Общение

Сейчас 453 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Приблизительно к тому времени относятся основные воспоминания современников Яковлева, которые воссоздают его человеческий облик.
Сын Александры Дмитриевны Каратыгиной Петр Андреевич писал, что он хорошо помнит Яковлева, когда тому было лет тридцать пять. Тогда Яковлев «часто бывал» в их семье. «Это действительно был необыкновенный артист,— утверждал Петр Андреевич,— умный, добрый и честный человек, но, к несчастью, русская широкая его натура была слишком восприимчива, и он... предался грустной слабости... По словам моего отца, эта несчастная страсть появилась у Яковлева после первой его поездки в Москву...»
Тридцать пять лет Яковлеву исполнилось в 1808 году. О более позднем общении Яковлева с семейством Каратыгиных Петр Андреевич не упоминает. И, по-видимому, этому были причины. В том году Яковлев съезжает на частную квартиру из дома Кребса, где помещалось на Екатерининском канале (ныне канал Грибоедова, 93) театральное училище. (Там, переехав незадолго до того из дома Вальха, ютился он в помещении на первом этаже, между прачечной и дворницкой.) Совершенно отделяется от актеров. Начинает вести разгульную жизнь. Становится невыносимо дерзким с вышестоящими, молчаливо-мрачным среди равных. Пытается забыться в вине.
Объясняя, что это был за «снедающий пожар», приводивший его «к тому состоянию самозабвения», которое «производит опьянение», Жихарев видел его причину прежде всего в той, не покидающей Яковлева, «несчастной страстной любви, которая пожирала его существование».
Говоря о Яковлеве, Жихарев негодовал, возмущался теми, кто прилепил к «памяти актера, славе нашей сцены» ярлык «гуляки и горлана». Жихарев видел в этом «умышленное уничижение величайшего таланта, какой когда-либо являлся на нашем театре и, может быть... на театрах целого света». Он требовал, не защищая недостатков любимого актера, разбирать Яковлева «как человека, всего», «со всем беспристрастием», вникая в причины его «слабостей». «Этого требует не одна поверхностная снисходительность, но самая справедливость и человеколюбие»,— утверждал он. Особен-но если речь идет об умершем актере, у которого нет другой защиты, «кроме справедливых о нем отголосков его современников!».
«Разбирать» Яковлева «как человека, всего», «со всем беспристрастием», прислушиваясь к пристрастным отголоскам его современников, обязано и наше время.
Природа дала ему многое. На этом утверждении сходились все, кто писал о Яковлеве: и ярые приверженцы актера, и не менее яростные его недоброжелатели.
«Наружность его была прекрасна... Открытый лоб, глаза светлые и выразительные, рот небольшой, улыбка пленительная, память он имел необычайную»,— вспоминал Жихарев.
«Талант огромный,— вторил ему куда менее восторженно относившийся к Яковлеву Аксаков,— одаренный всеми духовными и телесными средствами».
Даже желчный, преуспевающий чиновник Вигель и тот не мог в своих мемуарах не признать этого.
Почти все, кроме Ф. Ф. Вигеля, кто писал о нем, сходились на той характеристике, которую с наибольшей полнотой дал Жихарев: «Он был умен (не говорю, рассудителен), добр, чувствителен, честен, благороден, справедлив, щедр, набожен, одарен пылким воображением и — трезвый — задумчив, скромен и прост, как дитя...»
Яковлев много и углубленно читал, его влекли к себе книги философские и исторические, он пытался проникнуть в их суть, постоянно возвращаясь к проблемам
бытия и смерти, поверяя прошлое настоящим, ища в истории сравнения для текущих дней.
Получая довольно высокое жалованье, он жил скромно, в холостяцкой квартире, с неизменным слугой Семеном, которого с ласковой усмешкой называл на латинский лад — Семениусом. Толстый, добродушный Семениус, ленивый и плутоватый, приносил для Яковлева и его гостей обеды из кухмистерской, потчуя их одновременно несусветным враньем, чем несказанно забавлял Яковлева.
Неуютным, неустроенным выглядело для посторонних жилье актера, одиноко сидевшего с книгой на диване около небольшого, покрытого цветной скатертью столика. С малознакомыми людьми Яковлев сходился трудно, больше слушал, изредко задавая скупые вопросы, и с напряжением, пытливо оценивал про себя ответы на них. Впервые увидевший его восемнадцатилетний Жихарев был удивлен, даже поражен тем, что подобный «огненному вулкану» на сцене актер имеет в жизни такую задумчивую физиономию и «говорит как бы нехотя и, кажется, вовсе не думает о том, что говорит», а только испытующе смотрит и слушает.
Снова и снова бросался он к своим настольным «вечным книгам»: Библии и жизнеописаниям Плутарха. Но и там в смятении не находил непреложных истин. Он ис-кал бога, «вездесущего и незримого», в себе, стремился постигнуть в своей душе начало начал добра и зла, и тут же восклицал:

Горы не можно дланью сдвинуть,
Не может тварь творца постигнуть
И тщетно силится к тому;
Дух, в бренной плоти заключенный,
Проникнет ли в чертог священный
К отцу, к началу своему?

Его страстная вера в бога, в доброе начало человека была близка не менее страстному безверию, ибо он все подвергал сомнению. Он сам был противоречив и слишком далек от христианского завета всепрощения. И порою становился дерзким бунтарем, преступающим все законы приличия и канонизированные верования. И в своей вере, и в своем безверии он повсюду оставался максималистом, как и в своем страстном чувстве однолюба.
Воплощая образы людей беспокойных, со смятенной душой, он сам не случайно после смерти стал романтизированно-возвышенным героем мелодрамы режиссера Александрийского театра Н. Куликова «Актер Яковлев», с успехом обошедшей многие русские театры во второй половине XIX столетия.
Будучи от природы человеком застенчивым, самоуглубленным, Яковлев был лишен всякого рационализма. «Минута решала у него все»,— признавали близко знавшие его люди. А такие минуты наступали чаще всего в состоянии опьянения. Тогда и давали знать себя те «эксцентрические поступки», которые, по их же словам, не сошли бы с рук никому, кроме Яковлева. В этих поступках с особой широтой проявлялась и присущая ему чисто русская щедрость, и сопутствующие в опьянении ее уродливые тени — бесшабашное удальство, самолюбование, неудовлетворенное тщеславие.
«Самолюбие — чертов дар»,— признавался он, имея в виду себя. Оно несомненно заставляло его творчески совершенствоваться. Но оно, также несомненно, и создавало о нем скандальную молву.
Так день за днем между этим умным, но «не рассудительным» (вспомним формулировку Жихарева), бесхитростным, но с уязвленным самолюбием, откровенным, искренним и в то же время сложным, погруженным в свои мысли человеком и другими — более обыденными людьми вырастала стена трагического непонимания. И полное одиночество.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования