Общение

Сейчас 200 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

* * *

Но Дмитревский в это время уже два года находился на пенсии и лишь изредка, по желанию императрицы, выступал в отдельных спектаклях, чаще всего на сцене Эрмитажного театра.
На пенсии числился он с 5 января 1787 года, когда на приказе, подписанном С. Ф. Стрекаловым, «собственной Ее Императорского Величества рукою» было начертано — «быть по сему».
Приказ гласил о назначении пенсии: «Российского театра инспектору Ивану Дмитревскому, единому из начальных основателей театра, служившему 35 лет с отменным достоинством и усердием, по примеру прежде уволенных актеров Шуйского и Михайлова, с получением нынешнего жалованья по 2000 рублей».
С лестной, но чуть суховатой формулировкой он устранялся от руководства русской труппы, когда, казалось бы, был особенно ей нужен... Об истинных причинах его отставки можно только гадать. Формально же все было соблюдено согласно закону: по старости, с выслугой лет. На место инспектора русской труппы определялся Петр Алексеевич Плавильщиков, образованный, умный, талантливый актер и драматург. И хотя он не имел в Петербурге такого авторитета, как Дмитревский, последнему ничего не оставалось, как с присущим ему достоинством на пенсию уйти.
Но и на пенсии он не искал покоя. Молодой Крылов затеял дело, которое может служить для публицистики и наших дней образцом. Он начал издавать удивительно смелый журнал «Почта духов», где, идя по пути беспощадной сатиры Новикова и Фонвизина, куда с большей силой, чем это делал ранее, развивал те обличительные мотивы, которые звучали в его памфлетных комедиях и вызывающе дерзких письмах.
Дмитревский в то время имел большое влияние на Крылова.
«Есть шуты, которые очень дорого стоят народу, но мало его забавляют, а мы из числа тех, которым цена назначается от самих зрителей, по мере нашего дарования и прилежности, а не происками и не по знатности покровителей; сверх же того, мы из числа тех шутов, которые не подвержены пороку публичной лести: мы и перед самими царями говорим, хотя и не нами выдуманную, однако ж истину; между тем, как их вель-можи, не смея перед ними раскрывать философических книг, читают им только оды и надутые записки о их победах...»:— с гордостью говорит в «Почте духов»
Старшина так называемой «шайки» комедиантов, играющих в театре.
В приведенной цитате несомненен отголосок речей Дмитревского, которого с полным правом исследователи считают прототипом Старшины. Все ближе становился он Крылову. И скоро превратился в прямого сотоварища будущего баснописца по изданию еще одного очень смелого журнала.
«Почта духов», как и следовало ожидать, просуществовала меньше года. Издатель ее Иван Герасимович Рахманинов, человек умный, образованный, всю жизнь свою посвятивший пропаганде в России Вольтера, сразу же после революции во Франции прекратил деятельность «типографщика». Удалившись в деревню, он передал Крылову печатные станки и помещение в доме И. И. Бецкого на нынешнем Марсовом поле (современный адрес: ул. Халтурина, 1).
Здесь Иван Андреевич начал издавать журнал «Зритель» в типографии «Г. Крылов с товарыщи». Товарищами его стали Александр Иванович Клушин — человек молодой, близкий Ивану Андреевичу по взглядам и по неуемному темпераменту, инспектор русской труппы Петр Алексеевич Плавильщиков и Иван Афанасьевич Дмитревский. (Кстати, Иван Афанасьевич хорошо знал эту типографию. В свое время, когда Рах-манинов только начинал издательскую деятельность, первой выпущенной им книгой с монограммой на обороте титульного листа ИР (Иван Рахманинов) была «слезная комедия» «Альберт I», которую перевел с французского Дмитревский.)
декабря 1791 года все они подписали сочиненные им «Законы, на которых основано заведение типографии и книжной лавки». Согласно «Законам», на обзаведение типографского дела Дмитревский и Плавильщиков должны были внести по 250 рублей, Крылов — 50, а Клушин и того меньше — 25. И хотя между четырьмя компаньонами была договоренность с обязанностями не считаться, кто более свободен — тому в данное время и более заниматься корректурными и прочими делами, Крылову и Клушину, жившим при типографии, было поручено еще и вести счета.
Для рентабельности, как теперь сказали бы, дела типография печатала не только журнал, названный симптоматично — «Зритель», но и другие издания, в том числе афиши представлений, чему способствовал, по- видимому, Дмитревский.
Журнал «Зритель» в 1792 году стал крупным явлением в жизни столицы. Был он еще более дерзновенным, чем «Почта духов». Напечатанные в нем прозаические вещи Крылова поражают бескомпромиссной смелостью по отношению к Екатерине II и ее двору.
Просуществовал он также недолго — немногим более года. «Одну из моих повестей,— рассказывал Крылов,— которую уже набирали в типографии, потребовала к себе императрица Екатерина, рукопись не воротилась назад, да так и пропала...»
Страха тогда натерпелись все четыре компаньона. Только что вошедший «в случай» Платон Зубов самолично занялся делом «Крылова с товарыщи». Был и обыск в типографии, и поездки по всему городу с приставом, унтер-офицером в поисках произведений Крылова и Клушина, и допрос Плавилыцикова, Дмитревского, актера Сандунова у полицмейстера...
Силу Николаевича Сандунова вызывали в полицию по делу закрытия «Зрителя» потому, что он был тесно связан с Дмитревским и Плавклыциковым, а через них с Крыловым и Клушиным. Все они явились участниками сотворенной жизнью трагикомедии, которую с полным основанием можно было бы назвать «Русский Фигаро, или Женитьба Сандунова» и которой, говоря о Дмитревском, коснуться необходимо.
Близкого приятеля Ивана Афанасьевича — Силу Николаевича так и называли: «Русский Фигаро», «Русский Бомарше». «Ума — палата, язык — бритва»,— ходила про него молва. В петербургском театре служил он с 1783 года, оставаясь после Якова Шуйского, ушед-шего на пенсию, лучшим актером на высоко ценимые роли слуг. Происходил из грузинского княжеского рода Зандукелли (или Сандукелли), был хорошо образован, обладал повышенным чувством собственного достоинства. В Петербург приехал из Москвы, будучи «приговоренным» Дмитревским (который специально ездил туда для этого) на службу в придворный театр.
Здесь Сандунову предстояло стать героем одной из самых мятежных страниц в истории русского театра. «Сюжетом» вышеупомянутой «трагикомедии» явилась его женитьба на ученице Ивана Афанасьевича Лизаньке Семеновой (или, как ее назвала Екатерина II в честь только что открытой планеты, Урановой). Она была выпущена Дмитревским на сцену Эрмитажного театра в роли Амура в специально переведенной им для ее дебюта опере Мартини «Дианино древо». С этого и началось соперничество Сандунова с очень близко стоявшим к трону императрицы, будущим государственным канцлером, графом А. А. Безбородко, пожелавшим заполучить Лизаньку в качестве очередной наложницы. Для своих утех он не признавал никаких преград. Вдумчивый и точный на формулировки Карамзин писал: «Вижу в нем ум государственный, ревность, знание Рос-сии... Жаль, что не было в Безбородке ни высокого духа, ни чистой нравственности». Каких только притеснений не выдержал Сандунов от директоров театра Соймонова и Храповицкого, бывших с Безбородко в приятельских отношениях (и сильно от него зависевших)! В конце концов последовал приказ об увольнении несговорчивого актера с выпрошенным им у императрицы бенефисом. И достойное самого Бомарше по своей взрывчатой силе обращение бенефицианта в «городовом» театре на Царицыном лугу прямо к партеру:

О ты, талантов царь, душа деяний славных,
Который требует всегда жрецов исправных!
Прости, что твой алтарь оставить должен я,
Меж мной и бар моих будь сам ты судия.
Служил я рабски, был я гибок, как слуга;
Но что ж я выслужил? Иль брани, иль рога...
Теперь иду искать в комедиях господ,
Мне б кои за труды достойный дали плод,
Где б театральные и графы и бароны
Не сыпали моим Лизеттам миллионы
И ко сердцам златой не делали бы мост...

А затем обращение коленопреклоненной Лизаньки уже в Эрмитажном театре к августейшему автору после сыгранной главной роли Дуняши в комедии «Федул и его сыновья», сочиненной Екатериной II. И венчание по ее приказу Лизаньки с Сандуновым в малой придворной церкви, с сочиненными по этому поводу чувствительными стишками императрицы. И новый натиск Безбородко на уже повенчанную Елизавету Семеновну Сандунову (одну из лучших оперных актрис того времени), с демонстративной посылкой ей на дом драгоценных, неприличных уже по своей стоимости даров. И не менее демонстративная сдача Сандуновым этих, позоривших его жену, даров в ломбард «для бедных». И выступление Елизаветы Семеновны в еще одной опере Мартини — «Редкая вещь», также переведенной Дмитревским, с лукаво спетой сочиненной им арией прямо в адрес Безбородко, который сидел в своей бельэтажной ложе у самой сцены:

Престаньте льститься ложно,
Что деньгами возможно
Любовь к себе снискать...

Последовало дальнейшее «утеснение» четы Сандуновых: лишение ролей, угрозы, арест. И письмо Сандунова Екатерине II, где он вопрошал ее после ареста: «К чему, для взятия мужа с женою, наряжать целую роту вооруженных городовых солдат?.. К чему обнаженные шпаги и неоднократно слышимые мною угрозы?.. К чему все сии жестокости, если не к тому, чтобы угнести совершенно бедного человека?»
И апелляция его ко всем и каждому, что он «такой же гражданин», как и другие. Слово «гражданин» к концу царствования Екатерины II превратилось в крамолу. Через несколько лет повелением сына ее, императора Павла, это слово будет изъято из всех русских словарей...
Судьба Сандунова была предрешена. И тогда он подал императрице прошение об увольнении их с женой из придворного театра: «Инако мы будем жертва сильных и пища злобствующих...»
Так писал Сила Николаевич Сандунов Екатерине II — разоренный, доведенный до отчаяния и все-таки не покоренный. Он не мог не понимать, что упоминаемые им в письме «угнетения за угнетениями» следуют в подвластном ей государстве, что «злобствующие исполины» выполняют ее волю, а «мстящие сластолюбцы» горделиво возвышаются у ее трона...
мая 1794 года последовал от Екатерины II рескрипт:
«Ее императорское величество высочайше соизволили актеров Силу Сандунова и жену его Елизавету Сан- дунову по желанию их от придворного театра уволить...»
Они уехали в Москву.
Вся эта история с начала 1790 года длилась четыре года (то есть годы наиболее близкого общения Дмитревского, Клушина и Крылова с Сандуновыми). Либретто опер «Дианино древо» и «Редкая вещь», переведенные Дмитревским в 1792 году, печатались в типо-графии «Г. Крылов с товарыщи». Произнесенный 10 января 1792 года Силой Николаевичем монолог во время своего так называемого «прощального бенефиса» был сочинен, по указаниям современников, не без помощи Крылова и Клушина и с благословения Дмитревского. Сатирически осмеян был Безбородко под видом Граби- лея в повести «Каиб» Крылова, напечатанной в журнале «Зритель», который они издавали совместно. А характеристика Грабилея была, мало сказать, более чем впечатляющей, она безусловно намекала и на государыню: «Грабилей стал одним из числа знаменитейших людей, снабженных способами утеснять бедных и освященных важным преимуществом получать удавку из рук самого султана...»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования