Общение

Сейчас 294 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Имя Яковлева гремело. Приказом ему был назначен оклад в 4000 рублей, не считая 500 рублей квартирных и расходов на бенефис, которые оплачивала дирекция. На полторы тысячи рублей жалованье его превысило оплату бывших премьеров труппы (в том числе и Плавилыцикова, и Шушерина).
1812 год был пиком его славы. Происходило то редкостное слияние артиста и зрителей в едином порыве любви и ненависти, которое бывает во время отечественных войн и решающих судьбы народов побед.
Но время не стояло на месте. С переломного момента хода войны, когда наполеоновские полчища покинули Россию, а русские войска оказались на территории Европы, наступило, по определению историков, уже другое— преддекабристское время.
год подвел печальный итог «прекрасных дней прекрасного начала» царствования Александра I. Аракчеевщина со всей силой вторглась в жизнь русских людей. Казарменный дух проникал всюду, и прежде всего в придворные департаменты. Даже театр, который никогда не жаловал временщик, начал подчиняться ему.
В театре чувствовалось отсутствие Шаховского. 15 июня 1813 года был издан указ: «Так как Шаховской находится в ополчении... то Майкову передается управление как делами конторы, так и хозяйственной и репертуарной частью...» Никогда не ладивший с «лихим командиром» — Майковым (который был некоторое время директором московского театра, а в 1812 году снова прибыл в Петербург), Яковлев с особой неприязнью ощутил его начальническую власть.
Все труднее становилось, отбирая для бенефиса пьесы, выносить придирки цензуры, которая, по словам даже благонамереннейшего Фаддея Булгарина, в это время оказалась «строже папской». Все невыносимее действовали внутритеатральные распри между расточительным директором театра Нарышкиным и старающимся выслужиться перед императором вице-директором Тюфякиным.
Особенно тяжким для Яковлева оказалась потеря как основной партнерши Александры Дмитриевны Каратыгиной, переведенной начальством в тридцать четыре года на амплуа «благородных матерей», дабы дать роли более молодым актрисам, с которыми, особенно с Екатериной Семеновой, он редко находил и в жизни и на сцене общий язык.
В театре Яковлева окружали зависть, лицемерие, подобострастие, порою приправленные скрытой издевкой. Большинство актеров, как видно из воспоминаний А. Е. Асенковой (матери воспетой поэтами Варвары Асенковой), робело перед ним, чувствуя разницу в своем и его таланте, видя его начитанность, умение отстаивать достоинство художника. Претендующие на равное с ним положение нередко, как то бывало с Шушериным, завидовали. Молодые с напряженным благоговением ожидали его мнения о себе. «Одобрение Яковлева значило все»,— признавалась А. Е. Асенкова.
С годами все более скептично начал он относиться к восторгам и шиканью публики.
Публика... «Что такое наша публика? — воскликнет через несколько лет Пушкин.— Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми. «Откуда ты?» — «От Семеновой, от Сосницкой, от Колосовой, от Истоминой!»— «Как ты счастлив!» — «Сегодня она поет — она играет, она танцует — похлопаем ей — вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!..» Можно ли полагаться на мнения таких судей?»
Нельзя полагаться, по мнению Пушкина, и на других зрителей. На тех, кто «в заоблачных высях» душного райка готов прийти в исступление от «громкого рева» трагических актеров. И на тех, кто, явясь из казарм и совета, сидит в первых двух рядах абонированных кресел. «Сии великие люди нашего времени, носящие на лице своем однообразную печать скуки, спеси, забот и глупости, неразлучных с образом их занятий, сии всегдашние передовые зрители, нахмуренные в комедиях, зевающие в трагедиях, дремлющие в операх, внимательные, может быть, в одних только балетах, не должны ль,— вопрошает Пушкин,— необходимо охлаждать игру самых ревностных наших артистов и наводить лень и томность на их души, если природа одарила их душою?»
Природа одарила Яковлева щедрой и пылкой душою. Его игру почти за два десятка лет пребывания на сцене не раз охлаждала «однообразная печать скуки, спеси, забот и глупости» на лицах сидевших у самой сцены сановных зрителей.
Правда, был еще высоко ценимый им партер... Именно оттуда, с рублевых сидячих и стоячих мест, больше всего аплодировали «несравненному Яковлеву». Но за эти рукоплескания, за восторженные крики оттуда и попадало ему больше всего от рафинированных театралов. Его считали актером плебеев, чуждым, по словам Вигеля, «двору, лучшему обществу», тем людям, которые видели «лучшие образцы». Яковлев играл, с презрением уверял Вигель, перед многочисленной толпой, в которой «самая малая часть принадлежала к среднему состоянию; остальное было ближе простонародью, даже к черни...». «Как, желая нравиться такой публике, не исказить свой талант?» — восклицал он. И не без циничности признавался, что самому-то ему случалось быть в немецком и русском театре очень редко, что страсть к французской сцене доходила в нем «до безумия», что там была «вся услада», все «утешение» его жизни.
«Как легко и как несправедливо бывает,— с горечью возражал Яковлев в ответ на подобные упреки,— суждение о человеке издали, без сведения об образе его мыслей, о его чувствованиях и склонностях. Как легко сказать: «Играет с некоторым небрежением», «не очень хорошо представлял» и пр. Как легко можно тем обидеть; но как трудно доказать сие без совершенного знания театрального искусства...»
«Непонятым и опередившим свой век актером», которому хлопал «площадный партер», с иронией назвал Яковлева отрицавший новые веяния русского театра в середине XIX века Вигель. В исполненных яда словах была своя правда. Яковлев многими, даже рукоплескавшими ему, был не понят и действительно опередил свой век.
Осенью 1813 года творческая жизнь театра оказалась приторможенной. Репертуар, за исключением ультрапатриотических поделок, почти не обновлялся. В 1813 году Яковлев сыграл один раз в «Марии Стюарт», два раза в «Отелло», много раз в пьесах Коцебу, получивших второе рождение, и в других, прежде игранных, изживающих себя драмах. И конечно, в поднадоевших ему «Пожарском», «Димитрии Донском» и снова в «Пожар-ском» (его повторяли особенно часто)...
В октябре он исполнил роль Антиоха в трагедии «Маккавеи», взятой П. А. Корсаковым, как извещали афиши, «из священного писания» и показанной на бенефисе Каратыгиной. Потом две недели вообще не выступал. В трагедиях «Смерть Роллы», «Дебора» и в драме «Лиза, или Следствие гордости и обольщения» главные роли сыграл вместо него С. Ф. Мочалов.
Приступы черной меланхолии охватывали Яковлева все чаще и чаще. То мрачно сидел он, уткнувшись в книги, ища в них ответа на тревожные вопросы времени, то бросался в разгул, приказывая кучерам вовсю гнать лошадей в излюбленный им загородный «Красный кабачок», сказываясь в театре больным.
А затем случилось непоправимое...
«24 октября был смутный день для русского театра,— зафиксировал в своей «Летописи» Пимен Арапов.— Во время представления в Малом театре «Недоросля» Фонвизина среди зрителей мгновенно разнеслась весть, что только что перерезал себе горло лучший актер российской сцены Алексей Семенович Яковлев».
«Эта грустная катастрофа,— вспоминал Петр Андреевич Каратыгин,— в тот же день сделалась известна всему Петербургу».
Причины объясняли по-разному. Чаще всего очень романтично, связывая их с именем Каратыгиной. Свидетельства этому имеются во многих мемуарах:
«Бредил одной ею и... в припадке отчаянья решился положить конец своим страданиям самоубийством».
«Разгульная жизнь была единственным противоядием любви... Припадки меланхолии были ужасным следствием этого образа жизни. К счастью, бритвенный порез был не очень глубок...»
«Делая добро, утешая других, Яковлев всех более имел нужду в помощи и утешении, несчастная страсть терзала его сердце...»
Но была и еще одна, может быть самая серьезная, причина, которая привела актера к катастрофе. О причине той свидетельствует письмо Аракчееву генерал-майора Степана Творогова, с пометкой на конверте: «собственноручно».
Легким, светским тоном уведомлял Творогов своего грозного адресата о следующем: «Театр всякий день, и множество новых пьес, содержащих в себе события нынешних великих дел, представление героев и героических подвигов». Подготовив таким образом всесильного подручного императора к тому, что под вновь введен ной охраной унтеров в храме Мельпомены обстоит все благополучно, Творогов, между прочим, замечал: «Слав-ный наш актер Яковлев, по строгости в дисциплине службы Александра Львовича, посажен под караул для вытрезвления, но он, быв в амбиции великой, не мог переносить сего унижения, чуть не зарезался было, ускорили не допустить, но со всем тем поранил шею себе и теперь болен. Вот наши городские новости...»
Действительно ли для «вытрезвления» или по иной причине был посажен под унизительный арест Яковлев, определить, не имея в руках других доказательств, кроме письма раболепствующего перед временщиком Творогова, невозможно. Под арестом Яковлеву в молодые годы приходилось бывать не раз: за «дерзость» начальству, за отказ от роли. Что же касается «великой амбиции» актера Яковлева, то ничьих амбиций, кроме императора и своей собственной, Аракчеев, как известно, не признавал. Никакого хода делу о попытке самоубийства Яковлева дано не было. Даже ежедневные записи журнала театральной дирекции, где фиксировались все наказания актеров, об аресте Яковлева не поминали. В деле «О больных» свидетельств врача не оказалось. Таким образом, всколыхнувшая весь Петербург попытка самоубийства Первого трагического актера русской труппы никакого отражения в делах театральной дирекции не нашла.
В письме Творогова не упоминается, где содержался посаженный под арест Яковлев — у себя ли дома под присмотром унтеров или на Съезжей в полицейском участке. Если же довелось ему побывать в полицейском участке (упомянутый раньше Голубев утверждал, что именно так оно и было), то там ни со славой, ни с положением актеров не считались.
Мы не располагаем данными, каков был режим арестованных актеров в Петербурге. Но до нас дошел документ, красноречиво живописующий, в каких условиях
находились под арестом московские «придворные актеры» в те же самые 10-е годы. За отказ от роли Видостана в пресловутой «Русалке» (которую, напомним, считал для себя оскорбительным играть Яковлев) приказано было посадить известного всей Москве актера Якова Соколова в «солдатскую кутузку». Театральное начальство дало команду «тащить его в караульню».
«Солдаты же,— рассказывал Соколов,— долго на сие не решались, как вдруг выбежавший из комнаты начальников чиновник... закричал повелительным голосом: «Бе-рите, тащите его!» — и, ударив меня в грудь, предал в руки солдат, которые, взяв меня за ворот, толкали до самой караульни, препровождая сие действие непристойною бранью. Пораженный сим жестоким поступком, равно как и толчками, пришел я в беспамятство и по некотором времени, опомнясь, увидел, что нахожусь я посреди солдат... За множеством народу и теснотою места ни присесть, ни даже стоять было невозможно...»
Три дня пробыл в кутузке исполнявший первые оперные роли на московской сцене Соколов. Когда вышел из нее, сразу же направил жалобу «добрейшему», по словам Булгарина, Нарышкину.
Вскоре в московскую театральную контору поступил ответ. Нарышкин полностью одобрял ее действия. Арест «бесчестия не приносит»,— утверждал он,— им «наказы-ваются иногда лица звания гораздо высшего против актерского...».
Ответ Нарышкина был санкционирован указаниями значительно более высокопоставленного лица в Российской империи. Доказательством этому служит письмо Александра 1 Аракчееву, написанное через пять лет после описываемых событий по поводу совершенно незначительного поступка одного из актеров петербургской труппы.
«Аахен, октября, 24-го 1818. По сему объяви военному генерал-губернатору и министру юстиции, да строго быть надсматриваемо, и даже прочих, и при первой дерзости арестовать виновного и, посадя в смирительный дом, уже не иначе из оного выпустить, как с выключением из труппы и отсылкою на житье в Вятскую, Пермскую или Архангельскую губернию в пример другим, весьма мало заботясь, что устройство труппы от того потерпит. Я предпочитаю иметь дурной спектакль, нежели хороший, но составленный из наглецов. В России они терпимы быть не должны...»
Таково было мнение самого императора. Стоит ли удивляться при этих обстоятельствах, что рука самолюбивого, всегда с горячностью, со страстью отстаивавшего чувство актерского достоинства Яковлева потянулась при аресте к бритве?..

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования