Общение

Сейчас 328 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Вторая половина 1808 года не привнесла в творческую жизнь Яковлева чего-либо существенного, играл он в основном старый репертуар. Все реже приходилось ему играть с Каратыгиной. Все чаще — с Семеновой.
Равных ему актеров на петербургской сцене не было. Шушерин доживал на сцене последние дни. Молодой Щенников, изредка выступавший в ролях Первого любовника, получал чаще всего нарекания. Ставший в Москве также актером Григорий Жебелев, не без протекции Яковлева перебравшийся в Петербург, играл роли простаков, или, как тогда говорили, «деми-характер». Никого из них с Яковлевым в Петербурге даже и не пытались сравнивать.
В 1809 году он получил еще прибавку к жалованью, которое составляло теперь с квартирными 3500 рублей в год ассигнациями.
8 апреля 1809 года Яковлев впервые сыграл роль, которая принесла особенно громкую славу,— роль Танкреда в одноименной пьесе Вольтера, переведенной Н. И. Гнедичем. В отличие от выступавшего в спектакле французской труппы Лароша, костюмированного при исполнении этой роли как оперный премьер (голубой плащ, каска с колыхающимися страусовыми перьями, мягкие сапоги с пряжкой), Танкред — Яковлев появлялся на фоне коричневых с серыми пятнами декораций, изображавших площадь средневековых Сиракуз, в светло-желтом колете, отороченном черным бархатом, со стальным шлемом, украшенным такого же цвета перьями. И с первого выхода на сцену представал рыцарем без страха и упрека, до последнего вздоха верным своей «прекрасной даме» Аменаиде, злодейски обманутой и оклеветанной.
Танкред считался всеми современниками Яковлева одной из лучших его ролей. К лучшим относили они и еще одну, противоположную, казалось бы, Танкреду, сыгранную им в том же 1809 году. Роль в новой трагедии Озерова «Поликсена» — «царя царей» Агамемнона: нерешительного, не сумевшего противостоять злу, но непрестанно размышляющего о бессмысленности жертв войны, о мудрой терпимости к недостаткам людей, которая постигается с возрастом, о том, что «злополучие — училище царей».
Интенсивным оказался для Яковлева и следующий — 1810 год. Начался он выступлением в прозаической переделке А. Шеллера шиллеровской «Марии Стюарт». Трагедия Шиллера была обескровлена, втиснута в рамки классицистских правил, приправлена чувствительными рассуждениями героев. Не отличалась «Мария Стюарт— королева Шотландская» (так назвал пьесу А. Шеллер) и совершенством языка — архаично-сентиментального, насыщенного неестественной патетикой. И все-таки в отдельных ситуациях, в ряде реплик теплилась вольнолюбивая мысль Шиллера. Она прорывалась и в контурно намеченном образе герцога Норфоль- ка, генерал-адмирала английского флота, которого играл Яковлев. Скроенная из двух сложных шиллеровских ролей — графа Лейстера и отважного Мортимера, роль Норфолька давала возможность актеру выявить столь характерное для него бунтарское начало. Сражаясь за возлюбленную, за королеву, неистово восставал его Норфольк против тех, кто сажает в темницы славных защитников отечества.
Гражданский пафос образа Норфолька привлекал Яковлева. Гражданский пафос определял и другую роль, впервые сыгранную им в том же году.
«Октября 24 числа представлена была в русском переводе Расинова трагедия «Athalie», названная у нас «Гофолией». Г[осподин] Яковлев (в роли Иодая) превзошел прекрасной своей игрой ожидание зрителей...» — отмечал в 1810 году журнал «Цветник».
Что-то сурово библейское, монументально-пророческое было в его первосвященнике Иодае, обличающем злодеяния царицы Гофолии, которая узурпировала престол. В этой роли Яковлев был «дивно-прекрасен», уверяли мемуаристы.
«Тиранство», «узурпация трона». Слова эти имели двойной смысл. Не раз уже произносили их на русской сцене, оглядываясь на кровавую историю царствования рода Романовых. Эти же слова в условиях начавшейся холодной войны с Францией, которую уже подспудно вел со своим названым братом представитель той же династии Александр I, разжигали совсем иные — патриотические— чувства, намекая на захват трона в стане противников бывшим сторонником республики императором Наполеоном.
После «Гофолии» Яковлеву довелось сыграть в новом русском «Гамлете», который был показан зрителям на бенефисе Яковлева 28 ноября 1810 года.
Чем могла привлечь к себе Яковлева ремесленная, обесцветившая оригинал переработка С. И. Висковатовым самой загадочной и самой вечной трагедии «неподражаемого англичанина»? По всей видимости, громкой славой английского первоисточника. Образом печального короля Гамлета (в трагедии Висковатова шекспировский принц Гамлет превращен в царствующего короля), его размышлениями о бренной власти царей, о необходимости быть верным воле народа, о жизни, о смерти. И о том, что держит на неправедной земле людей.

Смерть прекращает все желанья и мученья.
Но если смерть есть сон?
Когда скопленье мук и в гробе нам грозит?..
О неизвестность! Ты, коль не страшила б нас,
Ах, кто б не предварил отрадный смерти час?
Кто б ползал по земле, злодейством населенной,
Где в злате скрыт порок; где правды глас священной
Столь редко слышится властителям земным;
Где добрым — бедствие, дается счастье злым;
Где лавры кровию невинных обагренны;
Где хищники в лучах на троны возвышенны;
Где лесть, как смрадный пар, гнездится вкруг венца;
Где алчная корысть объемлет все сердца;
Где зависть, ненависть, убийство обитает...

Даже в такой, приблизительной, форме впитавший в себя мучительную мысль тысячелетий шекспировский монолог «Быть или не быть?» не мог не возбуждать умы современников Яковлева. И заставлял его самого глубже задумываться над проблемами бытия.
Именно к этому—1810-му — году относятся дошедшие до нас его стихотворные строки, которые позволяют говорить, что он стремится покончить счеты с жизнью, где «неправда обитает лишь».
Все чаще и чаще приходят к нему мысли о самоубийстве.

Се врата пред мною к вечности!
Я готов в путь, неизвестный мне!

Разочарование и в славе сопутствует ему. Одиночество сопровождает его и в загулах. И в окружении людей он живет сам по себе, постоянно погруженный в поиски ответов на вопросы, которые мучают на сцене воплощаемого им Гамлета. А жизнь все больше и больше дает ему поводов для невеселых раздумий.
Вскоре случилось событие, всполошившее весь Петербург.
В ночь с 31 декабря на первое января 1811 года загорелось дивное создание зодчего Тома де Томона — Большой театр в Коломне. Гениальный архитектор в 1802 году за восемь месяцев сумел не только переделать, но, по существу, создать новое здание театра на Теат-ральной площади, которое могло соперничать с лучшими европейскими театрами.
Что же представляло оно собой?
Тома де Томон сам дает на это ответ: «Фасад представляет собой портик ионического ордера из восьми колонн, увенчанных фронтоном. Фронтон украшен барельефом, изображающим Аполлона, окруженного хором муз. Первый этаж состоит из круглого в плане вестибюля, в который ведут три главных входа. Направо и налево две лестницы с двойным маршем ведут на второй этаж... Украшения внутренние сделаны в стиле гре-ческих театров... Первый ряд лож образует круглый амфитеатр, над которым возвышаются два других ряда по тридцать две ложи, отделенные по две колоннами ко-ринфского ордера. Передняя часть каждой ложи украшена барельефами — гризайль на золотом фоне. Эта внутренняя колоннада увенчана последним ярусом лож в форме аркад, поддерживаемых Гениями и Славами, которые отделяют раёк от лож. Эти фигуры цвета бронзы прекрасно гармонируют с плафоном, на котором мы видим девять муз иод сводами, украшенными арабесками. Плафон образует как бы большой зонтик, разде-ленный на два отдела,— по краям расположены знаки Зодиака, а середина изображает ночь...»
В каждом ярусе тридцать две ложи, внизу — три ряда кресел, одиннадцать рядов амфитеатрально расположенных за ними сидячих партерных мест, а дальше — более дешевые стоячие места. Слева от сцены — царская ложа, направо — директорская. По разным сторонам от кулис уборные для актеров, репетиционный зал и библиотека.
Кресла, стулья, барьеры лож, торжественный занавес— из малинового бархата. Теплый колеблющийся свет свечей канделябров, приделанных к стенкам лож, и позолоченной люстры, спускающейся с центра плафона. Все это придавало волшебную праздничность зрительному залу.
Внутренний, как и внешний, вид театра напоминал храм. Парадные со скульптурами и живописью фойе, посвященные Аполлону, Талии и Мельпомене, были похожи на своеобразные священные «притворы». Крытая светлая галерея, ведущая в зрительный зал, имела выход и в другое, меньшее помещение, предназначенное для балов и маскарадов. Построенным Тома де Томоном театром восхищались многие его современники.
И вот теперь театр был охвачен пожаром.
Как сообщала «Северная почта», «крыльца и двери... объяты были дымом, и наконец все здание сделалось подобно аду, изрыгающему отовсюду пламя...». Пожарным удалось спасти лишь кое-какие декорации, часть хранившихся в конторе бумаг, небольшое количество костюмов да вырученные от спектаклей деньги, которых, по донесению дирекции, «было, однако ж, не более 4000 рублей».
А вот как описал это событие Вигель: «Зарево... до утра освещало весь испуганный Петербург. Люди, которые ждут беды, во всем готовы видеть худое предзнаменование. Один только главный директор театра Нарышкин не терял веселости и присутствия духа; он сказал прибывшему на пожар встревоженному царю: «Ничего нет более: ни лож, ни райка, ни сцены, все один партер!»
Большой театр превратился в рунны. А потом... Потом, всего через несколько дней — 9 января 1811 года,— поэт Гнедич написал поэту Батюшкову письмо, в котором сообщал: «...наш театр — Большой, Каменный вспыхнул на воздух — et площадь ubi театр fuit . А несчастный Тома архитектор, чертом побуженный взлесть на полугорелые стены созерцать руины и размышлять о тленности мира сего и о том, можно ли что-нибудь из развалин создать, и, погрузясь в сладкую меланхолию, рухнулся со стеною и от высот до основания и катяся по ней и под ней и меж ней — немного измял себе голову и руки, и ребра, и ноги...»
Превратившись в калеку, великий зодчий прожил с муками еще около двух лет. И умер, не успев восстановить свой театр. Сделал это через семь лет французский архитектор Модюи, уже тогда, когда ни Тома де Томона, ни Яковлева не было в живых. Пока же все труппы петербургской сцены стали ютиться в значительно менее удобных зданиях: в Малом театре у Аничкова дворца и Новом (Кушелевском) театре, который находился напротив Зимнего дворца. (О них будет рассказано в следующей главе.)

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования