрясшей ее самое бездной собственной глупости» [46, с.301].
Можно было бы увеличить сводку различных высказываний о немой сцене. Но в основном все они сводятся к названным выше точкам зрения.
А как трактовал немую сцену сам Гоголь?
Нам известно, что говорил он по этому поводу до первого представления «Ревизора». После же представления писатель много раз подчеркивал, что немая сцена выражает идею «закона», при наступлении которого все «побледнело и потряслось». Второй любитель искусств в окончательной редакции «Театрального разъезда», наиболее близкой Гоголю по своим взглядам, говорит, что развязка пьесы должна напоминать о справедливости, о долге правительства: «Дай бог, чтобы правительство всегда и везде слышало призвание свое — быть представителем провиденья на земле, и чтоб мы веровали в него, как древние веровали в рок, настигший преступления» [2,  III. с.317].
У нас нет никаких сомнений в искренности Гоголя, то есть в том, что мысль о законе, о защите правительством справедливости, на самом деле связывалась с финалом пьесы.
Это так называемый «клич», которым обычно хотят заменить цельное прочтение художественной вещи. Но Гоголь во второй редакции «Развязки «Ревизора» вкладывает в уста первого комика такое замечание: «Автор не давал клича...Комедия тогда бы сбилась на аллегорию» [2, T.VIII, с.117]. Немая сцена не аллегория. Это элемент образной мысли «Ревизора», и как таковой он дает выход сложному и целостному художественному мироощущению. Словом, задача состоит в том, чтобы прочесть финал «Ревизора» как выражение художественной мысли.
Некоторые штрихи такого прочтения намечены в приведенных выше объяснениях немой сцены. Обращено внимание на то, что «идея власти» выражена в финале абстрактно в противовес полнокровной конкретности — бытовой, психологической, общественной — всей пьесы.
Точнее говоря, Гоголь намечает некоторую конкретность, но доводит ее до определенного рубежа. Тенденцию к конкретности отчетливо обнаруживает творческая история финальной реплики. В первой черновой редакции: «Приехавший чиновник требует Городничего и всех чиновников к себе». В окончательной редакции: «Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе». Гоголь повышает в ранге и конкретизирует нового ревизора. Петербург и царь — вот инстанции, пославшие его. Дается намек на срочность дела и, возможно, разгневанность прибывшего ревизора. Но далее Гоголь не идет. О том, что предпримет ревизор и что грозит чиновникам, ничего не сообщается.
Второй любитель искусства говорит, что немая сцена должна заставить современников верить в правительство, «как веровали в рок...».
Но дело в том, что Гоголь в «Ревизоре» не сообщает ни о конкретных мерах, ни о наказании в прямом юридически- административном смысле этого слова.
Такого рода недоговоренность — характерное свойство художественной мысли Гоголя. «Изобразите нам нашего честного, прямого человека», — призывал Гоголь в «Петербургской сцене...» и сам не раз покушался на эту задачу.
На полуслове прервана Гоголем мысль о торжестве законности в «Ревизоре». Она дана как намек, как идея должного и желаемого, но не реального и осуществленного.
Но главное все же не в этом. Русскую комедию отличало не столько торжество справедливости в финале, сколько неоднородность двух миров: обличаемого и того, который подразумевался за сценой. Счастливая развязка вытекала из существования «большого мира». Ее могло не быть в пределах сценического действия, но все равно она подразумевалась как возможность.
У Гоголя вмешательство высшей, справедливой, карающей силы приходит извне, вдруг и разом настигает всех персонажей.
Обратим внимание на контуры немой сцены. В «Замечаниях...» Гоголь обращает внимание на цельность и мгновенность действия персонажей в немой сцене. «Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на всех разом вдруг. Вся группа должна переменить положение в один миг ока. Звук изумления должен вырваться у всех женщин разом, как будто из одной груди. От несоблюдения сих замечаний может исчезнуть весь эффект» [2, T.IV. с.10].
Далее. Круг действующих лиц расширяется в конце пьесы до предела. К Городничему собралось множество народу — чрезвычайные события, увенчавшиеся «сватовством» Хлестакова — подняли, наверное, со своих мест и таких, которых, используя выражение из «Мертвых душ», давно уже «нельзя было выманить из дома...». И вот всех их поразила страшная весть о прибытии настоящего ревизора.
Однако как ни велика группа персонажей в заключительных сценах, тут нет «купечества и гражданства». Реальная мотивировка этому проста: они не ровня Городничему. Собрались только высшие круги города. В графическом начертании немой сцены (которое до деталей продумано Гоголем) также есть «иерархический оттенок»: в середине Городничий, рядом с ним, справа, его семейство; затем по обеим сторонам — чиновники и почетные лица в городе; «прочие гости» — у самого края сцены и на заднем плане.
Словом, немая сцена графически представляет верхушку пирамиды «сводного города». Удар пришелся по ее высшей точке и, теряя несколько в своей силе, распространился на более низкие «слои пирамиды». Поза каждого персонажа в немой сцене пластически передает степень потрясения, силу полученного удара. Тут множество оттенков — от застывшего «в виде столпа с распростертыми руками и закинутою назад головою» Городничего до прочих гостей, которые «остаются просто столбами». Характер персонажа и поведение во время действия также отразились в его позе; естественно, например, что Бобчинский и Добчинский застыли с «устремившимися движениями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами». Но вот на лице трех дам, гостей, отразилось только «самое сатирическое выражение лица» по адресу «семейства Городничего».
Каково-то вам теперь будет, голубчики? — словно говорит их поза. Вообще, среди гостей, стремящихся (в немой сцене) «заглянуть в лицо Городничего», наверняка, находились и такие, которым лично бояться было нечего. Но и они застыли при страшном известии.
Тут Гоголь подводит нас к важнейшей «краске» заключительной сцены, к тому, что она выражает окаменение, причем «всеобщее окаменение». В «Отрывке из письма...» Гоголь писал: «...Последняя сцена не будет иметь успеха до тех пор, пока не поймут, что это просто немая картина, что все это должно представлять одну окаменевшую группу, что здесь оканчивается драма и сменяет ее онемевшая мимика,... что совершиться все это должно в тех же условиях, каких требуют, так называемые, живые картины» [Там же, с. 103].
Окаменение и страх (в его особой, высшей форме) связаны в художественном мышлении Гоголя. Это проливает свет на генезис немой сцены «Ревизора».
Вполне возможно, что немой сценой драматург хотел подвести к идее возмездия, торжества государственной справедливости. За это говорит не только авторский комментарий к финалу, но известная конкретизация самого образа настоящего ревизора. Однако выразил он эту идею средствами страха и окаменения.
Итак, немая сцена - это последний, завершающий акцент произведения. И очень характерно, что она завершает оба направления «Ревизора»: с одной стороны, стремление ко всеобщности и цельности, а с другой — элементы «миражной интриги».
В немой сцене всеобщность переживаний героев, цельность человеческой жизни получает пластическое выражение. Различна степень потрясения — она возрастает вместе с «виной» персонажа, то есть его положением на иерархической лестнице. Разнообразны их позы — они передают всевозможные оттенки характеров и личных свойств. Но единое чувство сковало всех. Это чувство — страх. Подобно тому как в ходе действия пьесы страх входил в самые различные переживания героев, так и теперь печать нового, высшего страха легла на физиономии и позы каждого персонажа, независимо от того, был ли он отягощен личной «виной», преступлением или же имел возможность смотреть «сатирически» на городничего, то есть на дела и поступки другого.
Потому что при всей раздробленности и распадении людей в современной жизни — человечество, — считает Гоголь, — объединено единой судьбой, единым «ликом времени».
Заметим дальше, что от всеобщности потрясения персонажей Гоголь перекидывал мостик ко всеобщности же переживаний зрителей. «Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь, если примешь в соображенье то, что в нем может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек, и что вся эта толпа, ни в чем не сходная собою, разбирая по единицам, может вдруг потрястись одним потрясеньем, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом» [2, т.VIII, с.368].
Всеобщность реакции есть особый знак экстраординарности того, что совершается на сцене. Вместе с тем это указание на то, что только сообща люди могут противостоять лихолетью, подобно тому как - на сценической площадке — все персонажи вместе подвержены его губительному воздействию.
И тут мы должны вновь обратить внимание на те стороны, которые уже приводились в начале разбора «Ревизора» — на отзыв Гоголя о «Последнем дне Помпеи». Говоря о том, что картина Брюллова «выбирает сильные кризисы, чувствуемые целою массою», писатель поясняет: «Эта вся группа, остановившаяся в минуту удара и выразившая тысячи разных чувств... — все это у него так мощно, так смело, так гармонично сведено в одно, как только могло это возникнуть в голове гения всеобщего» [Там же, с. 110].
Но не так ли и немая сцена «Ревизора» запечатлела всю группу ее героев, «остановившуюся в минуту удара»? Не является ли окаменение пластическим выражением «сильного кризиса», чувствуемого современным человечеством?
Гоголь скрыл в немой сцене страшную иронию! Общность людей, вызванная «обстоятельствами ревизора», грозит распасться. Последними усилиями они стараются удержать эту общность — и удержали, но вместо людей в ее власти оказались бездыханные трупы.
Гоголь выстроил немую сцену как намек на торжество справедливости, установления гармонии. А в результате — ощущение дисгармонии, тревоги, страха от этой сцены многократно возрастало. В «Развязке «Ревизора» один из персонажей констатирует, точно какой-то палач является в дверях, это окамененье, которое наводят на всех его слова, возвещающие о приезде настоящего ревизора, который должен всех их истребить, стереть с лица земли, уничтожить вконец — все это как-то необъяснимо страшно.
Гоголь подробно описывает внешний вид чиновников и гостей Городничего. Так к характеристике Земляники добавляется еще одна фраза: «Костюм его: довольно широкий фрак, но в четвертом действии является в узком губернском мундире с короткими рукавами и огромным воротником, почти захватывающим уши» [2, T.IV, с.371]. О гостях: «В дамских костюмах та же пестрота: одни одеты довольно прилично, даже с притязанием на моду, но что-нибудь должно иметь не так как следует, или чепец набекрень, или ридикюль какой-нибудь странный» [Там же].
К финалу — персонажи «Ревизора» те же и не те. Земляника в каком-то фантастическом мундире, словно еще одно произошло с ним превращение, — вначале он был немного ниже ростом, по замечанию
Гоголя, а к концу — огромный воротник предохраняет его от возможного наказания. Это плут наипервейший: пока еще не изучил нового ревизора, голову вобрал в плечи, воротником закрылся, - а вдруг да что-нибудь стрясется в гостиной у Городничего. У гостей странные чепцы, ридикюли. Реальный быт перерастает в ирреальный мир, обретает, по выражению Белинского, «призрачность». Так Гоголем готовится выход на сцену Жандарма.
Кто он, Жандарм? Интересно то, что ни в одном варианте «Ревизора» Жандарм не попадает в список действующих лиц комедии, хотя, казалось бы, в нем есть и гости, и случайные фигуры, не выговаривающие ни одной фразы.
Почему же Гоголь не ввел Жандарма, имеющего реплику, да еще венчающую комедию, в список действующих лиц? Странно, удивительно и то, что Гоголь не упоминает о Жандарме в «Записках для господ актеров: «Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на всех разом, вдруг» [там же, с. 10], — пишет Гоголь. Кому должно принадлежать это последнее слово? Закономерно было бы назвать Жандарма — но Гоголем он не назван. Фраза о последнем произнесенном слове остается как бы завуалированной.
Итак, Жандарма нет среди действующих лиц комедии. Какое место ему отводит Гоголь среди действующих лиц «Ревизора»? То, что он вместе с Держимордой и Свистуновым — это ясно хотя бы по характеру его реплики, безразлично-холодной и отстраненной. Он не вместе с Городничим, иначе как объявил бы он о приезде знатного чиновника? Другие интонации и нотки прозвучали бы в его голосе. Но этого нет. Гоголь выявляет Жандарма безучастным и к Городничему, и к заботам города. Он явно по другую сторону.
Кто же он? В уездных городах власть поддерживалась полицейскими, а жандармерии в них вообще не было. Жандарма не мог привезти настоящий ревизор, так как в перечислении обязанностей жандармов нет пункта о сопровождении ревизоров.
Итак, Жандарм не обитает в городе Городничего, и не был привезен новым, настоящим ревизором. Так кто же он? Откуда возникает в доме Городничего? Это первый вопрос, который ставит Гоголь.
И второе. Почему так испугались чиновники? Ведь ничего необычайного с точки зрения необыкновенных злоупотреблений еще не было вскрыто. Пока еще Жандарм никого не арестовывает, идет обычная ревизия.
Так какая же тайна заключена в этой сцене? Ведь чиновники выяснили из письма, незадолго до этого распечатанного Шпекиным и прочитанного у Городничего, кто такой на самом деле Хлестаков. Они также знают, что должен приехать настоящий ревизор. Что их потрясает в сообщении Жандарма? Кого видят перед собой чиновники в Жандарме? Кого вывел Гоголь перед ними — морду некоего чина? Или...
За секунду до его прихода Городничий скажет: «Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего...». Нам кажется, что не просто жандармское рыло появилось в дверях гостиной Городничего.
Появление Жандарма — момент ирреальный, фантастический. Его фигура на фоне реальных событий комедии выполнена Гоголем в ином ключе, чем остальные действующие лица. В истории о мелких взятках в заурядном городишке, лицо из политической полиции, Жандарм, совсем ни к чему?
Не наказывали на Руси подлецов и жуликов, доставалось тем, кто поднимал свой голос в защиту человеческих прав и демократических законов. И даже не Держиморда, но Жандарм, политическая полиция выйдет через пьесу «Ревизор» к Гоголю. Обратится к Гоголю страшный каменный лик статуи Жандарма и спросит: «А что вы тут делаете?» И пусть Гоголь не разделит трагической судьбы русских литераторов в полном смысле этого слова. Он не был в ссылке, не умер в заточении, не был убит на подлой дуэли. Но страшная душевная пытка, годами мучившая писателя, доводившая его почти до самоубийства, его долгие и трудные взаимоотношения с цензурой, активно «ревизовавшей» его творения, — все это было. Все это было личной его каторгой, своего он имел Жандарма, как Грибоедов, Пушкин, Лермонтов. Гоголь часто думал о страшной судьбе писателя в России. «Слышно страшное в судьбе наших поэтов...Три первостепенных поэта: Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, один за другим, на виду всех были похищены насильственной смертью в течение одного десятилетия, в поре самого цветущего мужества...И никого это не поразило...Даже не содрогнулось ветреное пламя» [2, т.VIII, С.3-4].
Да собственно и не должен приезжать никакой новый ревизор в город Городничего. По существу ревизия уже совершена. Ревизованы все звенья чиновного аппарата, все пороки государственной службы. Не Хлестаков ревизует их. Тень ревизора породила в городе взаимную ревизию, взаиморазоблачение — это особый тип драматического конфликта, найденный Гоголем.
Еще до приезда мнимого ревизора чиновники разоблачили и себя, и свой город, и друг друга. Сам Городничий ревизует всех, и все ревизуют его. Интересно, что никто не сопротивляется, не обижается, как бы их ни честил Городничий — напротив, чиновники сами спешат с самообличением. Здесь пока что «свои». Свои люди, свои дела. Чиновники торопятся сказать побольше о себе, друг друге, но здесь царит полное взаимопонимание и никто не будет осужден.
Эта взаиморевизия строится в самых разных планах, ритмах. Аспектах. Ляпкин-Тяпкин на замечания Городничего о взятках говорит, что берет лишь борзыми щенками, Городничий: «Ну, щенками _ или чем другим — все взятки». Судья не медлит с репликой: «Ну, нет, Антон Антонович. А вот, например, если у кого-нибудь шуба стоит пятьсот рублей, да супруге шаль» [2, т.IV, с.41]. Вопрос о взятках двумя этими собеседниками выявлен полностью. Все рассказав о чиновниках, Городничий переходит к нуждам. Его монолог, обращенный к купцам, после того, как они жаловались Хлестакову, а он, Городничий, выдает за него дочь, — ярчайшее разоблачение природы и характерных черт этого сословия. Монолог этот сам по себе построен чрезвычайно интересно. Хотя перед Городничим стоят купцы, а не один какой-нибудь купец, он обращается к ним в единственном числе: «Сделаешь с казною на сто тысяч, надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за это...?» [Там же, с.83].
Итак, ревизия прошла без ревизора, она была вызвана письмом Чмыхова и прокатилась, точно кем-то заведенный механизм. Ревизия не правительственная, но гоголевская, не царем посланная, но художником.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования