Общение

Сейчас 290 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Позже, говоря о произведениях Озерова, Жуковского и Батюшкова, Белинский скажет: «Языком поэзии заговорили уже не одни официальные восторги, но и такие страсти, чувства и стремления, источником которых были не отвлеченные идеалы, но человеческое сердце, человеческая душа».
Поставленный 23 сентября 1804 года «Эдип в Афинах», как бы сплавляя в себе воедино принципы высокой трагедии (в прежнем, классицистском ее понимании) и руссоистские традиции сентименталистской драмы (с ее культом чувствований «естественного челове-ка»), предвещал качественно новое направление. Переживания, размышления героев о бренности жизни, о ее смысле, выраженные в элегически-лирической интонации, определяли смысл трагедии.
В «Эдипе в Афинах» Яковлеву досталась роль со злободневно-острыми ассоциациями — мудрого и доблестного афинского царя Тезея.
Вера в прогрессивность учреждаемых императором всевозможных комитетов, в усовершенствование государственной системы, которая должна привести к бла-гополучию народа, еще не покачнулась.

Где на законах власть царей установленна,
Сразить то общество не может и вселенна,—

с гордостью возглашал в трагедии Озерова Тезей. И слова его вызывали восторженную бурю в зрительном зале.
Как уже говорилось, недалек был тот час, когда русские войска поспешат в Австрию для борьбы с Наполеоном. Но тогда, в 1804-м, еще у всех на слуху были обещания Александра 1 (данные во время заключения Россией со странами Европы Амьенского мира), что он не допустит военных действий. Зрители только что великолепно построенного Тома де Томоном пятиярусного Большого театра (на месте обветшавшего, созданного когда-то по проекту Ринальди) исступленно аплодировали благородному Тезею — Яковлеву, который с гордым достоинством вещал хитрому посланцу Фив Креону, призывавшему Афины возглавить военные действия:

Для славы суетной, мечтательной и лживой
Не обнажу меча к войне несправедливой!..
Лавр трону есть краса, но мирные оливы —
Сень благородная для общества всего.

Величественный, «сладкогласный», с одухотворенным лицом, Яковлев был единственным в то время на петербургской сцене актером, который с наибольшей силой мог донести до зрителей и политический смысл трагедии, и ее поэтический ритм.
И все же Яковлев не был в упоении от Тезея. В роли Тезея он не находил того, что свойственно было его искренней, но противоречивой натуре. Ему нравилась трагедия Озерова, с которым он, по словам мемуаристов, «подружился». С вдохновением читал он из нее отдельные строки.
«С каким чувством и с какою благородною греческою простотою,— восхищался Жихарев,— произносил он два стиха:

Родится человек лет несколько поцвесть,
Потом — скорбеть, дряхлеть и смерти дань отнесть».

Но то были отрывки из монологов несчастного Эдипа, которого с большим чувством играл Шушерин, а не благополучного Тезея. Роль Тезея Яковлев мастерски, чуть нараспев, как читают поэты, декламировал. В других ролях — жил. Так, воспользовавшись успехом этой трагедии, он опять сыграл роль — желанную, когда-то насильно отторгнутую от него, в первой пьесе Озерова «Ярополк и Олег»: роль слабовольного, неверного своему слову, во всем противоположного Тезею правителя. Но, поставив ее на своем бенефисе, из-за распрей с дирекцией Яковлев сыграл в ней всего один раз.
Более, чем Тезея, была близка ему и роль Фингала в одноименной трагедии Озерова, которая увидела свет декабря 1805 года.
Сюжет «Фингала» взят из знаменитых «Песен шотландского барда Оссиана». Своеобразный оссиановский романтизм с его мрачным северным колоритом воспри-нимался Озеровым (как и многими другими русскими литераторами) в несколько смягченном аспекте. Не случайно, говоря о «Песнях Оссиана», Карамзин восклицал: «Глубокая меланхолия, иногда нежная, но всегда трогательная... приводит читателя в некоторое уныние, но душа наша любит предаваться унынию сего рода...»
Лирико-элегическое начало определяло весь строй спектакля.
Средневековые с античными деталями костюмы. Торжественное звучание хоров, сопровождавшее все три действия трагедии. Звучные, исполненные страстной любви и не менее страстной ненависти монологи героев, стоявших на фоне унылых, пустынных скал. Мужественная красота и благородное достоинство Фингала, созданного Яковлевым. Очарование его возлюбленной Мойны — только что зачисленной в штат театра юной Семеновой. Отточенный Шушериным рисунок роли ее отца, коварного локлинского царя Старна, из чувства кровавой мести стремящегося погубить главного героя. Превосходные балетные и пантомимные сцены, перемежающие драматические эпизоды. Все эго отличалось подлинным вкусом, слаженностью, великолепным мастерством.
В роли Фингала, по характеристике современников, «употреблялись самые простые, обыкновенные выражения и обороты». Хотя она тоже была в какой-то степени декламаторской. Но образ доблестного морвенского вождя определяли романтические черты всепоглощающей любви, столь свойственные Яковлеву на сцене и в жизни.
Мифология, определявшая содержание «Фингала», не только погружала в созерцательные размышления. Упоминание о беспощадном боге войны Одене, которому поклонялся жестокий Старн, вольно или невольно вызывало ассоциации с тем, что происходило в окружающем мире.
После трагического поражения русских под Аустерлицем в декабре 1805 года тревожная атмосфера военного времени в России сгущалась все более и более. Послушно склонив перед Францией голову, бескровно сдала Вену Австрия. Готовился занять Берлин опьяненный «солнцем Аустерлица» Наполеон. Вернулись на родину плененные им в боях русские воины. Военные события назревали где-то там, за пределами России. Но поражение под Аустерлицем еще свежо было в памяти людей.
Может быть, именно поэтому и воспринимали они с таким страстным сопереживанием каждый намек на боль, на горе, которые сопутствуют войне. Может, именно поэтому те слезы, тот гражданский порыв, которые сопровождали третьесортную, чувствительнейшую из чувствительных драм Коцебу «Гуситы под Наумбургом», впервые показанную в Петербурге 18 мая 1806 года, и определили ее прочный громкий успех.
Яковлев играл в ней мужественного, стойкого «гражданина Наумбурга» Вольфа, пытавшегося спасти родной город ценою возможной гибели своих детей. Каратыгина — его жену Берфу, которая ради защиты родного Наумбурга с муками отпускала их в стан врагов.
За два года до этого объявивший себя императором Наполеон завоевывал город за городом. Россия вступила еще в одну коалицию с Пруссией, Англией и Швецией против Франции.
То было в августе и в сентябре. В октябре же после недельных сражений под Иеной и Ауерштедтом, по образному выражению Гейне, «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать». 16 ноября в России был опубликован новый царский манифест о войне с Францией. Русская армия направилась к Польше. Кровопролитное сражение у Пултуска 14 декабря продолжалось один день, унесло тысячи жизней, многих превратило в калек. И не дало обеим сторонам ни одного пленного, ни одного знамени. Но каждая из воюющих сторон считала его своей победой.
Весть о «победе» у Пултуска быстро донеслась до Петербурга. Уже 19 декабря Степан Жихарев с упоением записывал в свой дневник: «Всюду радость, и на всех веселые лица. Курьер из армии прибыл и привез известие о победе, одержанной генералом Беннигсеном при Пултуске... Мы дали себя знать, и первый блин не комом!»
В русской столице все с нетерпением ожидали постановки на сцене новой трагедии Озерова «Димитрий Донской», которая, по ходившим слухам, «была произведением гениальным». Она «является очень кстати в теперешних обстоятельствах,— рассуждал Жихарев,— потому что наполнена множеством патриотических стихов, которые во время представления должны произвести необыкновенный эффект».
Она и произвела «необыкновенный эффект». Жихарев убедился в этом очень скоро, побывав на спектакле января 1807 года.
«Я так был взволнован, что не в силах был приняться за перо, да, признаться, и теперь еще опомниться не могу от тех ощущений, которые вынес с собою из театра. Боже мой, боже мой! что это за трагедия «Димитрий Донской» и что за Димитрий — Яковлев! какое действие производил этот человек на публику — это непостижимо и невероятно! Я сидел в креслах и не могу отдать отчета в том, что со мною происходило. Я чувствовал стеснение в груди, меня душили спазмы, била лихорадка, бросало то в озноб, то в жар, то я плакал навзрыд, то аплодировал из всей мочи, то барабанил ногами по полу — словом, безумствовал, как безумствовала, впрочем, и вся публика, до такой степени много-численная, что буквально некуда было уронить яблока. В ложах сидело человек по десяти, а партер был набит битком с трех часов пополудни; были любопытные, которые, не успев добыть билетов, платили по 10 р. и более за место в оркестре между музыкантами. Все особы высшего общества, разубранные и разукрашенные как будто на какое-нибудь торжество, помещались в ложах бельэтажа и в первых рядах кресел и, несмотря на обычное свое равнодушие, увлекались общим восторгом и также аплодировали и кричали «браво!» наравне с нами...»
По многочисленным свидетельствам, слова Димитрия — Яковлева буквально врезались в память людей, которые уже после первого представления повторяли стихотворные строки, сразу же становившиеся злободневно «крылатыми»:

Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!..
Скажи, что я горжусь Мамаевой враждой:
Кто чести, правде враг, тот враг, конечно, мой...

Группами, с непросохшими глазами, собирались зрители в антрактах. Тут и там слышались панегирики Яковлеву.
Когда же, завершая трагедию, Яковлев, стоя на коленях, произнес последние слова раненного в бою Димитрия: «Языки ведайте: велик российский бог!», признание было единодушным — Яковлев превзошел сам себя.
«Конечно, ситуация персонажа сама по себе возбуждает интерес, — как бы подытоживал общее зрительское восприятие первого представления «Димитрия Донского» Жихарев,— стихи бесподобные, но играй роль Димитрия не Яковлев, а другой актер, я уверен, эти стихи не могли бы никогда так сильно подействовать на публику; зато и она сочувствовала великому актеру и поняла его: я думал, что театр обрушится от ужасной су-матохи, произведенной этими последними словами».
В «Димитрии Донском» была сходная с современной ситуация: военная угроза России и ожидание дальнейшего развития событий, которые должны решить ее судьбу. Но не только актуальностью сюжета влекла к себе трагедия Озерова такого актера, каким был Яковлев.
Димитрий Яковлева был верным патриотом. Но, так же как и Фингал, он был страстным возлюбленным. Для него понятие родины сливалось с понятием любви. Защищая отечество, он шел и на защиту любимой им Ксении. Отстаивая до конца свое право любить, он считал это долгом не меньшим, чем защищать родную землю. Чувство и долг у него смыкались, превращаясь в единое понятие: честь.
Димитрий Донской подымался у Яковлева до своеобразного романтического героя — отверженного, непонятого, верного своим убеждениям, со всей широтой натуры, идущего на смерть во имя любви и гражданского долга. Отказываясь от возлюбленной по ее воле, дабы не было розни из-за ревности в русском войске, он продолжал жить ради спасения родины, но для себя в бою искал лишь смерти.
В отличие от Фингала Димитрий был мужем зрелым, который понимал, какая огромная ответственность лежит на нем — полководце «всея Руси». Таким он представал в древних летописях. Таким явился он и в спектакле.
Разумеется, понятие «историчность» здесь толковалось еще весьма узко и односторонне. Озеров стремился, выражаясь языком Пушкина, «переселиться» в век, им изображенный, но то была первая, робкая, во многом компромиссная попытка. За это будет упрекать его Пушкин. Многое не принимал в «Димитрии Донском» и Державин (правда, с других, чем Пушкин, позиций).
«Ну конечно,— уклончиво, по своему обычаю, отвечал Державину Дмитревский,— иное и неверно, да как быть! Театральная вольность, а к тому же стихи прекрасные: очень эффектны... Да обстоятельства не те, чтоб критиковать такую патриотическую пьесу, которая явилась так кстати и имела неслыханный успех...»
Оценка Дмитревского была во многом справедлива. Хотя просто «кстати» явился не «Димитрий Донской», а другой спектакль.
Яковлев выступил в нем через четыре с лишним месяца после битвы русских с французами при Прейсиш-Эйлау, в конце января 1807 года. То была одна из самых жестоких битв начала века.
13 апреля прусский король Фридрих-Вильгельм и Александр 1 заключили еще один союз, обязывающий их не вступать ни в какие соглашения с Наполеоном до тех пор, пока французская армия не будет отброшена за Рейн. Стоявший во главе русской армии Беинигсен начал готовить свои войска к сражению.
А на петербургской сцене репетировалась новая патриотическая трагедия «Пожарский», написанная до сих пор никому не известным подпоручиком в отставке два-дцатишестилетним Матвеем Васильевичем Крюковским. Трагедию свою Крюковский долго не решался отдавать на сцену, но о ней поговаривали уже с января. Ожидали от нее успеха не меньшего, чем от «Димитрия Донского». Яковлев же, прослушав ее у Дмитревского в середине марта, вдруг сделался «печален и задумчив». А затем как-то без всякого воодушевления сказал Жихареву: «Роль Пожарского славная для меня роль, по-тому что мне аплодировать станут так, что затрещит театр...»
И театр действительно на премьере «Пожарского», состоявшейся 21 мая 1807 года, уже при появлении Яковлева на сцене «затрещал». Монологам Пожарского (на которых держится весь смысл трагедии Крюковского), продекламированным с величайшим чувством и силой Яковлевым, аплодировали так, что он то и дело вынужден был замолкать на несколько минут.
«С таким восторгом приняты были почти все стихи из его роли, которая состоит из афоризмов и декламаций о любви к отечеству,— фиксировал в день премьеры Жихарев.— На трактацию сюжета и роли других актеров публика не обращала никакого внимания: она занималась одним Пожарским — Яковлевым; и лишь только он появлялся, аплодисменты и крики возобновлялись с большею силою...» И не без полемического задора восклицал: «„Пьеса кстати, пьеса кстати!”... А разве этого мало?.. Я сам знаю, что пьеса Крюковского посредственна, да и самые стихи в роли Пожарского... пахнут сумароковщиной. Да какое до того дело?..»
Через одиннадцать дней у Фридланда, «среди кровава боя», выказав «едину страсть» и «чувства пылкие, творящие героев», тысячи русских людей полегли на поле сражения. Битва соотечественников Пожарского была проиграна. И не один россиянин повторял теперь вслед за Яковлевым:

Служа отечеству, со славой умирать,
Не жертва тщетная, а праведная плата,
Не крови дорога россиянам утрата,
Но чести! что нам жизнь, когда ей спутник стыд,
Когда в ней слабости являть все будет вид?..

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования