Общение

Сейчас 463 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

НА НОВОЙ СТУПЕНИ

Грибоедов отлично знал нехитрую технику сочинительства полупереводных-полуподражательных пьесок. В молодые годы он и сам, и в соавторстве то с одним, то с другим из своих литературных друзей создал несколько вещей в том же духе. Тут были переделанные с французского, полные неожиданностей и веселых обманов комедии «Молодые супруги» и «Притворная неверность» (вторая — в соавторстве с литератором А. А. Жандром). Был явившийся откликом на литературные споры тех лет водевиль с мистификациями и переодеванием «Студент» (в соавторстве с поэтом и критиком П. А. Катениным). И изготовленная к бенефису приятеля-актера «Проба интермедии». Был и водевиль с условным комизмом, где героиня обряжается в офицерский мундир и выдает здорового мужа за больного-паралитика, — «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом» (с поэтом П. А. Вяземским). И бытовая комедия «Своя семья, или Замужняя невеста» (с А. А. Шаховским и Н. И. Хмельницким).
В «Своей семье...» молодой человек, не спросясь у своих родственников, женится, будучи в Петербурге. А когда вместе с женой возвращается в родные места, то не решается сразу признаться в содеянном. Молодые приютились у самой доброй из теток, Варвары Савишны, посвятив ее в свою тайну. Наташа, юная супруга виновника приключений, под чужим именем знакомится понемногу со всей мужниной родней. Она каждому старается угодить и понравиться, и в том успевает.
«Своя семья, или Замужняя невеста» — лучшая из ранних комедий, связанных с именем великого драматурга. Образы ее правдивы, язык типичен для этой среды. Местами язык настолько хорош в своей разговорной непринужденности, Богатстве интонаций, что явно предвосхищает в этом смысле «Горе от ума». Чего стоит хотя бы манера говорить, присущая сварливой провинциальной барыне Мавре Савишне (образ несколько напоминает старуху Хлёстову):

Скажи-ка: слава Богу!
Ведь наш Любим сюда изволил прикатить! 
Хоть, правда, поспешил меня он навестить,
Да вишь пожаловал в тот самый час,
в который
К вечерне я хожу. Ох! эти мне проворы!

Или вот еще:

Обычай водится в столицах, об Святой
И в Рождество. Да что? там вечно наглость та же,
Знатнейшие дома — и родственников даже —
Вот посещают как: сам барин дома спит,
Карету и пошлет, а в ней холоп сидит,
Как будто господин; обрыскает край света,
Швыряет карточки!.. Спасибо мерзость эта
Что не дошла до нас: помиловал Господь!

Мавра Савишна сообщает Наташе, что они с ее матушкой «дружнёхонъко живали». А узнав, что Наташа в неурочный час приготовила какое-то блюдо, удивляется:

Что это, матушка? неслыханное дело!
Кто стряпает теперь?

Мавре Савишне симпатична работящая и бережливая девушка. И когда та рассказывает о безалаберности дома, в который попала на воспитание после смерти матери, и о его хозяйке-графине, у которой «и шляпкам, и шалям, и платьям счету нет», старуха не выдерживает:

Зараза! истинно зараза! жаль, родная,
Смерть жалко! хоть кого испортит жизнь такая.

А как выразителен ее монолог в конце картины и заключительные слова перед отъездом из дома:

Сестра! без проводов! останься! не ходи!

Не случайно «Своя семья, или Замужняя невеста» удерживалась на русской сцене в течение всего XIX века и время от времени идет и сейчас.
Хотя содержание ранее названных «Молодых супругов» и «Притворной неверности» в общем весьма легковесно, их персонажи условны, схематичны, интрига шаблонна и речь действующих лиц в основном не выходит за пределы дворянского салонного жаргона, — стихи, которыми написаны эти комедии, легки и гармоничны. То и дело встречаешься с элементами живой разговорной речи. То и дело проявляется та афористичность, которой будет позднее отличаться «Горе от ума».
Простым, разговорным языком написана прозаическая пьеса «Студент», где шаржированно изображены дворянский быт и нравы. Среди легковесной болтовни, свойственной водевилям, вдруг прорывается жесткая реплика Богатого взбалмошного барина Звездова, который требует выплаты оброка:
— 25 рублей до копейки! Какое мне дело, что у него сын в рекруты отдан, — то рекрут для царя, а оброк для господина... 
И все же это были, конечно, только «пробы пера» молодого автора, первоначальная профессиональная школа, которую он проходил.
Питомец Московского университета, Александр Сергеевич Грибоедов учился в одно время с многими будущими декабристами — П. Г. Каховским, Артамоном и Никитой Муравьевыми, Н. И. Тургеневым, С. П. Трубецким, А. И. Якубовичем,
С. М. Семеновым, Ф. Ф. Вадковским. Примерно в ту же пору — немного раньше или немного позже — воспитанниками университета были И. Д. Якушкин, М. А. Фонвизин. Тогда же слушал лекции и П. Я. Чаадаев, с которым Грибоедов очень подружился. Они беседовали, читали вместе, спорили.
К 1812 году Грибоедов прошел уже два факультета — словесный и юридический. Учился он и на математическом, но не закончил его. Владел французским, английским, немецким и итальянским языками, свободно читал по-латыни. Хотел стать ученым, держать экзамен на доктора прав. Но «получено было известие о вторжении неприятеля в пределы отечества нашего», и Александр Сергеевич, разделяя общее патриотическое одушевление, бросил занятия и поступил корнетом в Московский гусарский полк.
На военной службе были тогда многие его товарищи по университету. Чаадаев сражался под Бородином, Тарутином, Лейпцигом. Участвовавший во многих боях и получивший георгиевский крест Якушкин проделал со своим полком все походы 1812—1814 годов. Никита Муравьев бился под Дрезденом и Лейпцигом.
На войне между офицерами — бывшими московскими студентами — и солдатами устанавливались простые человеческие отношения. В тех, кого дворяне привыкли считать рабами, кого можно было купить и продать — вместе с их семьями или порознь, как вздумается, — они разглядели людей, глубоко любящих свою родину, готовых отдать за нее жизнь. Увидели и поняли замечательные качества, свойственные русскому народу: его свободолюбие-, его талантливость и самоотверженность, доброту и величие. Н. И. Тургенев уже на первом этапе войны записал в своем дневнике:
«Какая наука для мыслящего!.. Пора восторжествовать благородной народной гордости!»
Позднее, подчеркивая «решительное влияние», оказанное на родную страну войной против иноземных захватчиков, он утверждал:
«Мы, по крайней мере многие из нас, увидели цель жизни народов, цель существования государств; и никакая человеческая сила не может уже обратить нас вспять».
В чем эта цель, с какого пути «никакая сила не может уже обратить вспять» тех, кто нашел ответ на терзавшие лучших людей России вопросы, выяснилось довольно скоро. Родилось тайное общество — Союз Спасения. Оно поставило себе целью освобождение крестьян от крепостной зависимости и борьбу с самодержавием. Малочисленный, тщательно законспирированный Союз Спасения через некоторое время сменила новая организация — Союз Благоденствия.
Движение ширилось. Отказавшись позднее от слабых и колеблющихся, будущие декабристы создали Северное тайное общество. На заседании, где принято было это решение, председательствовал Н. И. Тургенев — один из самых влиятельных членов организации. Идеологом ее был Никита Муравьев. На юге России образовалось Южное тайное общество.
Могло ли все это никак не коснуться Грибоедова?
Хорошо знавшие Александра Сергеевича рассказывали, что в университете он «учился страстно». Но его увлекали не только книги. Он любил музыку и даже сам сочинял ее. Писал стихи — все больше сатиры и эпиграммы. А однажды создал шуточную пародию на известную трагедию Владислава Озерова «Димитрий Донской». В ней было «много юмора и счастливых стихов».
«Страстно» и с присущей ему серьезностью отнесся Грибоедов к своей военной жизни. Часть, в которой он служил, была занята комплектованием кавалерийских резервов и дело свое, видимо, делала хорошо. С удовлетворением и гордостью пишет Александр Сергеевич в статье, напечатанной в журнале «Вестник Европы», что ежемесячно им удавалось направить в действующую армию по 10, 12 и даже 20 эскадронов. Причем почти все эти эскадроны отличились в военных действиях. Грибоедова радуют внесенные при комплектовании резервов улучшения. И он требует бескорыстия от каждого должностного лица, не допуская, как он пишет, чтобы оно «помыслило о личных своих выгодах, особенно в то время, как дымилась еще кровь его собратий на отеческих полях».
Вместе с тем Грибоедов, как и многие молодые люди, любил развлечения, веселое озорство. Однажды въехал верхом на лошади на второй этаж, на бал, куда его не пригласили. В другой раз забрался в польский костёл во время Богослужения и стал играть на органе. Играл так, что всех восхитил, но в самый торжественный момент вдруг перешел на «камаринскую».
Позднее, уже выйдя в отставку и переехав в Петербург, Грибоедов с головой уходит в литературные и театральные интересы. Печатается в «Сыне Отечества». Становится членом кружка, в который входят Катенин, Жандр, Кюхельбекер и друг, служивший вместе с ним в гвардии, — С. Н. Бегичев. Пишет комедии и водевили. Близко сходится с людьми, причастными к сцене. Сам о себе он говорит в эту пору: «Я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор». Но, общаясь с друзьями, признается иногда, что многое теперь не по нем. В частности, «праздность и роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему».
Университетский товарищ Грибоедова, Иван Дмитриевич Якушкин, вспоминая потом годы, последовавшие за войной, тоже отмечал томительное существование молодежи; «В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, выхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на 100 лет вперед».
Далее Иван Дмитриевич рассказывал: «В беседах наших обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами... повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще».
В своем стремлении «к чему-нибудь хорошему» Грибоедов не мог не видеть, не осознавать всего того, о чем говорил Якушкин. Недаром через некоторое время он написал стихотворение, начинающееся словами:

По духу времени и вкусу
Он ненавидел слово «раб».

Это чувство должно было найти свой выход. И нашло. Не сразу. Подступы к нему были долгие, трудные. Но плодотворные.
Стремясь порвать с пустотой петербургской жизни, Александр Сергеевич определился секретарем русской дипломатической миссии при персидском шахе. Перед его отъездом на Восток мать Грибоедова напутствовала сына письмом. Умная, образованная, но жестокая и деспотичная женщина, она весьма решительно и бесцеремонно командовала в своих некогда Богатых, но все больше разорявшихся имениях. Была по-дворянски спесива. Видела ценность человека лишь в его знатности и Богатстве, каким бы способом они ни были достигнуты. Сыну она наказывала следовать примеру одного их родственника. «...Он подлец, как ты знаешь, — писала она Александру, — и все вперед идет; а как же иначе? Ведь сам Бог, кому мы докучаем молитвами, любит, что перед ним мы беспрестанно кувырк да кувырк».
Кто знает, может быть, это письмо стало тем ферментом, который ускорил созревание давно возникшей в его голове мысли о пьесе, о комедии. Такой комедии, что отразила бы его отвращение к образу мыслей, быту, жизненной практике с детства знакомой среды, где нечем дышать человеку благородному, свободолюбивому, умному. Комедии, которая прозвучала бы как открытый вызов миру деспотизма и подлости. Которая разоблачила бы мертвящий дух рабства, мракобесие, умственный застой и духовное ничтожество...
План комедии, по свидетельству Бегичева, возник еще в Петербурге, в 1816 году. В Персии этот план полностью сложился, и когда в 1819 году Александр Сергеевич приезжал по делам службы в Тифлис, первые наброски новой пьесы он уже читал кое-кому из своих кавказских знакомых. Так во всяком случае утверждает один из них — Д. О. Бебутов.
Версия эта, по мнению некоторых исследователей, неточна. Одни склонны по разным признакам отнести начало непосредственной работы над текстом к 1820 году, другие — даже к концу 21-го или к началу 22-го. Одно точно: к весне 1823 года первые два действия новой пьесы были вчерне завершены. После пяти лет пребывания в Персии и на Кавказе Александр Сергеевич поехал в отпуск в Москву. Там он читает то, что уже написал, Степану Бегичеву. Тот делает несколько замечаний к первому акту. Грибоедов спорит. Бегичеву показалось даже, что он не примет никакой критики.
На другой день приехал он к Александру снова. Было рано, и Бегичев застал друга только что вставшим с постели. Грибоедов сидел против растопленной печи и бросал в нее первое действие своей комедии лист за листом. Бегичев даже закричал:
— Послушай, что ты делаешь?
— Я обдумал, — ответил Грибоедов, — ты вчера говорил мне правду. Но не беспокойся: все уже готово в голове моей.
Через неделю первый акт был написан заново.
Затем Александр Сергеевич, не отличавшийся большим пристрастием к «светской жизни», вдруг стал бывать на всех балах, праздниках, пикниках. На недоуменные вопросы Бегичева отвечал:
— Не бойся! Время мое не пропадет.
На летние месяцы Грибоедов отправился в тульскую деревню друга и там работал над третьим и четвертым действиями. А вернувшись в город, домой, продолжал отделывать и шлифовать текст пьесы, дополнял и развивал ее образы. Снова посещал балы и обеды, а затем на целые дни уединялся в своем кабинете. Иногда читал написанное тем, чьему вкусу мог довериться. Прислушивался к дельным замечаниям. Вновь и вновь возвращался к сделанному.
Казалось, поставил уже последнюю точку. Направился из Москвы в Петербург, чтобы отдать комедию в печать и на сцену. Но еще в пути, в почтовой коляске, решил переделать финальный эпизод. Что-то из ранее сделанного выбросить. Что-то из стертого восстановить.
«...Кажется, работе конца не будет, — писал он вскоре по приезде в столицу Бегичеву, — ...будет же, добьюсь до чего-нибудь! терпение есть азбука всех прочих наук».
И далее в том же письме: «...представь себе, что я слишком восемьдесят стихов, или, лучше сказать, рифм переменил; теперь гладко, как стекло».
Однако чтобы стало «гладко, как стекло», Грибоедов вскоре вводит в различные сцены еще более пятисот поправок. Потом еще около сотни. Переработки касались и слога, и образов, и композиции. Много внимания автор отдал идейной цельности произведения.
Это было «Горе от ума». Над его текстом Грибоедов напряженно работал в общей сложности около четырех лет.
Самому автору, несмотря на все старания, увидеть свою комедию на сцене не удалось: цензура никак не соглашалась на ее постановку. Была, правда, сделана попытка поставить «Горе от ума», минуя цензуру. Студенты Петербургского театрального института решили показать ее на своих школьных подмостках. Уже распределили и расписали роли, стали репетировать. С большим интересом следил за
тем, как движется дело, сам Грибоедов. Он всячески помогал студентам своими советами. А однажды даже привел с собой на репетицию А. Бестужева и Кюхельбекера, й те хвалили молодых артистов.
Работа подошла к концу. На следующий день должен был состояться спектакль. Но накануне, во время последней репетиции, его все же запретили. Получив чей-то донос, генерал-губернатор столицы граф Милорадович потребовал, чтобы студенты не смели либеральничать.
— Пьесу, не одобренную цензурой, — решительно заявил он, — нельзя позволить играть в Театральном училище.
И не позволили.
Не сумел Грибоедов добиться и опубликования полного текста своей комедии. Первое полное и легальное издание «Горя от ума» вышло в России лишь в 1862 году — через 38 лет после того, как пьеса была написана. Автора к тому времени давно не было в живых, прах его уже почти треть века покоился на горе Давида в Тифлисе.
Зато нелегальных рукописных экземпляров запрещенной пьесы разошлось по стране огромное количество. Люди собирались и записывали комедию под диктовку. Писари зарабатывали большие деньги, изо дня в день копируя «Горе от ума». Называют десятки тысяч подобных списков. Ни одна книга не привлекала к себе такого внимания и интереса, как грибоедовская комедия. В списках она была не только прочтена, но и изучена всей грамотной Россией тех лет. И чем яростнее преследовали ее цензоры, тем больше восторгалась «Горем от ума» читающая Россия.
За что же?
Люди, как в зеркале, увидели в пьесе русскую жизнь того времени. Увидели мир барской косности, лицемерия и отсталости. Отсутствие в этом мире чувства национального достоинства, веры в свой народ. Увидели бюрократическое бездушие и чиновничий карьеризм. Ненависть к просвещению. Крепостнический застой. Ханжество. Весь тот поистине страшный мир, что нес гибель благородным идеалам и чувствам.
Не прошло и года со дня появления Александра Бестужева и Вильгельма Кюхельбекера на репетиции «Горя от ума» в Театральном училище, как оба они вышли с оружием в руках на Сенатскую площадь. Там было много «детей 12-го года», ставших декабристами. И среди них — друзья Грибоедова. Все его ближайшее окружение — Бегичев, Катенин, Жандр, поэт Александр Одоевский, отчаянный смельчак гусар Петр Каверин — в той или иной мере было причастно к декабристскому движению.
К следствию по делу декабристов привлекли и самого автора «Горя от ума». Только случай помог ему уйти от судьбы, которая постигла многих участников движения: заранее предупрежденный о предстоящем аресте, он успел уничтожить бумаги, могущие послужить его обвинению. Много позже А. А. Жандр, спрошенный о
«действительной степени участия Грибоедова в заговоре 14 декабря», ответил: «Да какая степень? Полная».
Так что удар, нанесенный грибоедовской комедией по лагерю мракобесов и крепостников, был вовсе не «громом с ясного неба». Это был рассчитанный удар сторонников новой России. Недаром среди тех, кто переписывал и распространял бесцензурные экземпляры «Горя от ума», были члены тайных политических обществ, боровшихся, как и автор пьесы, против «негодяев знатных», против придворного раболепия, беззакония и насилия со стороны властей, против рабовладельчества, против аракчеевщины.
Силу разоблачения тысячекратно усиливала вдохновенная смелость и необычайная талантливость произведения. В действующих лицах пьесы современники легко узнавали тех, с кого эти лица были написаны. В чиновном барине Фамусове, «управляющем в казенном месте», враждебном к новым людям и идеям, уважающем не самого человека, а занимаемое им положение, — дядю автора, известного московского «туза» Алексея Федоровича Грибоедова. В грубом солдафоне Скалозубе, который успешно добывает чины через «многие каналы» и собирается всех учить «по-нашему: раз, два», — самого Аракчеева. Во всесильной Марье Алексевне — знаменитую в те поры Голицыну, мать московского генерал-губернатора.
Портреты их так верно схвачены, так резко обрисованы, что не признать их было невозможно. И хотя комедия изображала определенный, сравнительно небольшой круг людей, представляющих «великосветскую» Москву, — кто бы ни знакомился с ней, обнаруживал и узнавал в тогдашней жизни — рядом с собой, подле себя — таких же Фамусовых и Скалозубов в самых разных обличьях. Таких же «низкопоклонников и дельцов», которые «дойдут до степеней известных», как Молчалин. И таких же влиятельных особ, как Марьи Алексевны.
Каждый персонаж комедии — это одновременно и индивидуальность, и тип. Обобщение достигает такой мощи, что фамилии «Фамусов», «Молчалин» и «Скалозуб» вскоре превратились в нарицательные имена, уцелевшие в русской разговорной речи вплоть до наших дней. Но помимо основных действующих лиц, помимо вздорного светского болтуна-«либерала» Репетилова, помимо мошенника и тайного доносчика Загорецкого, занятого погоней за Богатыми женихами княжеского семейства Тугоуховских, светских шаркунов г. N и г. D, ветхой графини-бабушки Хрюминой с ее перезрелой внучкой, Грибоедов поместил в свою пьесу даже не появляющуюся на сцене, но вполне реально живущую и в пьесе и в спектакле целую толпу московского дворянства. Тут и умевший «сгибаться вперегиб» вельможный дядюшка Максим Петрович, и всезнающая Татьяна Юрьевна, и проповедующий честность «ночной разбойник, дуэлист», и заседающий в ученом совете «книгам враг», и барин-театрал, торгующий Амурами и Зефирами, и еще многие.
То была целая галерея современников автора, и каждый на свой лад. Но все вместе... Какое духовное убожество! Какая скудость интересов! Какое стремление к «пустому, рабскому, слепому подражанью!» Что за страшное скопище людей, живущих без смысла, без пользы обществу! Людей никчемных, часто порочных, без души!
Да, Грибоедов знал этот круг, эту среду. Ведь он сам, потомок древнего дворянского рода, вышел из нее. Да и вечера, отданные светским развлечениям, действительно не пропали даром.
Но он знал и изучал не только свою среду, а и всю свою страну, свое время, его беды и устремления. И это помогло ему создать образ человека, который, как и сам он, как близкие ему по духу «дети 12-го года», вынес обвинительный приговор отжившей свой век старой Москве. Отжившей свой век старой России.
Это — Чацкий.
Подобного образа русская драматургия, русский театр тогда еще не знали. Взамен произносящих длинные поучительные наставления резонеров появился трепещущий от негодования герой, который открыто, громко и страстно заговорил о самом главном, о том, что наболело в обществе. Заговорил о подлинной чести, подлинном благородстве. Выступил против крепостничества, в защиту свободной жизни. Воззвал к совести. Напомнил о таких понятиях, как уважение к своему народу, к родному языку:

Чтоб умный, бодрый наш народ
Хотя по языку нас не считал за немцев.

Но те, к кому Чацкий обращается, не слышат, не понимают его. Не хотят и не могут понять. Для княгини Тугоуховской он — «якобинец», для хозяина дома — «карбонарий», т. е. революционер, которых в ту пору так боялась вся реакционная Европа. Монолог Чацкого «И точно, начал свет глупеть...» Фамусов прерывает возгласами: «Опасный человек!», «Он вольность хочет проповедать», «Да он властей не признает!», «Под суд!», «Не слушаю, под суд!» Хотя этот молодой человек вырос под его кровом, Фамусов теперь непримиримо враждебен к нему:

Давно дивлюсь я, как его никто не свяжет!

Подхватив случайно, с досады, оброненную хозяйской дочерью фразу, что Чацкий «не в своем уме», растленное сборище в фамусовском доме объявляет его сумасшедшим. А графиня-бабушка, даже не разобрав толком, что говорит Чацкий, что произошло на бале, кричит:

Тесак ему да ранец,
В солдаты! Шутка ли! переменил закон!..
Ах! окаянный вольтерьянец!

Два мировоззрения, две силы столкнулись здесь. В этой стычке Чацкий, новый человек, борец и протестант, выражает заветнейшие чаяния и устремления передовых людей своего времени. 
Порой он кажется безрассудным. К чему «метать бисер перед свиньями»? Ведь Чацкий умен и не может не понимать, что его окружают враги. Однако не только умом наделил автор своего героя: он дал ему также и сердце.
В речах Чацкого часто слышится насмешка. Но никогда он не холоден. Никоща не безразличен. Цельный, благородный человек, он не просто требователен к другим — он сам глубоко переживает всякую несправедливость. Он не может молчать, не может не высказаться. Неудержимым потоком вырывается клокочащая в его груди боль. И слово, в которое она облечена, обжигает.
Да и как тут можно быть расчетливо-рассудительным, если ум у него «с сердцем не в ладу»! Он «без памяти» любит подругу своего детства, Софью, дочь Фамусова. Он «сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, Верст больше семисот пронесся, — Ветер, буря...» «Каждое биение» его сердца «любовью ускоряется». Он говорит Софье о страсти, о пылкости чувств своих, о любви. Ему даже невдомек, почему уже вскоре после его приезда она корит его за насмешливость. Разве это так? Он озадачен:

Послушайте, ужли слова мои все колки?
И клонятся к чьему-нибудь вреду?

Сам он радостен, оживлен, склонен скорее к шутке, чем к обидному слову. И в шутках его вначале есть скорее примесь горечи, чем злости.
Позднее, когда все увиденное и услышанное становится для него нестерпимым, он просит у той, к кому прикипел сердцем, участия. Чацкий жалуется ей: «Душа здесь у меня каким-то горем сжата». Но Софья не его любит. И потому, как и все в ее окружении, не слышит Чацкого. Ей люб другой. И этот другой (вот где замкнулось кольцо и воедино слилась в комедии тема гражданская с личной!) — Молчалин. Благоразумный, рассудительный, практически-трезвый (в отличие от Чацкого) и очень расчетливый молодой человек. В своем роде тоже «дитя века». Только того века, которому пора уйти, пора сдавать свои позорные позиции. Оттого-то и столь резким оказывается столкновение мира Фамусовых и Молчалиных с миром Чацкого.
Борющийся и страдающий Чацкий, удивительно живой и всем понятный человек, был первым на русской сцене положительным героем. Склад его ума и души, его передовые идеи, представление о нормах человеческого поведения, страстность в проповеди долга — все, все в нем было полно великой силы и убедительности.
Как и во многих других случаях, современники задумывались над тем, кто же является прототипом главного героя «Горя от ума». Называли самого автора комедии. И в этом есть, конечно, свой резон: ведь Грибоедов часто передает Чацкому и свои мысли, и свое сердце, умеющее ненавидеть не меньше, чем любить, и неукротимый дух свободолюбия. Называли и Петра Чаадаева, отличавшегося резким своеобразием ума, гордой самостоятельностью. 
Но есть и другое предположение, не без основания считающееся самым близким к истине: речь идет об Иване Дмитриевиче Якушкине.
В «онегинском зале» музея Пушкина в Москве висит старый, чуть выцветший от времени портрет молодого человека в гвардейском мундире Семеновского полка. Умное лицо, тонкий нос с горбинкой, прямой, печальный и чистый взгляд.
Мы уже не раз в этой главе заговаривали о нем — товарище Александра Сергеевича по университету, участнике войны с Наполеоном, одном из учредителей Союза Спасения. Человек он был во многих отношениях необычайный и очень привлекательный. Знавшие его отмечали присущие Ивану Дмитриевичу благородство, твердость взглядов, редкую правдивость и способность к самопожертвованию.
Известен, например, такой факт. В конце 1817 года ожидался приезд в Москву Александра I. На совещании членов тайного общества решено было для предотвращения бедствий, угрожающих России из-за его реакционной политики, убить царя. Александр Муравьев предложил бросить жребий — кому нанести удар.
— Вы опоздали, — сказал Якушкин, — я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести.
В 1821 году он вошел в Северное тайное общество и стал одним из его активнейших деятелей. Во время декабрьского восстания 1825 года находился в Москве, но вскоре был арестован и доставлен в Петербург. Следователям уже было известно о его намерении в 1817 году убить царя. Якушкин не стал этого отрицать, но назвать товарищей наотрез отказался, сказав, что дал честное слово никого не называть.
— Что вы мне... с вашим мерзким честным словом! — закричал присутствовавший при допросе Николай I. И тут же приказал «заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».
Якушкин был включен в список «государственных преступников» первого разряда, осужденных к смертной казни отсечением головы. Потом казнь была заменена двадцатилетней каторгой, которую Иван Дмитриевич отбывал в Нерчинских рудниках.
Живя после каторги на поселении в Сибири, Якушкин с энтузиазмом занимался устройством приходских училищ для бедняков. Своими ограниченными средствами он делился с бедняками и потому во все время своей сибирской жизни не смог завести себе даже шубы.
...Так сошлись русская жизнь и русская драматургия, русская жизнь и русский театр. Художественный образ, созданный поэтом, был настолько близок к жизни, что казался срисованным с реальных живых людей.
По четкой идейной направленности, по широте и конкретности воспроизведенной исторической картины «Горе от ума» не имело себе равных в литературе первой четверти XIX столетия. Оно продолжало и поднимало на новую, высшую ступень восходящую к 
Фонвизину, Капнисту и Крылову традицию карающей общественной сатиры. Оно оБогатило эту традицию, художественно раскрыв начавшуюся в стране идейную борьбу и те новые силы, которые решились такую борьбу вести.
Белинский признал пьесу Грибоедова первой русской комедией, «в которой и целое, и подробности, и сюжет, и характеры, и страсти, и действия, и мнения, и язык — все насквозь проникнуто глубокою истиною русской действительности». Пушкин же, называвший ее создателя «наш Грибоедов», считавший его характер, ум, его добродушие и даже слабости его «необыкновенно привлекательными», сказал: «...рукописная комедия „Горе от ума“ произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами».
— О стихах я не говорю, — заявил он еще раньше, — половина должна войти в пословицу.
Предсказание сбылось: многие стихи из «Горя от ума» вошли в пословицу, в русскую речь, в обиход русского народа.
Царское правительство всячески препятствовало проникновению комедии на сцену. Только в конце 1829 года, уже после смерти автора, появилась в Петербурге в исполнении профессиональных артистов одна картина из первого акта. Через некоторое время эту же картину показали и в Москве. Потом по отдельности пошли третий акт, третий и четвертый акты. Полностью, но в подцензурной редакции «Горе от ума» впервые было представлено в столице 26 января 1831 года. И в каком виде!
Все «крамольные» места были, конечно, выброшены. Среди них — рассказ Фамусова о Максиме Петровиче, разговор Репетилова с Чацким о тайных собраниях, множество реплик, все упоминания таких слов, как «свобода», «вольность», «власть». Например, вместо фразы «Он вольность хочет проповедать» цензура предложила актерам говорить «Вот что он думал проповедать». Вместо «К свободной жизни их вражда непримирима» — «Вражда их к нам непримирима». И так далее. Некто остро и справедливо заметил, что таким способом из пьесы был вытеснен весь ум, — осталось лишь горе.
Впервые без пропусков комедия появилась на сцене только в 1869 году, через 40 лет после смерти автора. Вот как боялись ее царские чиновники!
Годы оказались не властны над пьесой Грибоедова. Она и ныне сохраняет и свое общественное звучание, и сатирическую соль, и художественное очарование. Она и ныне составляет одно из лучших украшений нашей отечественной сцены. 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования