Общение

Сейчас один гость и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

8 февраля 1754 года Елизавета приказала Федора и Григория Волковых определить для обучения в Кадетский корпус «и во всем как содержать, так и обучать против находящихся ныне при том корпусе певчих и комедиантов» (то есть товарищей Волковых — Дмитревского и Попова). Причем, в отличие от последних, Волковым определялось жалованье: Федору— 100 рублей в год, а Григорию — 50. Из императорского Кабинета в канцелярию Кадетского корпуса последовало сообщение, что на выдачу их жалованья «из Соляной конторы в Санкт-Петербургское комиссарство» посылается вексель, по которому «выдачу производить сколько в то число, когда по усмотрению ее надлежит», и приказано, «когда они явятся, прислать в Кабинет известие».
Приказание было выполнено, и 21 марта 1754 года ведавшие обучением кадет фон Зихгейм, Недерштетер и Панов отрапортовали Кабинету и стоявшему во главе Шляхетского кадетского корпуса князю Юсупову (находившемуся еще, как и весь двор Елизаветы, в Москве), что братья Волковы в канцелярию Кадетского корпуса из старой столицы явились: Григорий — «минувшего февраля 26, Федор — сего марта 21»;
С тех пор и стали ярославский заводчик Федор Волков со своим меньшим братом Григорием числиться учениками Сухопутного Шляхетского корпуса, выпустившего на своем веку немало образованных людей.
Впрочем, именоваться заводчиками Волковы вскоре перестали. В середине 1754 года сводная их сестра Матрена Кирпичева подала прошение в Берг-коллегию, чтобы полученное Волковыми наследство Полушкина передать ей, родной его дочери.
Установив, что «оные Волковы те серные и купоросные заводы нерадением своим... привели во истощение», Берг-коллегия определила: отдать их законной наследнице Полушкина Матрене Кирпичевой, а «объявленных Волковых из заводчиков выключить и впредь их заводчиками не считать, а быть им наряду с купечеством».
Но быть «наряду с купечеством» Федору Григорьевичу и его брату не пришлось.
Прибыв в Петербург, братья Волковы поселились в одной из пристроек бывшего Меншиковского дворца, в котором по-прежнему помещался Шляхетский корпус и где продолжали обучаться их товарищи — Иван Дмитревский и Алексей Попов. Теперь среди учащихся в корпусе было уже двенадцать человек, которым предназначалась актерская стезя.
Все они — четверка ярославцев и восемь певчих — по внешнему виду отличались от «благородных» питомцев корпуса. Одеты были актеры и певчие в казенное платье: кафтан, камзол и штаны одного и того же — серого (или, как тогда говорили, «дикого») с «ыскрами» — цвета. Выдали им шляпы с узким золотым позументом, черные гарусные чулки и круглоносые башмаки. «Каморы» им отвели при Первой роте, размещавшейся на нынешней Съездовской линии. Кроме верхней одежды получили они и нижнюю: «...белье на каждого по три полрубашки с рукавчиками, галстуков по четыре, исподних рубашек по четыре». А кроме того, простынь «каждому по три, кои даются до износу». Питались комедианты в общей корпусной столовой. Имели служителей, на содержание которых им выдавали деньги.
Вставали без четверти пять утра. С половины шестого до шести молились. С шести до десяти занимались в общеобразовательных классах. С десяти до двенадцати — актерским мастерством. В двенадцать обедали. С двух до четырех снова обучались. В половине восьмого ужинали. В девять тушили свет и ложились спать.
Режим был напряженный. За нарушение его полагалось строгое наказание — вплоть до заключения под караул.
Так же как и остальные комедианты, Федор Григорьевич изучал по ускоренной программе «немецкое и латинское письмо», немецкий и французский разговорный языки, занимался рисованием, музыкой и фехтованием.
«Перед некоторым временем,— сообщал он в сентябре 1756 года в канцелярию Кадетского корпуса,— выписал я, Федор Волков, из-за моря потребных для меня несколько книг театральных и проспективических, но как я не имел заплатить за оные готовых у себя тогда денег, то принужден был, некоторые свои вещи... заложив, занять и на то употребить».
На скудные свои средства приобретал он французские лексиконы, русские учебники, печатные трагедии Сумарокова и Ломоносова, клавикорды и струны к ним, зеркало — словом, все, что могло помочь ему овладеть актерским мастерством.
«Что ж касается до самого г. Волкова,— скажет о нем Н. И. Новиков,— то он, будучи уже обучен, упражнялся более в чтении полезных книг для его искусства, в рисованье, музыке и в просвещении своего знания всем тем, чего ему еще недоставало... Одним словом, в бытность свою в Кадетском корпусе употреблял он все старания выйти из онаго просвещеннейшим; в чем и успел совершенно».
Главным было — овладеть мастерством «производить трагедии». Обучали этому ярославских «комедиантов и певчих офицеры Мелиссино, Остервальд и Свистунов, сами бывшие, как помнит читатель, актерами кадетского театра. Обучал там актерскому мастерству и страстный поборник классицистского искусства Александр Петрович Сумароков.
Рационалистическая поэтика классицистского театра прежде всего предписывала соблюдать строгие законы трех единств: времени, места и действия. Строго делила сценические жанры на высокий — трагический и низкий— комедийный.
Особое внимание актеры-классицисты обращали на произнесение трагических монологов, на смысловое выделение в них отдельных стихотворных строк и слогов. Все это придавало известную напыщенность и чрезмерно подчеркнутую торжественность сценической декламации. Но все это также заставляло актеров акцентировать главное и четко доносить авторскую мысль.
Поэтика классицизма предписывала актерам играть стоя: на сцене разрешалось сидеть лишь исполнителю роли короля или царя, да и то в исключительных случаях. Она обязывала исполнителей обращаться прямо к зрительному залу, поворачиваться друг к другу позволялось лишь в особо патетических местах и только вполоборота от зрителей.
Видимо, этим правилам, а также подробно разработанной системе жестов, мимики и учили будущих петербургских актеров в Кадетском корпусе. Стоит вспомнить, что близкая по характеру, хотя и значительно огрубленная, система жестов и мимики применялась в школьном театре и была в какой-то, пусть в малой, степени уже знакома ярославцам. Но в корпусе практическое умение ярославцев приобретало теоретическое обоснование, стихотворные строки теперь произносились ими более осмысленно, а жесты и движения, отшлифованные перед зеркалом, становились более плавными и профессиональными.
Пробыл в Шляхетском корпусе Федор Григорьевич недолго. С января 1755 года, то есть через год после своего поступления туда, он и его товарищи снова начали играть на придворной сцене. 20 марта того же года Юсупов отдал распоряжение: двух певчих — Петра Власьева и Евстафия Григорьева, «також и четырех комедиантов, которые тражедии и протчее на театре уже представляют, в классы ходить не принуждать, а когда оне свободу иметь будут и в классы для обучения наук ходить пожелают, то им в том не препятствовать».
Некоторое время — до января 1755 года — Федор Григорьевич продолжает совершенствоваться в немецком языке, танцах, музыке и фехтовании. И по всем предметам, кроме фехтования, преуспевает. По отзывам преподавателей, Федор Волков «начинает переводить с российского на немецкий язык нарочито», «танцует ми- навет посредственно и впредь надежда есть», «на клавикордах играет разные оперные арии и поет итальянские арии».
Одновременно он выступает в каких-то спектаклях, которые идут, по всей видимости, на сцене все того же головкинского дома.
Еще до приезда ярославцев в Петербург Елизавета, по-видимому, собиралась превратить в русских комедиантов «спавших с голосу» певчих. Через некоторое время после поступления в корпус их стали обучать «тражедии» и даже приказали подготовить представление сумароковского «Синава и Трувора». Но из этого ничего не получилось: актерскими способностями большинство из них не обладало. После присоединения к ним Дмитревского с Поповым, то есть к декабрю 1753 года, какая-то сумароковская трагедия была «изготовлена», а в начале следующего года сыграна. Когда же в корпусе появились братья Волковы, двое певчих и четверо ярославцев начинают при дворе выступать постоянно.
В августе 1756 года Елизавета издала указ об официальном создании на Руси театра: «Повелели мы ныне учредить русский для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать головкинский каменный дом... А для оного повелело набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся певчих и ярославцев в Кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение еще к ним актеров из других неслужащих людей, также и актрис приличное число...»
То было знаменательное для русской культуры событие. С этой даты, 30 августа 1756 года, и ведет точку отсчета наше профессиональное искусство театра.
Поначалу все казалось радужным. Директором Российского театра был назначен Александр Петрович Сумароков. На содержание труппы отпускали деньги. Для наблюдения за театральным зданием был определен специальный надзиратель — бывший копиист Дьяков, получивший в связи с новым назначением (как об этом сообщал указ) чин армейского подпоручика.
Спектакли должны были быть платными, общедоступными.
Труппа определялась небольшая — всего двенадцать человек, но разрешалось набирать новых актеров и даже актрис. 
Вскоре по городу стали рассылаться афиши, которые сообщали, что труппа Российского театра начинает свои выступления и что пропуск будет по билетам; «в партер и в нижние ложи билетам цена 2 рубли, а в верхние ложи рубль. Билеты будут выдаваны в доме, где Русский театр, на Васильевском острову в Третьей линии на берегу большой Невы в головкинском доме. Выдача билетов прежде представления кончится в четыре часа пополудни, а представление начнется в шесть часов, о чем желателям оное видеть объявляется. Господские и нротчие гражданские служители в ливрее ни без билетов ни с билетами впущены не будут».
Но прошли первые спектакли, и радужное настроение начало постепенно рассеиваться. Из восьми предназначенных к театральной деятельности певчих способными оказалось всего четверо. Под предлогом «неимения места» их пришлось отпустить, и они вынуждены были бить челом императрице о «всещедром» ее призрении. Из четверых же других один, по-видимому самый способный,— Петр Сухомлинов незадолго до организации театра попал под караул. Он украл из покоев А. Г. Разумовского золотую табакерку, осыпанную бриллиантами, разломал ее, часть бриллиантов поменял на клавикорды, несколько других продал «да отдал долгу два рубля, купил двое чулки нитяные, а протчия на булки, на яблоки» издержал. Кражу обнаружили, и он не только (как хотел просить о том Разумовского) обратно ко двору не попал, но и не был на первых порах взят в труппу Российского театра.
Таким образом, вначале под руководством Сумарокова актеров оказалось всего семеро: Федор и Григорий Волковы, Дмитревский, Попов, Уманов, Сичкарев и Татищев. Набрать же новых комедиантов и комедианток удалось не сразу. Да и на содержание новых актеров понадобились бы дополнительные средства. А денег явно не хватало.
Императрица приказала выдавать на содержание театра всего 5000 рублей в год. Из них 1000 рублей предназначалась на жалованье директору, а 250 — надзирателю. Выручка же от продажи билетов шла в казну. Впрочем, выручка от спектаклей была небольшая. Театр на Васильевском острове посещался плохо. Да и билеты по тем временам были дорогие. Те же, кому они были по карману, предпочитали попадать на придворные зрелища во дворцовых театрах, которыми по- прежнему были заполнены вечера «веселой Елисавет».
Русским актерам ни о каком соревновании с подвизающимися при дворе иностранными труппами, получавшими плату по 20 —25 тысяч рублей в год, и думать не приходилось. Русский театр не имел даже постоянных музыкантов и вынужден был довольствоваться оркестром, обслуживавшим придворные маскарады.
Положение актеров тоже было не из лучших. Скудное жалованье, которое они получали, выдавали им с перебоями. Положение в обществе они занимали низкое. Жили в том же, сыром и темном, головкинском доме. Денег на мало-мальски приличные еду и одежду им не хватало. Тут было на что сетовать Сумарокову.
Прошло всего четыре месяца после учреждения Российского театра, а он уже с отчаянием писал всесильному фавориту Елизаветы И. И. Шувалову: «...я сижу, не имея платья актерам, будто бы театра не было... Помилуйте меня и сделайте конец, милостивый государь, или постарайтесь меня от моего поста освободить...»
За этим письмом последовали другие, еще горше и отчаяннее:
«Никто не может требовать, чтобы русский театр основался, ежели толикия трудности не пресекутся» (29 апреля 1757 года).
«Нет ни одного дня комедии, в которой не только человек не был возмущен в таких обстоятельствах, ангел бы поколебался... Жаль только тово, что... не можем работать, да и актеров ни актрис сыскать без указу нельзя, а которые и определены... отходом мне стращают» (7 января 1758 года).
«От начала учреждения театра ни одного представления еще не было, которое бы миновалося без превеликих трудностей, не приносящих никому плода» (19 мая 1758 года).
При таких «хлопотных и всем бесполезных обстоятельствах», делал удручающий вывод Сумароков, он «лишен всех поэтических мыслей» и не может «ничего зачать к удовольствию двора и публики».
И вероятно, не окажись в труппе человека уравновешенного, энергичного, не менее Сумарокова любящего театр, но куда более жизнестойкого, умеющего преодолевать препятствия, вряд ли бы Российский театр сумел устоять.
Федор Григорьевич Волков стал не только исполнителем главных ролей, но и ближайшим помощником директора Российского театра. Все тяготы, о которых писал Сумароков, ложились прежде всего на него.
В результате неустанных хлопот Сумарокова Российскому театру в 1757 году было разрешено играть сначала по четвергам, а потом и в те дни, «когда опер, французских комедий и интермедий представлено не будет», не только в головкинском доме, но и на придворной сцене — в принадлежащих императрице «городовых» зданиях.
Представления и здесь были платными, публичными. Об этом извещало объявление, помещенное в тот год в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «По четверткам будут на Большом театре, что у летнего дому, представляемы русские трагедии и комедии, и будут зачинаться всегда неотменно в шесть часов пополудни. Цена та ж, которая была прежде».
Русская труппа смогла вздохнуть свободнее. Представления давались в благоустроенных театрах, на оживленной Адмиралтейской стороне. Сборы разрешено было не отчислять в казну, а собирать в собственную пользу.
Но тут начались для Сумарокова и возглавлявшего труппу Волкова новые огорчения. Дни, отданные для представлений русских актеров, часто оказывались занятыми иностранными. Костюмов для представлений недоставало.
«Несколько праздников было по четверткам,— жаловался Сумароков Шувалову в очередном полном отчаяния письме,— и для того я в те дни играть не мог; а ныне на котором театре мне играть — я не ведаю, там Локателли, а здесь французы. А я, не имея особливого театра, не могу назначить дня без сношения с ними, да и им иногда знать нельзя... Театральной в России год начинается с осени и продолжается до великого поста, восемь недель осталось только, в которые всегда ли ак-теры будут здоровы — неизвестно. А пятой месяц наступил российских театральных представлений, а всево прибытка нет пятисот рублев, не считая, что от начала театра на платье больше двух тысяч истрачено...»
«Это место для меня всех лутче, ежели бы только до сочинения и представления касалось,— убеждал он Шувалова все в том же письме,— а сборы толь противны мне и несродственны, что я сам себя стыжусь, я не антрепренер — дворянин и офицер, и стихотворец сверх того».
Федор Григорьевич Волков не был ни дворянином, ни офицером, не почитался он и как стихотворец. Но именно он не дал распасться только что учрежденной русской труппе, уверенно ведя ее за собой.
Вскоре пополнилась труппа женщинами — первыми русскими актрисами: Аграфеной Мусиной-Пушкиной (ставшей женой Ивана Дмитревского), Марией Волковой (женой брата Федора Григорьевича—Григория), Елизаветой Билау, Анной Тихоновой. Кое-кто из певчих отсеялся. Но вся труппа стараниями Волкова и Дмитревского (вначале исполнявшего главные женские роли, а затем ставшего основным партнером Федора Григорьевича в мужских) за два года значительно расширилась.
Получила она и новое сценическое помещение в придворном театре при деревянном Зимнем дворце, стремительно выросшем на углу набережной реки Мойки и Невской першпективы, куда в ожидании еще одной перестройки Зимнего дворца на Неве переехала Елизавета.
По единодушному мнению современников, деревянный дворец был поистине одним из шедевров Растрелли. Главный фасад его выходил на Мойку и тянулся от Невского проспекта до нынешнего Кирпичного переулка, в котором возвели дворцовые пристройки, пересекавшие нынешнюю улицу Герцена. Среди этих построек и был сооружен специальный театр. Согласно записи дежурного камер-фурьера, в нем 5 мая 1757 года состоялось представление «для народа вольной трагедии русской за деньги».
Российская труппа выступала перед публикой разноликой. Часть ее с жадным вниманием и сочувственным откликом внимала пылким монологам трагедий и насмешливым намекам комедий. Другая — с наивным любопытством привыкала к непривычному сценическому действу. Третья удостаивала своим посещением театральные «забавы» с высокомерным недоверием. И все же уроки, которые получали зрители, приносили свои плоды.
Репертуар театра был серьезный. Ставили главным ) образом трагедии Сумарокова: «Хорев», «Синав и Трувор», «Гамлет», «Семира», «Димиза», «Пустынник». Играли и комедии: переводные — Мольера («Скапионо- вы обманы», «Тартюф», «Мещанин во дворянстве», «Жорж Данден» и другие), Гольберга («Гордость и бедность»), Данкура, Руссо и русские — Сумарокова. Пуб-
лика Петербурга приобщалась к тому, что позднее назовут классикой.
Под воздействием театра развивались умы, совершался сложный процесс катарсиса — очищения зрителей через сострадание к судьбе сценических героев. В этом с древних времен люди видели цель и назначение искусства. Это как основу основ сценического действа провозглашал и Сумароков, призывая актеров «принудить чувствовать чужие нам напасти и к добродетели направить наши страсти».
 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования