Общение

Сейчас 619 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

МАСТЕР

Значительность того, что принес с собой А. Н. Островский в русскую драматургию, определилась почти сразу. Уже первые опубликованные им в «Московском городском листке» в 1847 году драматические сцены («Ожидание жениха» и «Картина семейного счастья»), несмотря на их незавершенность, привлекли живой интерес читателей. И не только яркостью красок, меткостью авторских наблюдений, но и новизной материала. Характером персонажей. Их психологией. Их речью.
— Отчего не надуть приятеля, коли рука подойдет, — не видя в том ничего зазорного, откровенно рассуждает главный герой «Картины семейного счастья» Антип Антипыч Пузатов.
В Замоскворечье, ставшем местом действия персонажей Островского, драматург и сам родился — в 1823 году, на Малой Ордынке. Здесь с юных лет Александр Николаевич имел возможность наблюдать быт и нрав малоисследованного до него замкнутого мирка российского купечества. Мирка, где — как не без горькой иронии скажет один из героев драматурга — «дни разделяются на легкие и тяжелые», где люди «твердо уверены, что земля стоит на трех рыбах», причем «по последним известиям, кажется, одна начинает шевелиться: значит, плохо дело», где «заболевают от дурного глаза и лечатся симпатиями» и т. д. Мирка со своим кругом интересов и воззрений, целиком основанном на денежных отношениях. Мирка, вся мораль которого определена одним — погоней за наживой, по известным поговоркам: «Кто смел, тот и два съел» и «Не обманешь — не продашь».
Живут здесь — вот как семья того же Антипа Антипыча — уже не как-нибудь, не по старинке, а с претензией на роскошь, в комнатах с разноцветными драпри на окнах, с портретами над диваном и с райскими птицами на потолках. Молодая жена купеческая разрядится, «мантии да билиндрясы разные навешает на себя... распустит хвост-то, как павлин» — почище всякой барыни. А юная сестрица Пузатова, Марья, поет чувствительный романс: «Черный цвет, мрачный цвет, ты мне мил завсегда...» И притом высматривает в окошко проезжающих мимо офицеров («С белым пером и кланяется. Ах, какой!»).
Однако, по заведенному обычаю, замуж Марью выдадут не за военного. И не за какого-нибудь «благородного» или «стракулиста чахлого». Выдадут за купца же. Старый он, уже вдовый и плут большой. Да денег много — куры не клюют. А насчет приданого, кто кого обманет, — еще «дело темное-с».
— Мы тоже с матушкой на свою руку охулки не положим , — решает Антип Пузатов.
В «Ожидании жениха» и «Картине семейного счастья» нетрудно найти многие мотивы, которые потом легли в основу «купеческих» пьес А. Н. Островского. И все же то были лишь первоначальные наброски широко задуманных больших комедий. Два года спустя их длинный ряд (Александр Николаевич создал за свою жизнь около 50 драматических произведений) был открыт четырехактной комедией «Банкрот».
Сюжет комедии молодой автор, тогда еще чиновник Коммерческого суда, взял из своей служебной практики. В суде ему сплошь и рядом приходилось встречаться с разными мошенническими проделками купцов. В этой среде было делом самым заурядным объявить себя несостоятельным должником, отказаться вернуть долги доверившимся кредиторам. Особенно если получившему в долг как-то удалось не дать расписки («А ты не зевай-знай»). Солгав, будто деньги уплачены, еще станут при случае хвастать своей удачей, никак не противоречащей обычаям, установившимся у торгового люда. Главное, чтобы конфуза не вышло. Ведь известно: «Не пойман — не вор».
Типичные черты этой среды, которые Островский сумел разглядеть и передать в «Банкроте», решительно раздвигали рамки пьесы, посвященной вроде бы делам семейным. Поднимали ее до степени сатирического обобщения.
Начинающий бытописатель и портретист торгового сословия сумел выступить как художник, в чьем произведении была воплощена и осуждена мораль целой общественной системы. И это не прошло мимо внимания властей, когда автор «Банкрота» обратился к ним с просьбой разрешить комедию к представлению на сцене.
«Богатый московский купец, — писал в своем рапорте начальству цензор, — умышленно объявляет себя банкротом. Все имение он переводит на имя приказчика, которого считает за честного человека, и выдает за него свою дочь. Приказчик такой же плут, как и хозяин; получив деньги, он предоставляет кредиторам посадить банкрота в яму (т. е. в долговую тюрьму. — А. М.). Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха — отъявленные мерзавцы. Разговоры — грязны; вся пьеса — обида для русского купечества». 
И то правда. Дело ведь не в том только, что так неразборчив в средствах Самсон Силыч Большов. Что он, не задумываясь, из чисто «деловых» соображений, выдает свою дочь замуж за нелюбимого ею Подхалюзина. О женихе-дворянине он прямо говорит:
— А ну его! По моим делам, теперь не такого нужно.
Но разве чем-нибудь лучше Самсона Силыча воспитанный в духе той же «купецкой морали» приказчик?
С виду он с большим рвением блюдет и готов впредь блюсти интересы хозяина. И даже не отказывается помочь ему сладить затеянную аферу. А тем временем, с помощью стряпчего Рисположенского и свахи Устиньи Наумовны, делает все, чтобы использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу и за счет разорения Большова самому «выйти в люди».
Нужно ли удивляться, что женитьба на хозяйской дочери для него лишь часть хитроумно задуманного плана обогащения? Нужно ли удивляться и тому, что Подхалюзин походя и своих сообщников обманывает, выполняя намеченный план? Что он издевается и над фактическим инициатором удачно завершенной махинации Сысоем Рисположенским, и над сделавшей «все, что надобно» Устиньей Наумовной? Оба они «без документу» поверили его обещаниям наградить их.
«Мало ли что я обещал! Я обещал с Ивана Великого прыгнуть, коли женюсь на Алимпияде Самсоновне, так и прыгать?» — отбивается Подхалюзин от наступающей свахи.
«Должны! Тоже должны! — парирует он требования стряпчего. — Словно у него документ!»
Да и Липочка, дочь Большова, надо сказать, хороша. Вот она убедилась, что в руках у благоверного имеются документы, подтверждающие его формальные права на отцовское имущество. И не видит причины выступить на стороне родителя, — охотно признает законность выгодного теперь для нее захвата чужого имущества.
Для довершения общей картины, нарисованной автором, интересна даже эпизодическая роль мальчика Тишки, явно повторяющего раннюю пору жизненного пути Подхалюзина. Чего только пс натерпелся уже Тишка! Кто не командовал им! Кто не задавал трепку! И «наука» имела свои плоды. Достойный выученик большовского дома, мальчуган, как и все окружающие, только и думает о том, как бы смошенничать на чем-нибудь, уворовать что плохо лежит, собрать «капитал». Оставшись один, Тишка подсчитывает свои доходы. Тут и полтина серебром, которую приказчик дал ему за некие сомнительные услуги. И гривенник от хозяйки. И четвертак, что у ребят в орлянку выиграл. И целковый, что хозяин на прилавке забыл невзначай.
Вполне закономерно, что такой мальчик оказывается на стороне одержавшего победу Подхалюзина. И даже смеется над обманутым Рисположенским. Да так зло, что тот, не вытерпев, бросает Гишке:
— Ты что? Ты такой же грабитель! 
Так реплика за репликой, проникая в самую сущность явлений, обнажая души героев, передавая их взгляды и то, как эти взгляды претворяются в жизнь, комедия Островского разрушала легенду о патриархально-идиллических нравах, будто бы свойственных развивающейся в стране буржуазии. Обнажала ее подлинную сущность, в основе которой лежали безнравственность, лицемерие, ненасытное хищничество, цинизм.
Явственно разглядев это, цензор давал понять своему начальству, что дело тут, конечно, не ограничивается посрамлением нравов купечества. Что пьеса задевает и самый строй, благоприятствующий процветанию подобных нравов.
Его рапорт на много лет закрыл «Банкроту» доступ к сценическим подмосткам.
Но автор не сдался.
В романе «Война и мир», там, где рассказывается, как французы ведут на расстрел Пьера Безухова, Лев Толстой упоминает «щербатовскую дачу». В доме, построенном на ее месте историком и журналистом М. П. Погодиным (ныне Погодинская улица, 12), Александр Николаевич уже через полторы недели после запрещения пьесы к постановке впервые прочел ее группе приглашенных хозяином актеров и литераторов. Затем всю зиму с 49-го на 50-й год и сам он, и его друг, актер Малого театра Пров Михайлович Садовский, читали «Банкрота» в различных кружках московского общества. То у поэтессы Евдокии Ростопчиной, то у Мещерских, то у Шереметевых или еще где-нибудь, где собирались люди, причастные к театру и литературе, ученые, студенту, чиновники, просвещенная часть купечества. Из Москвы рукопись перекочевала в Петербург, где тоже обошла многочисленные литературно-художественные кружки и салоны. Среди тех, кто прослушал пьесу на таких чтениях, были Н. В. Гоголь, поэт и критик Аполлон Григорьев, филолог и искусствовед Ф. И. Буслаев. Был и стоявший в центре литературной жизни своего времени и оказавший большое нравственное влияние на многих писателей Т. Н. Грановский, поэт и публицист А. С. Хомяков.
Пьеса на всех производила сильнейшее впечатление. Слава о ней и о ее авторе быстро распространялась.
М. П. Погодину, который был издателем журнала «Москвитянин», удалось через своего приятеля-цензора получить разрешение опубликовать комедию у себя в журнале и даже выпустить ее отдельным изданием. При подготовке к печати пьеса получила новое название — «Свои люди — сочтемся». Многочисленные дневники, воспоминания и переписка людей, так или иначе причастных к литературным и театральным делам того времени, говорят об огромном внимании, с которым отнеслась к ней читающая публика.
Гоголь, слушавший комедию Александра Николаевича во время чтения ее в доме Погодина, набросал на отдельном листке сочувственный отзыв о ней и вместе с несколькими рабочими замечаниями («здесь надо бы подлиннее, а тут покороче») просил передать молодому автору. Позднее и сам написавший одну из лучших русских пьес («Горькую судьбину») А. Ф. Писемский ставил комедию Островского рядом с «Мертвыми душами». Поэт А. С. Хомяков назвал «Банкрота» «превосходным творением».
— Ни один из русских писателей, самых знаменитейших, — отмечал критик А. В. Дружинин, говоря о небывалом успехе пьесы, — не начинал своего поприща, как Островский.
— Островский начинал необыкновенно, — подтверждал Тургенев.
— Что за прелесть «Банкрот»! Это наш русский «Тартюф». Ура! У нас начинается своя театральная литература, — восклицала Е. Ростопчина.
В письме к одному из приятелей В. Ф. Одоевский спрашивал: «Читал ли ты комедию или, лучше, трагедию Островского «Свои люди — сочтемся» и которой настоящее название «Банкрот»?» — И далее так аттестовал доселе неизвестного ему автора и само произведение: «Если это не минутная вспышка, не гриб, выдавившийся сам собой из земли, просоченной всякой гнилью, то этот человек есть талант огромный. Я считаю на Руси три трагедии: «Недоросль», «Горе от ума», «Ревизор». На «Банкроте» я ставлю номер четвертый».
«Банкрот» не был «минутной вспышкой». Автор его считал, что «чем произведение изящнее (т. е. художественнее. — А. М.), чем оно народнее, тем больше в нем этого обличительного элемента». Он был убежден: «Публика ждет от искусства облачения в живую изящную форму своего суда над жизнью, ждет соединения в полные образы подмеченных у века современных пороков и недостатков». Давая публике такие образы, говорил он, искусство «не позволяет ей воротиться к старым, уже осужденным формам, а заставляет искать лучших».
Это обличительное направление нашей литературы, заключал свою мысль Островский, «можно назвать нравственно-общественным направлением».
К нему он и примкнул с первой же своей большой комедии, свершавшей суд над «рыцарями чистогана», над всем тем порядком, который способствовал их процветанию.
Это раздражило власти. А похвалы, со всех сторон раздававшиеся в адрес драматурга, только еще больше насторожили их. «Если комедия Островского, — сделал вывод специальный комитет, учрежденный для надзора за литературно-художественной деятельностью в стране, — производит такое впечатление при одном чтении, то эффект ее при представлении был бы еще разительнее и мог бы внушить прискорбные мысли и чувства тем из нашего купеческого сословия, которые дорожат своей честью и доброю славою».
На представленном ему по этому поводу докладе царь сделал надпись: «Совершенно справедливо. Напрасно печатано, играть же запретить во всяком случае». 
Ни статей о пьесе где бы то ни было, ни тем более выпуска нового издания ее не допускали. Самому драматургу сделали «внушение» и имя его надолго внесли в списки «неблагонадежных элементов». Начался негласный надзор за Александром Николаевичем.
В качестве лица, которому правительство выразило явное недоверие, Островский не мог оставаться на государственной службе. Пришлось подать прошение об отставке. Небольшой оклад, который он получал в судебной канцелярии, волей-неволей надо было сменить на столь же мизерные заработки от журнальной работы.
Закрыли доступ на сцену и переведенной Александром Николаевичем пьесе Шекспира «Укрощение строптивой» — за то, что в ней сохранен «неприличный для сцены характер подлинника». Затем точно так же поступили с его «Картиной семейного счастья» — на том основании, что сочинитель уже «состоит на замечании». А потом притормозили выход новой пьесы, «Бедная невеста», и потребовали выбросить последнее действие, очень важное для ее смысла.
Между тем становившийся в это же время все более популярным «Банкрот» (или «Свои люди — сочтемся») буквально «до дыр» зачитывался людьми в различных кофейнях и трактирах. Номер журнала, где была напечатана пьеса, по свидетельству современников, служил самой драгоценной приманкой для публики. Поклонники комедии признавали, что «понапрасну съели много пирогов в 25 копеек ассигнациями и выпили несколько пар чаю, пока добились книжки для прочтения второпях, так как настороженные половые стояли, что называется, над душой, выжидая, когда будет отложена книжка в сторону, чтобы схватить и унести ее к более почетному посетителю». Как вспоминают другие, в этих трактирах стал даже появляться какой-то досужий доброволец и вслух читать пьесу, «за приличное угощение», всем желающим по нескольку раз в день.
Уже первые сценические произведения Островского с несомненностью доказали, что дело русского театра, в который до него внесли свой великий вклад Фонвизин, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов и Гоголь, оказалось в надежных руках. Это полностью подтверждала и новая работа Александра Николаевича — пьеса «Бедная невеста».
Снова, как и в «Своих людях», некоторые критики поставили под сомнение вопрос о жанровой принадлежности пьесы. Можно ли, спрашивали они, назвать «Бедную невесту» комедией? Ведь над ее героиней, милой и чистой девушкой Марьей Андреевной, заведомо тяготеет трагическая судьба. Она красива, добра и вполне достойна счастья. Но она бедна. А тот, кого она полюбила, Владимир Мерич, — не злой, не отвратительный, но с головы до ног пошлый человек. Пошлость отражается в каждом его слове, в каждом его движении. И любовь для него, воспитанного в привычке к праздной, легкой жизни, — не то, что для Маши. Он способен лишь на ничем не обремененное волокитство, не больше. И если решит жениться, то непременно будет искать невесту Богатую. А тут Машина мать — вдова, по-своему, конечно, любящая дочь, но совершенно растерявшаяся, не знающая, как свести концы с концами, — изо дня в день молит:
— Хоть бы ты замуж, Маша, шла поскорей. Очень ты разборчива. А ведь у нас не горы золотые — умничать-то не из чего...
И как на грех, при помощи давнишнего друга семьи, Платона Маркыча Добротворского, мать находит человека, который вполне, по ее мнению, подходит в мужья Марье Андреевне. Это преуспевающий чиновник Максим Беневоленский. Правда, он груб, необразован и взяточник. Но у него состояние есть, и место, и знакомства. А то, что частенько не прочь выпить и не так уж честен в делах, — склонны считать мать и Платон Маркыч, — так кто в том не повинен? Главное, что Беневоленский готов взять за себя Машу. Ему как раз нужна такая жена, — красивая, образованная, чтобы не стыдно было в люди показаться, выехать куда-нибудь, и способная вести его дом.
Сопротивление Маши воспринимается как блажь и «вздорные выдумки». И она беззащитна перед лицом совершающегося бесчеловечного торга ее красотой, перед необходимостью примириться с тем, что и красота, и молодость ее должны погибнуть, не принеся ей никакого счастья. Единственный же, в ком она встречает сочувствие к себе, бывший студент Хорьков, сам слишком слаб, неприспособлен к жизни. Нечего и пытаться найти в нем защитника.
Между тем Маша полна жажды счастья.
— Какие бы ни были обстоятельства, — говорит она, — я хочу быть счастливой, хочу, чего бы мне это ни стоило. За что же мне страдать? Рассудите сами, — ну, рассудите.
Сила, с которой мысль эта проведена Островским через всю пьесу, рисующую будничные для своего времени картины действительности, вносит в нее оттенок оптимизма. Вот только «выход», который видит вынужденная ради матери все же выйти за Беневоленского Маша, возникшая мечта ее исправить этого человека, внушить ему иные привычки и понятия, стать и с ним счастливою, конечно, нереален. Заглядывая в ее уже внесценическое будущее, Н. Чернышевский высказал убеждение: «Будет стараться, но не успеет облагородить... Будет усиливаться полюбить, но не будет в состоянии полюбить; ее жизнь погибнет невозвратно».
Да и автор, по всему видно, не разделял надежд своей героини. Недаром в самом конце пьесы происходит такой диалог:
— Эта, что ль, невеста-то?, — спрашивает женщина из толпы, наблюдающей за свадебной пирушкой.
— Эта, матушка, — отвечает ей старуха.
— Ишь ты, — говорит женщина, — как плачет, бедная.
— Да, матушка, бедная, — подтверждает старуха, — за красоту берет.
Прочитав пьесу, А. Ф. Писемский признал, что она не только не уступает «Своим людям», но стоит даже выше. Что «комизм ее тоньше, задушевнее», а герои до того живы, что снятся ему. 
И все же не эта пьеса, а последовавшая за ней новая комедия Александра Николаевича — «Не в свои сани не садись» — первой пробилась наконец на сцену. Это было в Москве, 14 января 1853 года, в бенефис известной артистки Малого театра JI. П. Никулиной-Косицкой.
Бенефициантка играла дочь добродетельного купца старой формации Русакова, простодушную Авдотью. Девушку, по определению самого Островского, «неопытную, воспитанную в строгих правилах», «но с сердцем чувствительным и любящим». Сначала она, хотя и не отдавала себе в том отчета, любила чистого душой молодого купца Бородкина. Потом, обманутая наружностью и искусным волокитством промотавшегося дворянского сынка, отставного кавалериста Вихорева, полюбила его. Полюбила всей душой, так что «привязанность к отцу и страсть к Вихореву стали почти равносильными... и потому любовь для нее была горем и несчастьем».
Волжанка, начавшая свой сценический путь в крепостном театре, Никулина-Косицкая сливалась в спектакле с тем миром, который рисовал автор. Одета была не в шелк и кисею, не с какими-нибудь французскими буклями, как обычно выступали на сцене исполнительницы главных ролей, а в ситцевое платье, гладко причесанная.
Как сообщает биограф, в роли Авдотьи артистка не снижала ее характерности. Ходила чуть переваливаясь, гусиными шажками. Полная, здоровая, конфузливая. Говорила московским, с чуть распевной интонацией говорком. И стыдилась потупившись, а потом бросалась на шею «красавчику барину», и жарко целовала его со всем пылом своего нерастраченного наивного сердца.
Поначалу казалось даже, что роль решена Косицкой в подчеркнуто комедийном ключе, и в первой сцене с Вихоревым зал непрестанно взрывался смехом. Но вскоре комедия оборачивалась драмой, а затем и трагедией.
Вихорев признается, что не сама Дуня, а деньги, которые он рассчитывает получить за ней от батюшки, интересуют его. Разговор этот происходит между ними на постоялом дворе, куда предприимчивый отставной кавалерист насильно увозит ничего не понимающую девушку.
Надо учесть время и ту старозаветную среду, в которой живет дочь Русакова, устои и представления этой среды, чтобы понять, как страшен удар, обрушившийся на Дуню.
— Что вы со мной сделали! — кричит она своему недавнему кумиру с раздирающим душу отчаянием. — Куда я теперь денусь?.. Как я домой покажусь?..
— А мне-то какое дело!.. — сбросив уже ненужную ему маску собственной влюбленности, цинично бросает Вихорев. — Выпроси у отца сто тысяч, так я, пожалуй, женюсь на тебе. Будешь барыня!
Но тут в ней просыпается чувство человеческого достоинства. Со всей силой проявляется вполне осознанная гордость.
— Да отсохни у меня язык, — решительно заявляет Дуня, — если я у него попрошу хоть копейку...  
Все было ново в этом спектакле. Принципиально ново для русского театра. И впервые с такой художественной мощью раскрытая тема экономического оскудения и духовной деградации дворянства, которое все больше оказывалось в зависимости от презираемого им купечества. И словно выхваченные из жизни образы героев. И приемы постановки (автор фактически сам руководил ею). И полностью ответившая на требования, выдвинутые драматургией Островского, «вся от души», игра актеров. Публика была ошеломлена простотою и типичностью того, что происходило на сцене.
На представлениях «Не в свои сани не садись» в полной мере раскрылся необыкновенный реалистический дар Прова Садовского. Друг Александра Николаевича, он с первых шагов драматурга бесконечно верил в него. Играя роль Русакова, Садовский захватил зрителей, как писали рецензенты, «и сочною купеческой речью, и манерами, и общим глубоко-жизненным тоном». Сильнейшее впечатление оставляла в его исполнении сцена, где Русаков возвращается в свой опустелый дом после тщетных поисков дочери.
Высоким драматизмом, правдой человеческих переживаний была отмечена игра Сергея Васильева в роли Бородкина, представляющего в пьесе народное начало, народную мораль. А ведь до того, выступая в ролях водевильных простаков — обычно пустых, далеких от реальной жизни, — актер этот ничем не выделялся из ряда других. Близкий к его дарованию драматический материал, требования, которые предъявлял этот материал к исполнителям, словно переродили Васильева. Даже много лет спустя те, кто присутствовал на представлениях «Своих саней», не могли позабыть полные укора, печали и горячей любви слова его:
— Помни, Дуня, как любил тебя Ваня Бородкин!
«Это представление, — писал журнал «Москвитянин», — мы не можем сравнить ни с каким другим. Оно было вовсе не похоже на обыкновенное... что-то как будто в действительности происходящее пронеслось перед нами...»
Весьма характерно, что после финального занавеса артистов вызывали не порознь, а единодушно кричали из зала: «Всех! Всех!» И не однажды, а каждый раз, когда шел спектакль.
Консерваторы выражали недовольство демократизмом комедии. Говорили, что с приходом Островского «на сцене запахло дегтем, смазными сапогами и поддевками», и ничего, мол, хорошего в том нет. Но и в Петербурге, где следом за Москвой поставили «Не в свои сани не садись», прием, оказанный пьесе, ее автору и исполнителям, был таким же восторженным. Обозреватель «Петербургских ведомостей» писал:
«Знакомы ли вы с ощущением больного, вышедшего на улицу после нескольких месяцев отшельнической жизни в душной комнате? Если знакомы, то поймете чувство журналиста, которому после сотни фельетонов о бесчисленном количестве посредственных или плохих пьес, довелось наконец писать о комедии, далеко выходящей из общего ряда. О пьесе, трепещущей жизнью и современностью,
затрагивающей одну из нетронутых театром сторон нашей жизни, верно и ярко показывающей целое сословие людей...»
В истории русского театра, как бы подводила итог «Хроника петербургских театров», «день, когда давали в первый раз «Не в свои сани не садись» А. Н. Островского, положил начало новой эре». С этого дня начали «понемногу исчезать из русской драмы» риторика, фальшь, слепое подражание иностранщине. Действующие лица «заговорили на сцене тем языком, каким они действительно говорят в жизни. Целый новый мир приоткрылся для зрителей».
Отныне и впредь, на протяжении всей жизни драматурга (он умер в 1886 году), не проходило сезона, когда бы на театральных подмостках не появлялась одна, а то и две его новые пьесы. Менее чем через месяц после премьеры «Не в свои сани» — полные простодушной бойкости и наблюдательности сцены «Утро молодого человека». Годом позже— надолго занявшая одно из первых мест в русском репертуаре комедия «Бедность не порок», где впавший в нищету, изведавший унижение и бесправие деклассированный «купеческий брат» Любим Торцов обличает властного хищника Африкана Коршунова как бесчестного, жестокого «изверга». Еще через год — народная драма «Не так живи, как хочется», от которой, по определению Некрасова, «веет русским духом». Позднее композитор А. Н. Серов создаст на ее основе знаменитую оперу «Вражья сила».
Незаурядный талант Островского привлекает к нему пристальное внимание прессы, и имя Александра Николаевича буквально не сходит со страниц журналов всех направлений. И ревнителям старины — славянофилам, и либералам-западникам очень хочется зачислить драматурга в ряды своих единоверцев, увидеть в нем поборника и проводника их убеждений. Однако, как сумел на основании анализа его произведений доказать Добролюбов, «в сущности Островский не был ни тем, ни другим (т. е. ни славянофилом, ни западником. — А. М.), по крайней мере в своих произведениях». А смысл комедии «Не в свои сани не садись» не в «развитии темы о преимуществах старого быта», как пытались доказать славянофилы и за что поругивали автора западники, а в том, что «самодурство, в каких бы умеренных формах оно ни выражалось, в какую бы кроткую опеку ни переходило, все-таки ведет, по малой мере, к обезличению людей, подвергшихся его влиянию...» И это, наряду со многими другими примерами, подтверждает, что Островский — «явление действительной жизни». Иначе говоря — художник, превыше всего ставящий правдивость нарисованной им жизненной картины. Художник, творчество которого служит прогрессу, служит народу.
Последующие пьесы драматурга опять и опять подтверждали это. И комедия «В чужом пиру похмелье», резко противопоставившая мир ослепленного властью денег дикаря-самодура Тита Титыча Брускова миру сознающего свое достоинство бедняка-учителя Иванова. И «Доходное место», отразившее глубокий кризис феодально-крепостнической системы, непримиримость противоречий между входящими в жизнь после Крымской войны новыми понятиями и
старым социальным устройством. И «Воспитанница», рисующая страшную картину жизни дворянской усадьбы, дикий произвол владеющей двумя тысячами крепостных помещицы Уланбековой.
Тит Титыч Брусков (в Малом театре его блистательно играл Пров Садовский) убежден, что может позволить себе все. Ведь за любую свою грубость, за любое оскорбление другого человека, за любое безобразие свое он «может уплатить». Но, чутко следя за происходящими в жизни переменами, драматург все чаще начинает сталкивать Тит Титычей с людьми, которые убеждений своих, чести своей за деньги не продают. Восставший против невежества и самодурства купчины старый учитель Иванов одерживает нравственную победу.
— Я ни за какие сокровища не захочу терпеть унижения, — говорит и дочь учителя, Лизавета. — Ведь они [Богатеи] за каждую копейку выместят оскорблением... А мы живем с папашей хоть и бедно, да независимо.
Нет этой независимости у Нади, молоденькой воспитанницы Уланбековой. Свирепая помещица командует ею «как куклой», и Надя буквально задыхается от сознания своей закабаленности, невозможности вырваться из рокового круга своего социального бесправия.
Буря неукротимого протеста поднимается в девушке.
— И такой во мне дух сделался,— признается она горничной Лизе, — ничего я не боюсь! Кажется, вот режь меня на части, я все- таки на своем поставлю... Куда страх, куда стыд девался — не знаю.
Гнев и отчаяние борются в ней. Но даже отдавая себе отчет в своем бесправии, в своей беззащитности, Надя и не думает сдаваться:
— Не хватит моего терпения, так пруд-то у нас недалеко!
Настойчиво и непримиримо вскрывает Островский все изощреннейшие формы произвола и самодурства, угнетения и унижения человека. Но при этом жертва угнетения у него отнюдь не выглядит смешной или жалкой. Его «униженные» не к состраданию взывают, а добиваются справедливости. В «Доходном месте» это можно показать на примере центральной фигуры — Жадова.
Молодой человек с университетским образованием, он вступает в резкое столкновение с паразитирующей на народном теле чиновничьей кастой. Кастой тем более страшной, что она сверху донизу — от представителя бюрократических «верхов» Вышневского через прошедшего огонь, воду и медные трубы Юсова и до ничтожного безграмотного переписчика Белогубова — сама никаких законов не признает, честности в толк взять не может и ум определяет не иначе, как умением урвать себе кусок, нажиться. Только бы все оставалось шито-крыто и были соблюдены внешние приличия.
С точки зрения Юсова, неимущий, хотя и образованный Жадов, стремящийся вести честную трудовую жизнь, — просто ничтожество.
— Уважение от него видели? — возмущается он. — Как бы не так! Грубость, вольнодумство... Все гордость да рассуждение. 
— Какая же польза от учения, когда в человеке нет страху, — поддакивает ему Белогубов, — никакого трепету перед начальством.
Жизнь «без трепету». Бедность без приниженности. Это и впрямь нечто новое в сознании людей той поры. И в театре отечественном тоже.
Жадов открыто выступает обличителем власти, олицетворяемой Вышневским и Юсовым. Громит созданную людишками этого рода подленькую философию «доходного места». Протестует против утвердившегося порядка, когда возможен повседневный разбой чиновников. Простой, скромный человек, он мечтает о жизни, построенной на началах честного общественного служения и чистой совести. О труде, который не будет бременем, превратится в духовную потребность людей. О семье, основанной не на принятой в обществе, его окружающем, купле-продаже, а на любви и дружбе супругов.
Увы, даже те, кто разделяет его взгляды, по существу раздавлены этим обществом, не способны на активное сопротивление. Неглупый человек, «ходатай по делам» Досужев впадает в уныние, видя, что творится вокруг. Уподобиться другим, брать взятки он не может: «душа не переносит». От тоски и сознания бессмысленности жизни, которую приходится вести, он пристрастился к вину.
— Пити вмерти й не пити вмерти, — решает он, — так лучше пити вмерти.
Уклоняется от борьбы и замкнувшийся в своей бедности честный труженик Мыкин, однокашник Жадова по университету. Принцип, которому он следует: «Сыт, прикрыт чем-нибудь от влияния стихий, и довольно». От женитьбы на любимой девушке Мыкин из-за той же бедности отказался. И кое-как тянет лямку повседневных забот.
Да и Жадов, под напором обступивших его неблагоприятных обстоятельств, сдается, капитулирует. Что ж, Жадов и сам признает: он не герой, а «обыкновенный, слабый человек». Но, несмотря ни на что, его не покидает уверенность (явно разделяет ее и автор), что наступило время, когда в обществе пробуждается сознание необходимости перемен. И он понимает:
— Борьба трудна и часто пагубна; но тем больше славы для избранных: на них благословение потомства...
Хотя занявший к тому времени престол (в 1855 г.) Александр II и старался казаться большим реформатором, пьеса, выражавшая надежду на грядущий общественный подъем, на новые силы, которые этот подъем обеспечат, на решающие перемены и жизнь без трепета перед властью, представилась ему совершенно неуместной. Как и направленная против произвола помещиков драма «Воспитанница», она была допущена к постановке лишь после отмены крепостного права. И то благодаря счастливому случаю. Временно на должность шефа жандармов, которому подчинена цензура, оказался назначенным генерал Анненков. Брат генерала, литератор П. В. Анненков, попросил у него разрешить постановку «Нахлебника» (он был другом Ивана Сергеевича). 
— С удовольствием, — ответил генерал. — И не только его, а и все то, что ты признаешь нужным. Только присылай скорее, потому что я на этом месте останусь недолго.
В представленном списке было и «Доходное место», сразу ставшее в ряд с самыми популярными и любимыми публикой пьесами. Оно нисколько не потеряло в своей злободневности.
Драматург, считал Александр Николаевич, не изобретает сюжетов — все они заимствованы. Их дает жизнь, история, рассказ знакомого, порою газетная заметка. Что случилось— автор пьесы не должен придумывать: его дело — написать, как это случилось или могло случиться.
Именно так обычно происходило и у него самого— недаром творения Островского получили название «пьес жизни». Так произошло, в частности, с «Грозой» — «самым решительным», по определению Добролюбова, произведением Островского.
Многие годы накапливал драматург жизненный материал, образно воплощенный потом в пьесе. То были, в частности, впечатления от путешествия по Волге. От быта, который он наблюдал в ее городах. Бесед с их жителями. От принятых в разных местах волжской земли обычаев. Нравов молодежи. От бесконечного простора и щемящей сердце красоты великой русской реки, вступавшей в разительное противоречие с безотрадным существованием зажатого нуждой и произволом населения, обитающего на ее берегах.
Поездка эта послужила толчком для создания целого ряда пьес. Под ее влиянием были созданы, например, овеянные романтикой сцены народной жизни XVIII века — «Сон на Волге» («Воевода»). Здесь же зародился замысел драматической хроники «Козьма Захарьич Минин-Сухорук», рисующей картину народного движения в защиту национальной независимости России. Впечатления от случайной встречи по пути из Осташкова в Ржев с хозяином постоялого двора, имевшим вид разбойника и торговавшим дочерьми, воплотились в комедию «На бойком месте». Углич воскресил в памяти кровавые события русской истории, породившие пьесу «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский».
Но среди всех произведений, для которых Александр Николаевич использовал материалы волжского путешествия, первое место, конечно, принадлежит «Грозе», в основу которой легли наблюдения и встречи в Торжке. Правда, местом действия пьесы назван некий не значащийся на карте нашей страны город Калинов (как позднее в «Бесприданнице» — другой вымышленный город, Бряхимов). Но это не что иное, как литературный прием, отразивший, в частности, нежелание драматурга, чтобы его произведение приняли просто за местную бытовую картину. Ведь Калинов (как и Бряхимов) — собирательный, типический образ многих виденных Островским волжских городов.
Вместе с тем ощущение абсолютной достоверности происходящего так велико в «Грозе», что литературоведы и театроведы стали
искать тот подлинный случай, на котором драма эта будто бы построена. Его увидели в деле о самоубийстве некоей Клыковой, жены костромича-старовера. По характеристике основных героев, развитию событий и атмосфере, в которой те события развивались, все действительно напоминало реальные обстоятельства, связанные с Костромой. Однако выяснилось, что трагедия реально существовавшей Клыковой, которая, не выдержав гнетущей неволи, бросилась в реку, произошла уже после того, как Островский завершил свою пьесу! И это поразительное совпадение, это «предвидение» Островского еще больше подчеркнуло жизненную правду созданной им драмы.
Нельзя не заметить (и это не укрылось, конечно, от исследователей), что до «Грозы» у Александра Николаевича не было столь ярких женских образов, как в этой пьесе. В самом деле, все его слепо привязанные к семье старухи-матери, покорные родительской воле дочки, даже свахи значительно уступали галерее колоритнейших мужских фигур. В «Грозе» же персонажи женские нарисованы с не меньшим блеском, чем мужские. Чего стоит, например, закосневшая в своей приверженности старине фанатичная Марфа Игнатьевна Кабанова! Или дочь ее — духовно примитивная, но непосредственная, смелая, своенравная, полная удали Варвара!
А с какой художественной мощью выписан образ главной героини — мечтательной, нежной, но на поверку такой сильной характером Катерины! Само существо ее враждебно лжи, пошлости, жадности. И особенную поэтичность придает ее трогательному облику дух вольности. Хотя и глубоко скрытый, но составляющий самую натуру Катерины. Без вольности она не может жить — погибает.
Варвара, с которой Катерина делится своими переживаниями, говорит:
— Ты какая-то мудреная.
Ни Тихон, ни Варвара, ни другие (кроме разве механика-самоучки Кулигина) не понимают ее. Да и сама Катерина до конца себя не понимает. Только чувствует, что «завяла», что задыхается в этом темном царстве, где командуют «как с цепи сорвавшийся» грубый ругатель купец Дикой да ее свекровь. Ханжа ханжой, Кабаниха «нищих оделяет, а домашних заела совсем».
— Здесь все как будто из-под неволи, — с тоской говорит Катерина. — ...А горька неволя, ох, как горька!
Молодую женщину томит такое существование, и она задумывается об иной жизни. Долго ее стремления выражаются не в чем-то конкретном, реальном, а лишь в неясных мечтах. Ей хочется «летать как птица». Или «уйти из дому и кататься по Волге, на лодках, с песнями». А то — отдаться исступленной молитве перед образами.
Встретив показавшегося ей не таким, как все здесь, Бориса, Катерина неудержимо, всем существом своим потянулась к нему. И это не просто опьянение мгновенно вспыхнувшей «роковой» страстью. Тут прежде всего естественный для Катерины порыв к независимости. Стремление вырваться из ставшей невмоготу неволи. Жажда не
навязанной домостроевскими законами, а свободно выбранной, естественной человеческой любви.
Изо всех сил противится она вначале пробудившемуся в ней чувству. Ведь это же «грех» — любить не того, за кого отдали ее замуж родители. И она умоляет мужа не оставлять ее одну. Безразличие мужа решает все. Дольше бороться с собой Катерина не в состоянии. Теперь она уже и сама не верит в возможность своего «спасения».
Жребий брошен. Но выбор, который сделала Катерина, неудачен. Борис оказался слабовольным, бескрылым человеком. Он, конечно, не пара ей и не в силах освободить ее от гнета темного царства. В решительный час, когда дядя отправляет его в Сибирь, Борис не решается взять с собой любимую женщину, открыто связать с ней судьбу, потому что «едет не по своей воле».
А продолжать жить по-прежнему, без любви и без свободы, Катерина уже не может. Не видя для себя другого выхода, она идет на смерть. И в этом отнюдь не трусость ее. И не слабость. Не покорность судьбе. Тут сказалась вся ее воля. Ее протест против устоев деспотического быта. Против царства неправды и угнетения. Против жалкого прозябания.
«Лучом света в темном царстве» назвал Катерину Добролюбов, увидевший в силе, проявленной Катериной, начало сопротивления угнетенных, обиженных. Это «характер, которым совершится решительный разрыв с старыми, нелепыми и насильственными отношениями жизни». С образом ее он связывал пробуждение революционных настроений в стране. «Вот высота, — отмечал критик, — до которой доходит наша народная жизнь в своем развитии, но до которой в литературе нашей умели подниматься весьма немногие, и никто не умел на ней так хорошо держаться, как Островский».
На премьере в Малом театре, состоявшейся 16 ноября 1859 года, зрительный зал был полон. Выдающийся успех пьесы определился уже в первом действии. Среди исполнителей особенно хороша была Л. П. Никулина-Косицкая — первая Катерина русской сцены.

Она рисовала свою героиню доброй, женственно мягкой. Речь ее отличалась характерной для волжан напевностью. Но женственная мягкость речи и движений не лишала ее героиню решительности, страстности. Уже в самых первых ее словах давало себя знать активное сопротивление тому, что считалось непререкаемым законом для окружающих ее людей.
«Где есть любовь, там нету преступленья», — напишет артистка потом автору пьесы. И именно эта мысль, как можно заключить из описания ее игры, определяла тот стержень, на котором строилась роль Катерины. «Святость» в ее исполнении органично соседствовала с «грехом». «Грех» оборачивался «святостью». То и другое объединялось неудержимым стремлением героини к свободе, к свету. В сцене признания Катерины артистка давала полный простор своему темпераменту. Она кричала раздирающим бабьим криком, плакала навзрыд. И было в этой неистовости что-то от народного «плача». Потом шел полный трагедийного лиризма финал.
«На глазах зрителей, — заключает свой рассказ биограф, — гибла натура неординарная, предельно честная. Ее „преступление" превращалось в подвиг. Ее нравственный бунт вызывал смятение. Смятение в умах. Смятение в сердцах».
Снова и снова возвращается А. Н. Островский в своем творчестве к купеческой и чиновничьей среде. Изображает мещанскую косность ее нравов. Жестокость быта. Гнет Богатеев. Их издевательство над теми, кто от них зависит.
Тут можно назвать и очень тепло принятые Некрасовым и Добролюбовым картины из московской жизни «Старый друг лучше новых двух» (сразу напечатанные в «Современнике»), И весьма понравившуюся Льву Толстому комедию «Шутники». И «Тяжелые дни», действующими лицами которой явились уже знакомые зрителям по комедии «В чужом пиру похмелье» Тит Титыч Брусков, его жена, сын и служанка Луша. Эпизодическое лицо другой пьесы («Доходное место»), адвокат Досужев, — здесь уже один из главных персонажей.
Поставленные сначала Александринским и тут же вслед за тем Малым театром «Шутники» раскрывали грустную и драматическую историю старого отставного чиновника Павла Оброшенова. Смолоду он верил в себя, был человеком гордым, но нужда довела его до положения паяца у не знающих чести и совести «шутников»-толстосумов. И чем больше обстоятельства теснят его, чем больше он зависит от тех жалких крох, что перепадают ему от случайных заработков у них, тем более бесцеремонными становятся эти лавочники с бедным человеком.
— Вы, папенька, в таких летах! — говорит дочь Оброшенова, Анна. — Мы вас так любим. Нам с сестрой хотелось бы, чтобы вас все уважали.
— Где уж нам, — только и может ответить ей отец. — Какое уважение! Были бы сыты, и то слава Богу...
Робко, с отчаянием признается он дочери, как произошла с ним такая метаморфоза: 
— Как пошел я по делам ходить, спознался с Богатыми купцами, так уже всякая амбиция пропала. Тому так потрафляй, другому этак. Тот тебе рыло сажей мажет, другой плясать заставляет, третий в пуху всего вываляет. Сначала самому несладко было, а там и привык, и сам стал паясничать и людей стыдиться перестал. Изломался, исковеркался, исказил себя всего...
Богатый купец Хрюков, обращаясь к Оброшенову, иначе не называет его, как «приказная крыса». И тот терпит. Вынужден терпеть: ведь он беден. А всем этим Хрюковым, Шилохвостовым, Недоносковым и Недоростковым, чувствующим себя «хозяевами жизни», очень нравится безнаказанно оскорблять бедняков. Отсюда, из желания потешиться над беззащитным человеком, возникает гнусный замысел подкинуть Оброшенову фальшивый денежный пакет. Отсюда же и наглое предложение старого купчины молодой Анне Оброшеновой стать его любовницей, перейдя к нему в дом в качестве «экономки».
Получив гневный отпор, Хрюков выражает согласие вступить в законный брак с Анной Павловной. И девушка, под этой «приличной формой» (таков уж несправедливый уклад жизни, изображенной драматургом), с полного согласия отца отдает себя во власть этого человека.
Подобная «благополучная развязка», как замечает один из исследователей, содержит в себе немалую долю грустной иронии. Островский «опускает занавес» в тот момент, когда его любимым героям кажется, будто они победили темные силы жизни. А ведь Хрюковы по-прежнему остались ее хозяевами.
Все чаще, однако, рисуя эти темные силы, драматург, пристально следящий за развитием жизни, подчеркивает распад и загнивание старых форм быта, старых семейных и имущественных отношений. Вслед за «Тяжелыми днями», где мы встречаемся уже не со столь устрашающим, а с поглупевшим, обмельчавшим Титом Брусковым, новые картины подобного распада рисуют такие пьесы Островского, как «Сердце не камень», «Не все коту масленица», и такой шедевр, как комедия «Горячее сердце».
Так же как и в «Грозе», местом действия этой комедии назван Калинов. И хотя прошли годы и годы, здесь все еще не сдал своих позиций тот уклад жизни, что сгубил Катю Кабанову. Как и прежде, городом командуют толстосумы, измываясь над каждым, кто так или иначе от них зависит — в доме ли или вне его.
Чувствуя полную безнаказанность (ведь он «кого хошь» может купить за свое золото), куражится разжиревший на поставках Тарас Тарасыч Хлынов. Устраивает попойки с пушечной пальбой. Васю Шустрого в трудный для того момент определяет к себе в шуты. «Для форсу» держит в своей свите опустившегося «барина с большими усами». Запрягает в сани деревенских девушек. Или, впав в хандру, собирает у себя духовенство — «всем в ноги кланяется, потом петь заставит, а сам сидит один посреди комнаты и горькими слезами плачет».

А далеко ли от Хлынова ушел «именитый купец» калиновский — Павлин Курослепов? Вот он сидит на крыльце, не понимая: с чего это небо на него валилось? «Так вот и валится, так вот и валится». Бьют городские часы. Курослепов, не слушая их, считает: раз, два, три, четыре, пять... Пробив восемь, часы прекращают бой. Но Павлин Павлиныч насчитал за это время пятнадцать.
— До чего дожили! Пятнадцать! Да еще мало по грехам нашим. Еще то ли будет!
Он не в состоянии разобраться, сколько дней в месяце: то ли тридцать семь, то ли тридцать восемь. И пуще всего боится «светопреставления»...
Невольно вспоминаешь тут Антипа Антипыча Пузатова и трех рыб, «на которых земля стоит».
И когда совсем одуревший от пьянства Курослепов требует, чтобы ему на веревке привели ушедшую из дому дочь, знакомая картина дореформенного «патриархального» быта кажется дорисованной.
Не удивительно, что в такой обстановке управитель города, пройдоха и взяточник Серапион Градобоев, требует, чтобы ему «от всякого дела щетинка была», и чувствует себя полным хозяином. Правда, перед нажитыми Хлыновым и Курослеповым деньгами пришлось и ему склониться. Старый вояка, он вынужден признаться:
— Турок я так не боялся, как боюсь вас, чертей!
Все как прежде... Однако озорство Хлынова так безобразно и нелепо, идиотизм существования Курослепова носит настолько явный характер, что оба они вызывают уже не страх, а отвращение. И одно это показывает, что надломилось, начало вырождаться темное купеческое царство. Что распадается старозаветный уклад жизни, если место страшной Кабанихи и ненасытного паука Дикого, место жестокого изверга Африкана Коршунова или крутого и гордого Гордея Торцова, место прежнего Тита Титыча Брускова заняли Курослеповы и Хлыновы. Но еще больше убеждает в том открытый, безбоязненный протест, исходящий от простой и скромной девушки Параши, дочери Павлина Павлиныча. Ее горячее сердце не может терпеть предрас-судков и косности темного царства, восстает против жестокости его «законов».
Есть нечто сближающее Парашу с Катериной из «Грозы». Прежде всего это мужество, с которым она противостоит тиранству своей беспутной мачехи и дури потакающего той отца. Стойко отстаивает девушка неотъемлемое право любить того, кого выбрало ее сердце. И когда слабовольный Вася Шустрый, считавшийся ее женихом, из страха перед грозящей ему солдатчиной идет в шуты к Хлынову (тот ведь все может, тот «откупит» его), она отказывается от Василия: такой он ей не нужен. Убедившись в преданности тихо влюбленного в нее Гаврилы, Параша вручает свою судьбу ему.
— Не отдашь ты меня за него, — заявляет она отцу, — так мы убежим да обвенчаемся. У него ни гроша, у меня столько же. Это нам не страшно. У нас от дела руки не отвалятся, будем хоть по базарам гнилыми яблоками торговать, а уж в кабалу ни к кому не попадем!
Бескорыстное чувство Параши и Гаврилы — это то новое, что настойчиво прорывается в устаревший, косный уклад жизни. И в отличие от Катерины молодые люди нового поколения уже не боятся какого-то божьего возмездия за свое счастье.
Пора, когда написано «Горячее сердце», отмечена новым взлетом творчества Александра Николаевича. Заметно раздвигается круг его наблюдений. Пореформенная эпоха, с быстрым развитием капита-лизма и вскоре надвинувшейся очередной волной политической реакции, дает для них обширнейший материал.
Одна за другой появляются новые пьесы Островского. О вчерашних крепостниках, откровенно тоскующих по ушедшим дням; о болтунах, старательно выдающих себя за либералов, но на деле ненавидящих все новое, живое в русской действительности («На всякого мудреца довольно простоты»), О народившемся типе дельцов из дворян, которые настойчиво приспосабливаются к буржуазному укладу, — от «мягко стелющих» Саввы Василькова «Бешеные деньги»), Паратова («Бесприданница») или Великатова («Таланты и поклонники») до откровенного хищника Беркутова («Волки и овцы»). О скупающих дворянские рощи деревенских кулаках и лавочниках, что постепенно набирают силу, подобно Восмибратову («Лес»). О вчерашних всесильных помещицах, из рук которых уплывают миллионные состояния, — как Раиса Павловна Гурмыжская («Лес») или Меропия Мурзавецкая («Волки и овцы»). 
«Есть что-то торжествующе веселое в манере, с какой драматург выводит на сцену обитателей своего человеческого зверинца, — писал о пьесах Островского той поры критик. — Пользуясь сложными художественными приемами, он как бы заставляет их разоблачать самих себя, а сам, стоя за кулисами, смотрит на них с лукавой усмешкой мудрого художника, перед которым открыта подлинная правда жизни».
А она неприглядна — правда эта. Ох, как неприглядна! Ведь недаром невзлюбил за нее драматурга «высший класс». Как отметил в одной из своих статей И. А. Гончаров, Александр Николаевич «не угодил вкусу и пониманию этого класса».
Насмешка, злость слышатся уже в самом названии пьесы «Бешеные деньги». Они пронизывают и все произведение, от начала до конца.
Какой жалкой выглядит, например, Надежда Антоновна Чебоксарова, потерявшая доходы с крепостных вотчин дворянка, лихорадочно ищущая Богатого жениха для своей дочери! Как нелеп и смешон в своих притязаниях старый и жалкий «князинька» Кучумов! Как цепко ухватилась за ускользающее Богатство сама героиня пьесы — «гордая Богиня» из захудалого дворянского рода Лидия! И как безумна вся эта вакханалия «бешеных денег», за которыми без зазрения совести гоняются, по существу, уже обреченные дворянские бездельники. Брак по расчету, мошенничество, подлог — ничто не в состоянии смутить этих людей, когда они добиваются возможности заполучить средства, с помощью которых смогли бы продолжить прежнее свое бездумное и бездельное житье, поддержать барский престиж.
Над добродетелью они смеются. Один из них, может быть самый циничный, Егор Глумов, прямо так и говорит: «Все эти кислые добродетели глупы уж тем, что непрактичны. Нынче век практиче-ский». Островский хорошо показал, что понимают Глумовы под словом «практичность».
Очутившись перед угрозой разорения, Лидия решает выйти замуж. За кого угодно, хоть за черта. Выбор падает на Савву Геннадича Василькова, о котором Глумов распространил слух, будто у него золотые прииски.
Васильков — провинциальный дикарь, с точки зрения мамаши и дочери Чебоксаровых. Говорит «когда же нет» вместо «да», «шабёр» вместо «сосед», не очень ловок в выражении своих чувств. И тем не менее Савва Геннадич представляется единственно цельным и здоровым человеком в этом гнилом, паразитическом болоте дворянской Москвы. Он кажется и единственным искренним человеком среди всех этих вконец изолгавшихся людей. В нем есть ум, характер, чувство, воля.
Значит ли это, что автор симпатизирует ему? Воздержимся от скороспелых заключений — проследим за развитием образа.
Когда Савва Геннадич просит «неслужащего дворянина» Телятева познакомить его с Лидией, так как хочет жениться на ней, тот объясняет Василькову почти полную безнадежность его затеи. Телятев хорошо знает неприступную королеву московских балов и сразу верно определяет положение. Чтобы жениться на ней, надо иметь по крайней мере полмиллиона.
Васильков делает коротенькую паузу, прежде чем ответить. Он задумался. И мы понимаем, что в это время Савва Геннадич прикидывает: по плечу ли ему эта затея? И решает: по плечу, сможет.
В нем есть окрыленность влюбленного человека, задетого искренним чувством. Но когда он говорит, что ему, по его делам, нужна такая жена, как Лидия, становится ясно, что чувства у Василькова строго контролируются соображениями дела.
Кажется, что он по-приятельски относится к Телятеву. Однако даже сам «неслужащий дворянин» отлично понимает природу васильковской привязанности: он сейчас нужен ему. Поэтому зрителя нисколько не удивляет, что в третьем действии, придя домой и застав у Лидии, которая уже стала его женой, все тех же неизменных гостей, а среди них и Телятева, Савва Геннадич почти до грубости неприветлив с ними.
В Василькове есть широта души. Не нарочитая, а подлинная, от чистого сердца. Он хочет быть приятным девушке, которая ему нравится. Но ему известен один только путь к сердцу женщины. Когда сговор с Лидией уже закончен, он с широкой улыбкой обращается к своей суженой, вынимая из кармана футляр с драгоценностями:
— Позвольте в качестве жениха поднести.
И тогда волей-неволей делаешь вывод: Васильков прежде всего — купец.
Артисту, играющему эту роль, нет надобности «разоблачать» Савву Геннадича. Его положительные черты, которых у него не отнять, сами собой проступают на фоне отвратительной картины разложения ничего не умеющих и ни к чему серьезному не пригодных дворянских бездельников. Но и недостатки Василькова очевидны. Измена жены сама по себе вовсе не трагедия для него. Скорее, удар по самолюбию. И финальная победа «рыцаря бюджета» над запутавшейся красавицей-дворянкой приобретает логическое завершение. Как победа дельца новой формации над прежними господами положения.
В Савве Геннадиче нет заурядности, но о нем нельзя и сказать, что это — герой. Во всех своих поступках он прежде всего исходит из материальных интересов. Как видим, автор не склонен жаловать и деятелей «новой буржуазии», типичным представителем которой является его Савва Васильков.
Несмотря на сравнительно скромное место, отведенное в «Бешеных деньгах» персоне Глумова, значение ее для понимания самого духа эпохи очень велико.
— Чем же? — вправе спросить читатель.
— Жизненной позицией своей, — отвечу я. 
Вспомним, что до «Бешеных денег» Егор Дмитрии Глумов уже появлялся в более ранней прекрасной комедии драматурга — «На всякого мудреца довольно простоты». Мечтая достичь возможных вершин житейского благополучия, он заискивает там перед тупым консерватором, отставным генералом Крутицким и в то же время всячески подлаживается к либеральничающему «важному господину» Городулину. Всегда охотно и сочувственно внимает любителю бесконечных нравоучений влиятельному барину Мамаеву и устраивает любовную интрижку с женой этого человека, которого сам называет «благодетелем». С Богатой вдовой из купчих, ханжески суеверной Софьей Игнатьевной Турусиной, он и сам ханжа. Но на уме у него при этом одно — женитьба на Машеньке, племяннице Турусиной, за которой тетка дает двести тысяч.
— Мне нужны деньги, нужно положение в обществе, — открыто признается он Мамаевой. — Не все же мне быть милым молодым человеком, пора быть милым мужчиной.
Он не брезгует ни доносом, ни подкупом, ни клеветой и шантажом, ни шпионством — лишь бы добиться целей, которые себе поставил. При этом он хитер, нагл, льстив и верит, что «над глупыми людьми не надо смеяться, нужно уметь пользоваться их слабостями». Тем он и занимается, подличая, подхалимствуя, ко всему и ко всем приспособляясь.
Его затея с женитьбой, правда, терпит крах, так как дневник Глумова, где он откровенно высказывается обо всех своих «благодетелях», попадает им же в руки. Однако, даже гневаясь на него, отвергнуть Егора Дмитрича они не могут. Ведь это он облекает в литературную форму дикие проекты Крутицкого о всеобщем усмирении и полицейском благочинии. И он же, стремясь угодить людям противоположной «партии», договаривается с Городулиным о критике сих проектов в либерально-благонамеренной прессе.
— Все-таки, господа, что ни говори, он деловой человек, — признает отставной генерал-ретроград.
И все вынуждены с ним согласиться. Далеко не глупый, волевой, предприимчивый, готовый служить всем им, лишь бы и ему от того был прибыток, он им нужен. Без такого, как он, им не обойтись. Как порождение своей среды, своей эпохи, Глумов неотделим от них. И будет жить, пока живы такие, как Крутицкий, Мамаевы, Городулин, Турусина. Пока живы «князинька» Кучумов, мамаша и дочка Чебоксаровы и иже с ними. Это и подчеркивал А. Н. Островский, возвращаясь в новой пьесе к образу Егора Глумова и обличая глумовщину как явление, типичное для общества, в котором все можно, все оправдано в погоне за деньгами.
Какого накала достигла борьба за деньги в реальной действительности, мы хорошо понимаем, знакомясь с комедией «Волки и овцы».
Волчьими законами руководствуется молодой человек с румяным, загорелым лицом Клавдий Горецкий; за небольшое вознаграждение он готов состряпать, подделав чужой почерк, денежное обязательство умершего человека, чтобы его предъявили наследнице. Иначе как волчьей не назовешь жизненную повадку Горецкого, так же как и отъявленного плута, бывшего члена уездного суда, а ныне управляющего имением Вукола Чугунова; этот и сам без стыда и совести обкрадывает свою хозяйку, и другим помогает делать то же самое. К волчьей стае пытается прибиться вечно пьяный, утративший человеческое достоинство прапорщик в отставке Аполлон Мурзавецкий; в погоне за чужим состоянием он сам себя подстегивает звериным:
— Ограблю, начисто ограблю!

К породе волков принадлежит и Глафира Алексеевна, ни перед чем не останавливающаяся, чтобы только вырваться вперед, обеспечить себе манящее материальное благополучие. Той же породы и тетушка Аполлона, Меропия Мурзавецкая; в прошлом Богатая владелица крепостных душ, теперь она пытается любыми средствами, вплоть до обмана, вымогательства, подлога, поправить свои пошатнувшиеся дела.
Меропия все чаще чувствует себя в уезде словно в своем удельном княжестве. Она и сейчас известна как «особа, имеющая большую силу в губернии». Но и ей не удалось совладать с волком нового склада, с дворянином-капиталистом, дворянином-финансистом, которого отличает беспощадная хватка, — помещиком Беркутовым. Перед ним и Мурзавецкая, и все остальные, как должен признать Чугунов, — только «куры, голуби», что «по зернушку клюют». После столкновения с ним и Мурзавецкая с племянником, и Вукол с Клавдием Горецким «чуть живы остались». Легко отстранив претензии Аполлона, Беркутов сам женится на Богатой вдове Купавиной. Он знает, что принадлежащим вдове лесным массивам цены нет, и он их не упустит. А тетушка отвергнутого жениха, вопреки прежним планам, не только сама содействует этой женитьбе, но и обещает Беркутову полную поддержку на выборах нового предводителя дворянства.
Так, продолжая свое художественное исследование жизни то в барской усадьбе, то в московском особняке, то в уездном городе, обнажает великий драматург нравы, воззрения и повадки открытого им вслед за купеческим и чиновничьим «темного царства» российских дворян.
В комедии «Лес» Островский приглашает зрителей заглянуть вместе с ним в самые джунгли российского помещичьего быта. Старая барыня Гурмыжская выговаривает своей бедной родственнице Аксюше за «неблагодарность», всячески третирует ее и доводит до отчаяния, до попытки лишить себя жизни. Барыне нужно до поры до времени скрыть свое пристрастие к недоучившемуся гимназисту Алексису Буланову, и она рассказывает всем и каждому, будто он — жених Аксюши. А девушка не любит его. Ей люб Петр, сын Восмибратова. Вот только отец, мужик прижимистый, обязательно хочет получить приданое:

— Хоть на козе женю, — говорит он, — да с деньгами.



Лишь вмешательство актера Геннадия Несчастливцева, племянника помещицы, помогает Аксюше и Петру добиться свободы и права на свое счастье.
Геннадий Демьяныч — пария в среде дворян. Не рожденный хищником, питая отвращение к лицемерным нормам бытия привилегированной верхушки, он покидает круг людей, в котором родился, и становится провинциальным лицедеем. Это вечный «пеший путешественник», бредущий в поисках работы, как и многие его товарищи, из Керчи в Вологду, в Ярославль, Кострому, а то еще куда-нибудь, куда занесут его ноги и мечта о хорошем театре. О таком театре и таком городе, где люди поймут, в полной мере оценят его талант трагика.
Случай и желание хоть немного отдохнуть привели его и комика Аркадия Счастливцева в усадьбу Пеньки, принадлежащую тетушке Геннадия Демьяныча, госпоже Гурмыжской. И пусть многое в пове-дении этих нежданных гостей выглядит по-актерски ходульно, пусть Аркашка смешон и своим экстравагантным видом, и наивным плутовством, — оба они не случайно не могут ни принять, ни понять здешней жизни. Оба они лишены буржуазного эгоизма и дворянской спеси и легко отказываются от ценностей, которыми здесь так дорожат.
Побыв недолго в усадьбе Гурмыжской, актер Несчастливцев и сам не мог понять, как это они с Аркадием зашли, как попали в этот дремучий лес, где деньги решают и судьбу и счастье человека.
-— Зачем мы, братец, спугнули сов и филинов? — спрашивает он Счастливцева. — Что им мешать! Пусть их живут, как им хочется! Тут все в порядке, братец, как в лесу быть следует. Старухи выходят замуж за гимназистов, молодые девушки топятся от горького житья у своих родных: лес, братец.
— Комедианты, — бросает вслед им обоим, пожимая плечами, барыня Гурмыжская.
— Комедианты? — гордо возражает ей Геннадий Демьяныч. — Нет, мы артисты, благородные люди, а комедианты — вы... Вы всю жизнь толкуете о благе общества, о любви к человечеству. А что вы сделали? Кого накормили? Кого утешили? Вы тешите только самих себя, самих себя забавляете. Вы комедианты, шуты, а не мы...
С глубочайшей симпатией к людям театра написаны Островским образы Геннадия Несчастливцева и Аркадия Счастливцева. Наступит время, и он вернется к актерской теме, специально остановится именно на ней. Раскроет неприглядную картину театральной жизни провинции, где судьба труженика сцены зачастую зависела вовсе не от его даровитости.
В пьесе «Таланты и поклонники» он расскажет историю молодой одаренной актрисы Негиной, чье благородство, порядочность чуть не оказываются причиной катастрофы. Выбраться из трудного положения помогает актрисе в высшей степени деликатный помещик Вели- катов. Посетителям первых рядов «кресел» не удается ни сорвать бенефис Негиной, ни изгнать ее из города. Она сама уезжает из него. Но не одна, а с Великатовым. Она соглашается на его «покровительство», хотя любит другого, студента Петю Мелузова, и сама любима им. Ей представляется, что другой возможности у нее нет. От искусства, от широкого пути на сцену, обещанного ей Великатовым, Негина отказаться не в состоянии. Она сдается.
— А если талант, — оправдывается она, — если у меня впереди слава?..
Честный художник, Островский не приукрашивает действительность, какой бы горькой она ни была.
О театре и его людях драматург снова заговорил в одном из последних своих творений — «Без вины виноватые». А в «Бесприданнице» дал возможность зрителям встретиться с уже известным им по «Лесу» Аркашкой Счастливцевым, — здесь он появляется под именем Робинзон.
Как в свое время «Гроза», так потом «Бешеные деньги», «Бесприданница», «Таланты и поклонники» показывали беспощадную по своей правдивости картину власти денег над человеком. Над его жизнью. Над его счастьем. Над человеческими чувствами.
Для всех, кто ее окружает, героиня «Бесприданницы» Лариса, девушка со страстной и мятущейся душой, не что иное, как вещь, предмет купли-продажи.


Эгоистичный барин Паратов с легкостью отказывается от Ларисы, когда ему представляется возможность добыть деньги, женившись на Богатой, хотя и совершенно безразличной ему невесте. Европеизированные торгаши Кнуров и Вожеватов разыгрывают Ларису в орлянку. Потом первый из них предлагает ей самой назвать цену, за которую ее можно купить.
Небогатый чиновник Карандышев как будто любит девушку. Но ведь и он добивается женитьбы на ней прежде всего для того, чтобы подняться в глазах того же Паратова, того же Кнурова. И только нищий бродяжка-актер Робинзон понимает, какая на его глазах совершается подлость.
— Вещь... да, вещь! — признает глубоко оскорбленная происходящим Лариса, — я вещь!.. Я любви искала и не нашла... ее нет на свете... нечего и искать.
В этом ее убедило циничное общество, в котором ей приходится жить...
Глубоко раскрыл Островский все стороны русской жизни своего времени. Он был свидетелем серьезных социальных сдвигов, он застал еще дореформенные нравы и жил в эпоху, когда «все переворотилось и еще только укладывается». Он сам видел крючкотворство и лихоимство в государственных учреждениях. На его глазах оскудевало дворянство и укреплялась буржуазия. Изображая все это, Островский ввел в свои пьесы свыше семисот действующих лиц — целый мир человеческих характеров, социальных типов, народных образов. (Не считаем тех пьес, что написаны в содружестве с другими авторами или переведены Островским.) 
Кого только нет среди его героев, какие только слои русского общества XIX века не представлены тут! Купцы и чиновники. Крепостные и ремесленники. Помещики и фабриканты. Приказчики и содержатели трактиров. Половые и ростовщики. Мелкие торговцы и бюрократы. Свахи и учителя. Гадалки и актеры. Лакеи и стряпчие. Портнихи и мещанские дочки. Бывшие военные и студенты. Странники и антрепренеры. Дворянские сынки и приживалки. Генералы и горничные. Городничие и дворники. Люди передовых взглядов и консерваторы. Авантюристы и управители городов. Разорившиеся дворяне и процветающие ловкачи. Купеческие жены и воспитанницы. Вдовы чиновников и титулярные советники. Непокорные русские люди — протестанты и обличители. Вся Россия — от простого мужика до представителей правящих кругов.
И каждый из этих бесчисленных героев говорит своим языком. Каждый имеет свой облик, свой характер, свои привычки, представляя в целом поистине неисчерпаемое обилие характеров, темпераментов, психологических укладов, социальных позиций, профессиональных навыков, бытовых красок, присущих русской жизни.
При всем том Островский никогда не становился в позу хладнокровного стороннего наблюдателя. В нем жило стремление сделать жизнь лучше. Жило уважение к тем честным и стойким людям, которые, вопреки тяжелым обстоятельствам личной жизни, возвышали голос протеста против несправедливости общественных устоев. Кроме Катерины, кроме свято верящего в торжество правды Жадова, вспомним и Надю из «Воспитанницы», и Геннадия Несчастливцева из «Леса», и Парашу из «Горячего сердца». Вспомним старого бедняка-учителя Иванова («В чужом пиру похмелье»), студента Петю Мелузова, смело обличающего Богатых бездельников и даже в самые трудные минуты не теряющего веры в возможность победы над злом («Таланты и поклонники»). Вспомним героиню комедии «Без вины виноватые» актрису Кручинину, отважно борющуюся за право на прямой путь в искусстве, за человека, достойного высокого звания артиста, художника театра. И талантливого механика-самоучку Кулигина из «Грозы», который мечтает получить за свое изобретение миллион, чтобы отдать все деньги нуждающимся.
С пристальным вниманием и неугасающим интересом относилась ко всему, что выходило из-под пера А. Н. Островского, мыслящая Россия. «Ах, мастер, мастер этот бородач!»— восхищался им И. С. Тургенев. В письме к Александру Николаевичу, поздравляя его с 35-летием творческой деятельности, старейший в ту пору русский писатель И. А. Гончаров писал:
«Литературе Вы принесли в дар целую библиотеку художественных произведений, для сцены создали свой особый мир. Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас мы, русские, можем с гордостью сказать: «У нас есть свой русский, национальный театр. Он, по справедливости, должен называться: «Театр Островского». 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования