Общение

Сейчас 526 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

СПОКОН ВЕКУ

Еще не так давно не было, кажется, такого селения в России, где бы, сохраняя старинные обычаи, в зимнюю пору и весной, в дни больших праздников, не устраивали народных маскарадов. В различных местах они проходили по-разному, но повсюду непременной принадлежностью таких маскарадов было, естественно, ряженье. Кто пустит в дело вывороченный тулуп, кто прицепит длинную льняную бороду или, изображая черта, зажмет в зубах кусочек горящего с краю угля. Иные наряжались нищими, разбойниками, Бабой Ягой. А то — медведем, лисой, быком или бараном, волком, козой.
В таких нарядах, примитивно загримировавшись, с масками из бересты, ряженые (их еще называли «окрутниками») прогуливались по улицам, распевали песни, били в тазы, заслонки и бубны, тешили собиравшихся зрителей шутками-прибаутками и различными сценками. В Тихвине они снаряжали для своих выступлений большую расцвеченную флагами лодку, которая ставилась на несколько саней, запряженных лошадьми. В Новгороде заходили в те дома, где в знак приглашения на окна ставились зажженные свечи.
Из звериных образов, в которые рядились окрутники, двум придавалось особое значение — Медведю и Козе, часто выступавшим вместе. Было поверье: если медведь остановится перед каким-либо домом, зарычит и первой его рычание услышит девушка — выйти ей скоро замуж. В честь святочного медведя даже песенку сочинили:

Медведь-пыхтун по реке плывет,
Кому пыхнет во двор, тому зять в терём.
А коза считалась предвестником изобилия и урожая. Когда на Новый год ряженые во главе с Козой, в лентах и с бубенчиками, останавливались у избы, все пели:

Где коза тупою (т. е. ногой),
Там жито купою.
Где коза рогом,
Там жито стогом. 
Где коза ходит,
Там жито родит.

На масленицу, старинный праздник славян, отмечали проводы зимы. Наряженное в женскую одежду чучело, изображавшее зиму, обносили по полям и затем сжигали за околицей или выбрасывали в речку. А в иных местах молодежь выходила в полночь с кочергами и мётлами «выгонять стужу». И едва на пригорках стает снег, начинались хороводные игры в честь долгожданного обновления природы. Гут и песни, и пляски, и различные обрядовые сценки-заклинания, сохранившиеся с тех времен, когда наши предки поклонялись природе и солнцу, горам, деревьям, «белу-горючу камню», огню, реке.
На холмы взбегали девушки и, обратившись лицом на восток, клали поясные поклоны, пока в хороводе «закликали весну». Или соберутся группами в разных концах селения и, подражая весеннему гомону птиц, перекликаются: только замолчит один такой хор, вдали вступает другой. И так — от села к селу. В руках у некоторых участниц — сделанные из тряпок чучела пернатых; девушки приговаривают: «Жаворонки, жаворонки, прилетайте к нам, принесите весну красную!» А на утренней заре поют песни-веснянки:
— Весна-красна, что ты нам принесла?
— Красное летичко.
— Весна-красна, на чем пришла?
— На жердочке, на бороздочке,
На овсяном колосочке, на пшеничном пирожочке.
— Весна-красна, на чем пришла?
— На сохе, на бороне, на кобыле вороне.



Позднее начиналась полевая страда с ее заботами и радостями, обрядами и песнями. Подобно проводам зимы, народ справлял проводы весны и лета. В Нижегородской губернии молодые люди собирались на площади в Русалкино-заговенье (последний день перед постом, весной). Кого-нибудь нарядят лошадью, подвесят ему колокольчик на шею, посадят верхом мальчонку, и двое мужчин ведут «лошадь» под уздцы в поле. С громкими песнями процессию эту провожали все собравшиеся. В поле затевали игры, во время которых лошадь «разоряли» (т. е. снимали с нее все, чем она была украшена). Это и значило — проводить весну.
Весенние хороводы завершались старинным языческим праздником Ивана Купалы, превращенного народным сознанием в солнечное божество. В его честь жгли костры, через которые прыгали женихи и невесты, наряжали чучела, пели и танцевали всю ночь, искали заветный цветок в лесу.
Но особенно волнующий обряд приурочил народ к празднику урожая. Последний сноп обвязывали красной шерстью, мыли руки, чтобы жито было чистое. Жницы ложились на землю, приговаривая: «Нивка, нивка, отдай мою силу на другую нивку». Потом бросали жребий и ту из жниц, на которую он выпадет, обряжали в белое, надевали на нее венок и все, выстроившись в ряд, с песнями шли по домам. На селе их встречали хлебом-солью.
Под влиянием церкви такого рода старинные обрядовые игры часто приурочивались к религиозным праздникам. Но делалось это чисто формально: под оболочкой христианских названий славяне
издавна отмечали обрядами основные поворотные движения нашей планеты вокруг Солнца: зимнее и летнее солнцестояние, весеннее и осеннее равноденствие. А песни обрядовые — как же не разглядеть этого? — отражали тревожные думы и заботы русского человека об урожае:

Пришла коляда накануне рождества,
Дайте коровку, маслену головку.
А дай Бог тому, кто в этом дому,
Ему рожь густа, рожь ужиниста.
Ему с колосу осьмина, из зерна ему коврига,
Из полузерна — пирог...

Рядом с остатками ритуального обряда, постепенно терявшего свое первоначальное магическое значение, все большее место на таких праздниках стали занимать различные сценки и игры-представления. Иногда серьезные, лишь слегка приправленные юмором. Или просто смешные. Иногда грустные или злые, «кусачие», но всегда живые, яркие.
Так, была игра, называвшаяся «Ленок». Участники ее выбирали «мать» и несколько «дочерей». Кто-нибудь из дочерей попросит: «Научи меня, мати, на лен землю пахати». Мать жестами покажет, как это делать. А хор поет:

Да вот этак, дочи-дочушки!
Да вот этак, да вот этак!

Дочери повторяли ее движения, проделывая один за другим все приемы уборки и обработки льна. Но вот во время работы «дочи-дочушки» начинают заглядываться на парней, а одна неожиданно озадачивает мать просьбой: «Научи меня, мати, с молодцем гуляти!» Сердится мать, грозит колотушками. Но девушки ее не слушают и уже не ожидают наставлений:

А я сама пойду,
С молодцем плясать буду,
Да вот этак, да вот этак!

В Ярославской губернии была популярна жизнерадостная, задорная игра «на выбор невесты». И другая — «на выбор жениха». Тут девушке представляли старика и молодого. Тот, кто играл старого, изображал его хилым, сгорбленным, едва передвигал ноги. Хор спрашивал девушку, пойдет ли она за такого замуж. Но девушка поворачивалась спиной к старику. Затем появлялся молодой жених. Вопросы повторялись, и девушка показывала, что она будет горячо любить его.
Ну чем не театр — не правда ли?
А в Архангельской губернии, к примеру, ряженые «водили барина», т. е. ходили по домам, разыгрывая целое представление. В нем вместе с «барином» и его женой — «паньей», а также «купчиной», группой просителей, ответчиков и вымазанных сажей «удивительных людей» участвовали еще «жеребец» и «бык» (обе «роли» исполнялись мальчиками). Сопровождаемые толпой зрителей, все они отправлялись на ближайшую вечеринку.
Войдя в избу, барин требовал водки. С разными прибаутками ему подносили «косушку». Он выпивал одну рюмку, другую передавал панье, третью — купчине, а четвертую выплескивал на остальных со словами:
— Выпейте, православные!
Затем разыгрывали суд и расправу над ответчиками, которых привели жалобщики-просители. Завершив эту процедуру, барин обращался к купчине с вопросом:
— Нет ли продажного жеребца?
— Есть, — отвечал тот.
— Дорог ли?
— Сто рублей деньгами, сорок амбаров сушеных тараканов, сорок шестов собачьих хвостов да сорок кадушек соленых лягушек...
— Ну, это у нас найдется... Покажи-ка мне его.
Мальчик, изображавший жеребца, выбегал вперед и скакал перед барином. Тот покупал жеребца. Потом тем же порядком приобретал быка, но уже не за сто, а за пятьдесят рублей. А вслед за тем и «удивительных людей» — по двадцати пяти рублей «за штуку». Так в этой комедии образно подчеркивалось неуважение бар к простому народу, то, что люди у них ценятся дешевле животных.
И часто вслед за этим различные сценки с большой сатирической силой показывали, как, в свою очередь, мало уважения питают к самим барам люди из народа. Так, во Владимирской губернии ряженые выступали с представлением, где «хозяин» до того разорил своих крестьян, что у него «на семь дворов — один топор», а в поле — «колос от колоса — не слыхать человечьего голоса, копна от копны — три дня езды». К неизменному удовольствию присутствующих на представлении слуга потешался над этаким хозяином, все время давая дурашливые ответы на его вопросы. («Афонька новый и барин голый».)
В сценках такого рода, в обрядовых играх и песнях — начало нашего театра. Ведь в них (правда, в зародыше) есть все, что составляет его основу, — драматическое действие, ряженье, диалог.
Возьмем хотя бы такой верный старой традиции обряд, как свадебный. Сколько действенности в каждой части его — в сватовстве, смотринах, девичнике, собственно свадьбе! Чем не спектакль? И как разнообразны роли его многочисленных участников!
Вот пришли сваты:
— Слышно, есть у вас товар. Чтобы не залежаться ему, нашелся купец, — начинает издалека один из них.
Словно не понимая его, родители невесты просят объяснить, о каком товаре идет речь и что это за купец. Продолжая соблюдать традиционную условность, сват говорит отцу уже откровеннее:
— Далеко молодцу за зверем гоняться, далеко девице по грибы ходить. Непристойно нам с тобою околесицу нести. У тебя есть невеста, у меня жених.
Но даже если родители невесты относятся к предстоящему браку вполне положительно, они продолжают вести условный диалог: 
— Так-то так, да дочка наша еще младёшенька, не постыло ей житье девичье. Пусть дома еще поживет, потешится. Бабий век долог — помается...
А как сложны и подчас остроумны словесные перепалки сватов и «дружек»! Как сильны драматические и лирические моменты в обряде, когда подруги невесты, согласно ритуалу, оплакивают ее или сама невеста причитает, прощаясь со своей девичьей волей (хотя бы брак заключался по любви).
Недаром в народе говорили: «играть свадьбу».
Или другой пример, совсем иного характера: игра-представление о томящейся в монастыре девушке, которую постригли в монахини. Девушка поет:

Не моё бы дело
К обедне ходить,
Не моё бы дело
Молебны служить.

Только моё бы дело
Скакать да плясать.
Только моё бы дело
Игрища собирать.

В представлении участвует настоятель монастыря (игумен), у которого сначала все постригаются, а потом все хотят расстричься. В его отсутствие монашка приглашает своих подруг, таких же горемык, как она сама, повеселиться:

Чернички мои, сестрички мои,
Попляшемтя, поскачемтя
Мы без игумна свово,
Без канальи его.
По окончании песни все хором спрашивают у того, кто играет монастырского привратника:
— Дома ли игумен?
— Уехал в город (или еще куда-нибудь).
Хоровод участниц кружится и каждый раз, дойдя до привратника, справляется: приехал ли настоятель? Узнают, что либо он далеко, либо уже близко, но все-таки еще не вернулся.
И наконец им сообщают:
— Приехал.
— Что делает? — спрашивают.
— В баню пошел, — отвечают им. И несколько позже:
— Лег отдыхать.
Но вот на очередной вопрос об игумене они слышат:
— Встал и зовет на расправу.
Все разбегаются, но вскоре — хотят или не хотят — вынуждены подойти к настоятелю. Тот допытывается:
— Ну, сестра, что делала?
— Молилась, постилась, душой смирилась.
— А чётки где?
— Ахти, плясала да потеряла.
Был еще другой вариант той же игры, где вместо «черничек» участвовали «чернецы». Игумен спрашивал их, живы ли лошади, за которыми он приказал присмотреть в его отсутствие.
— Наши живы, — отвечают ему, — а ваши подохли.

Настоятель называет то одних, то других своих животных, справляясь, целы ли хоть они. Но ответ получает все такой же неутешительный.
— А живы ли мои свиньи? — хочет он узнать в конце концов. И опять слышит:
— Наши живы, а ваши подохли.
Как это было и в сценках, где «водили барина» или потешались над хозяином, разорившим своих крестьян, драматическое действие начинает здесь играть роль, на которую до сих пор способно не было. Оно уже не просто подчеркивает важность, торжественность обряда, не только развлекает праздничную толпу, но стремится — и чем дальше, тем чаще — выразить определенную идею.
Такому развитию народных игрищ много способствовали люди, которые сделали забаву своим ремеслом. Это — скоморохи, народные потешники. Певцы и плясуны, игрецы на всех возможных инструментах, хранители народного эпоса и неисчерпаемого запаса шуток и прибауток, они — эти первые наши профессиональные артисты — были незаменимы на праздниках.
Скоморохов, народных потешников радостно встречали и на княжьих пирах, и в боярских хоромах, и как участников народных праздничных обрядов, все больше переходивших в игру, и как исполнителей разных сценок, умеющих вовремя сказать острое словцо, затеять «комедь», придумать для игры и костюм подходящий, и личину почуднее. 
А уж свадьба и не в свадьбу, коли в ней скоморох не участвует. Не зря в Саратовской губернии перед отправлением невесты к венцу пели:

Запречь-те бы ворона коня.
Чтобы вез,
Посадитъ-то бы скоморошничка,
Чтоб играл.
Поиграй, поиграй, скоморошничек,
С села до села,
Чтобы наша Прасковьюшка
Была весела.

Уже в «Повести временных лет» — первом общерусском летописном своде, созданном еще до монгольского нашествия, — встречаемся мы с известием о скоморохах. Их выступления, как свидетельствует летопись, привлекали «толпами людей на них, [так] что они давят друг друга». И в былинах Владимирова цикла, воспевающих деяния Богатырей русских в X веке, упоминаются скоморохи. И в Новгородских былинах, и в других столь же древних рукописях и преданиях. Из них видно, что ни один «почестей пир», ни одно народное празднество и гулянье, будь то в городе или в деревне, не обходилось в те поры без скоморохов. А в киевском Софийском соборе, этом прекраснейшем памятнике старой Руси, построенном девять веков назад, на фресках имеются даже изображения скоморохов. Вот как далеко в глубь времен уходят истоки русского театра!
По роду своей деятельности скоморохи чаще всего были людьми, не имевшими постоянного места жительства. Работали они обычно целыми артелями, иногда по шестидесяти, семидесяти и даже по сто человек. Только те, что служили при царских или княжеских дворах да еще у знатных бояр, вели оседлую жизнь. Большинство же скоморохов составляли народные потешники, дававшие свои представления на улицах и площадях городов и сел, что попадались им на пути.
Выскочит один вперед, ударит себя по ляжкам и начнет:
— Зовут меня зовуткой, величают уткой. Живу промеж Лебедяни и старой Казани. Всего у нас восемь дворов бобыльих, в них полтора человека с четвертью, четверо в бегах, да двое в бедах.
И пойдет, и пойдет, мешая шутку со злою, неприкрытой правдой. О себе, о своем времени, о жизни народной.
Среди прочих зрелищ очень любили в народе скоморошью «медвежью комедию». Дрессированные звери, вставши на дыбы, кланялись зрителям до земли, боролись друг с другом, танцевали на задних лапах. А то изобразят, как девушки белятся да румянятся, глядя в зеркало. Как ребятишки из лука стреляют. Как мать родных детей холит и как обращается с ребятишками мачеха. Как бабы на барскую работу не спеша бредут и как они с работы домой бегут. Много смеху было, когда огромный медведище с удивительной осторожностью соринку у себя из глаза вынимал. Или когда он представлял, как ходят молодцы, девицы, старики, горбатые, хромые, купцы, бояре, нищие, пьяные... И стоит попросить, медведь охотно подаст лапу, позволит сесть и поездить на нем. А вожак медвежий каждый раз при этом какую-нибудь смешную и замысловатую поговорку скажет.

Еще больший интерес вызывал скомороший кукольный театр с его знаменитым героем Петрушкой. Лукавый, насмешливый, герой весело сыпал остротами и присловьями, чудно картавя и гнуся, что достигалось с помощью приставленной к нёбу машинки.
— Мое вам почтение, господа, — представлялся Петрушка публике, — вот и я пришел сюда, вас повеселить, позабавить и с праздником поздравить! Здравствуйте!
Непринужденность обращения помогала ему быстро установить самый живой контакт с аудиторией. Людям и смешно, и интересно. То один, то другой, подзадоренный Петрушкой, вмешается в ход представления, подбросит реплику. Помните, как хорошо это подмечено у Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

Хохочут, утешаются,
И часто в речь Петрушкину
Вставляют слово меткое,
Какого не придумаешь,
Хоть проглоти перо!

У кукольного представления бесчисленное множество различных вариантов. Но основной сюжетный стержень обычно неизменен. Петрушка хочет жениться и обзавестись хозяйством. Покупает лошадь у барышника. Тот пытается его обмануть. Происходит ссора, переходящая в драку с барышником и другими персонажами: полицейским, судьей, шарлатаном-лекарем, попом. Из всех передряг герой наш всегда выходит победителем. Хотя в конце представления он иногда оказывается в зубах у собаки, утаскивающей его в ад. Но и тогда Петрушка не поддается унынию, оставляя у зрителей полную уверенность, что он бессмертен и ему даже черт не страшен.
Это особенно нравилось публике. Видя в грубоватом и наивном Петрушке «своего брата» — простого человека, народ верил, что и ему удастся в конце концов одолеть всех своих врагов. И чем чаще одерживал Петрушка победы над своими противниками, особенно над представителями царской власти, тем больший фурор сопровождал представление.
Очень по душе было всем, как Петрушка издевался, например, над капралом, производившим ненавистный народу рекрутский набор.
— Я в солдаты не гожусь, — заявлял Петрушка. — Я с горбом.
— Врешь! Покажи, где он?
— Я его потерял.
— Как потерял? Где?
Дело кончалось тем, что Петрушка бил капрала палкой по голове и, как будто извиняясь, утверждал:
— Спотыкнулся, вашесковородие!..
Большой расцвет переживает народное театральное творчество в Новгородской Руси XIII—XIV веков, а позднее и на Москве, объединившей все земли русские в одну державу. Связан был тот расцвет с быстрым развитием деловой жизни государства. Все прочнее завязывались у нас тогда торговые отношения с западными странами. Бойко стали торговать русские люди, славились в чужих землях их товары — хлеб, сало, меха, воск, мед, китовый и моржовый жир, — потому и дома жизнь била ключом. Улицы городов полны людей — «гостей торговых», ремесленников, грузчиков, лодочников, корабельных мастеров, лоцманов, крестьян и чернорабочих при товарных складах.
А где много людей, там и «веселая скоморощина» с ее умением расшевелить воображение сказкой и побывальщиной, потешить душу плясками, вольнолюбивыми песнями и шутками, в которых кому только не доставалось. И как доставалось!
Вот хотя бы часто исполнявшаяся пинежская былина о Вавиле и скоморохах. Насыщенная мятежным духом, она повествовала, как скоморохи «переиграли» в «инишном царстве» злого царя Собаку, ненавистника простых людей. И не только уничтожили его, но и посадили на престол крестьянского сына Вавилу.
Воспеваются в скоморошьих выступлениях вольность, сила и удаль молодецкая, протест против угнетателей. В песнях и сказах говорится о событиях «великой смуты», о крестьянских восстаниях под руководством Ивана Болотникова и Степана Разина. И образы героев, которые прославляются, вбирают в себя образы всех, кто бедствовал и находил в себе мужество подняться против угнетателей. 
Песни и сказы отражают чаяния народа, его думы о героизме и подлинном патриотизме, об участии масс в решении социальных задач. Сила ненависти к притеснителям, выраженная в них, порой не имеет границ. Вот с виду «шуточная» новелла, где «усы — удалые молодцы» во главе с «усищем-атаманищем» нагрянули внезапно к кулаку-ростовщику, который «денег не кует, да деньги взаймы дает», и отобрали у него награбленное. Или песня о встрече разинцев с астраханским губернатором: «срубили ему буйну-голову», «бросили головку в Волгу-матушку реку», чтоб не губил больше казачьих жизней, казачьих жен и детей.
Так же смелы, как сказы и песни, были подчас и скоморошьи представления. В одном из них исполнявший роль воеводы надевал высокую черную шапку из дубовой коры и садился на колоду — чванливый, с оттопыренной губой. Двое других участников представления униженно кланялись ему, делали подношения. Поверх клали челобитную: просили правды и милости у боярина. Но тот ругал их, гнал прочь. Тогда челобитчики, вскочив ему на шею, начинали тузить воеводу и приговаривать:
— Ой боярин, ой воевода! Любо было тебе издеваться над нами, людей безвинных обижать. Теперь вези нас, брат, на расправу с тобой: мы тебя утопим.
А то гонят «помещика» прутьями и приговаривают: «Люди добрые, глядите, как холопы жир из господ вытряхивают!» Или «купец» считает деньги, а другие теребят его, отбирают нажитое нечестным трудом и насмехаются над ним: «Побрал с народа за гнилой товар, теперь делись с нами, с голытьбой». А потом поют:

Ребятушки, праздник, праздник!
У батюшки праздник, праздник!
На матушке Волге — праздник!
Готовьтесь, бояре, на праздник!

Завершается сценка обращением к «купцам Богатым», к «боярам тароватым». Их зовут ставить меды сладкие, варить брагу пьяную, отворять ворота свои, принимать «гостей голыих, босыих, оборванных, голь кабацкую, неумытую!»
Неуютно чувствовали себя те, над кем потешались «скоморошнички». А они были неистощимы на выдумки такого рода. И это копило злость и ожесточение против них у власть имущих.
Гонение на скоморохов, на их вольнолюбивое искусство раньше других начала церковь. Ее служители, особенно из среды высшего духовенства, навязывали народу аскетические идеалы, стремились запретить, изгнать «мирскую суету».
Но где только ни появятся скоморохи, везде царит радость, слышится простое, не церковное пение, начинается пляска и другие развлечения. Исполняются укоренившиеся в народном быту обряды, как и до «крещения Руси».
Это вызывало постоянное недовольство церковников, и уже с XI века то один из них, то другой высказывал резкое порицание скоморохам. Их представления называют Богомерзким остатком «поганства», т. е, язычества, в них видят источник безнравственности, «недостойное добрых христиан» кощунство и «бесовское угодничество».
Дано было указание: запретить лицам духовного звания даже присутствовать там, где происходит «играние, плясание и гудение». Распространить такой запрет на прихожан очень долго не удавалось. Сколько ни старались духовные власти превратить все государство в огромный монастырь, а людей русских в монахов, сколько ни искореняли в народе склонность к радостям земной жизни, к веселью — никак не могли добиться этого.
Тогда стали чинить скоморохам разные препоны. Сравнивая их с разбойниками, требовали, под угрозой штрафа, не допускать их в те или иные местности, а если явятся— «выбить вон из села». Запретили привлекать скоморохов к участию в свадебном обряде. А позднее церковники даже обратились к царю Ивану IV: «Бога ради, государь, вели их извести!»
Мирян старались уверить: «Бог дал попа, а черт— скомороха»; «Скоморошья потеха— сатане в утеху». Но народ сложил другие поговорки о своих любимцах: «Всяк спляшет, да не как скоморох»; «Ладно слушать скомороха на гусельках, а сам играть станешь, ан не по нас».
Росли противоречия между народом и теми, кто считал себя «господами положения». А с тем вместе росли и гонения. И если Иван Грозный сам любил плясать и посылал набирать «веселых людей» для потехи, оставляя без внимания домогательства духовенства, то в царствование Михаила Романова запреты на скоморошьи представления получают решительную поддержку правительства.
Сын Михаила, благочестивый Алексей, счел своей обязанностью заботиться о «душевном спасении» подданных. Еще в начале своего царствования он издал указ: в воскресные дни и в так называемые «господские праздники» не работать никому. Но что же делать, если не работать? Правительство, которое, по ироническому замечанию историка С. М. Соловьева, «брало на себя родительские обязанности по отношению к подданным-детям», требовало: «Скоморохов и ворожей в домы к себе не призывать», «на свадьбах песен бесовских не петь», «личин на себя не надевать». За ослушание грозили кнутом и батогами. Бить обещали одинаково и тех, кто играл в шахматы, и тех, кто водил медведей. Причем угрозы не оставались только на бумаге.
Сперва царское повеление касалось лишь отдельных областей страны, но постепенно круг их все расширялся. Получив полную поддержку правительства, церковь через некоторое время уже повсюду объявляет народные обряды, игры и зрелища несовместимыми с православием. Скоморохов отлучают от церкви, подвергают проклятию.
Отношение к деятельности скоморохов как к «бесовской» проникает даже в былины. Когда под звуки гуслей Садка расплясалось-расскакалось все подводное царство, расходилось бурное море, топило корабли без счету, к герою былины явился старик седоватый и стал говорить:

Полно тебе играть во гуселки яровчаты,
Полно губить людей бесповинныих.
От твоих от игр от бесовскиих
И от тыих плясок нечестивыих
Окиан сине море всколебалося.

Указ царя повелевал: всюду, «где объявятся домры, и сурны, и гудки, и гусли, и хари» (т. е. маски), а также «всякие гудебные бесовские сосуды» (т. е. музыкальные инструменты), «немедля изымать их и, изломавши, сжигать». При повторных нарушениях запрета предписывалось наказывать провинившихся батогами и кнутом и ссылать в отдаленные окраины.
Грамота эта, изданная Алексеем Михайловичем в 1648 году, распространялась по всей стране и зачитывалась в церквах и на народных сходбищах. Угроза «наказания без пощады» и «великой опалы» не могла не возыметь действия. Но прочные корни, которые народное театральное творчество уже имело в быту, в художественных склонностях русских людей, в их привычных обрядах, неожиданно обнаружили большую силу, показали себя неистребимыми. Скоморохов преследовали в одном месте, а они появлялись в другом. Не об этом ли свидетельствует, например, изданное через год после царского указа предписание Верхотурского воеводы своему подчиненному — приказчику Ирбитской слободы? Явно обнаружив неповиновение распоряжениям властей, он повторяет приказ: «Где объявятся домры, и сурны, и гудки, и гусли, и хари, и всякие гудебные бесовские сосуды... выимать и, изломав... жечь, а которые люди от того Богомерзкого дела не отстанут... бить батоги».
Не об этом ли еще больше говорит объявленный через много лет после монаршей грамоты указ патриарха, признающий: «Многим числом... ходят по улицам и переулкам, поют песни и плясание творят, преображаются в неподобные от Бога создания, надевая бесовские и кумирские личины, чем православных христиан прельщают, отвращая от церкви».
Устанавливая эти факты, патриарший указ (в который раз!) решительно запрещал «чинить игрища 24 декабря в навечерии Рождества Христова, также и в продолжение святок».
Когда гонения стали очень тяжкими, скоморохи покинули города и ушли в деревни и небольшие посады. Чаще всего уходили они на Север — на побережье Белого моря, на берега рек Пинеги, Печоры и Мезени, в Архангельскую и Олонецкую губернии. Со временем там даже образовались целые поселения скоморохов. Вдали от властей предержащих и становящейся уже совсем нестерпимой церковной «опеки» гнет был послабее.
Переждав трудное для себя время, народное театральное искусство вновь возродилось в представлениях и зрелищах, которые получили распространение во второй половине XVII столетия. 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования