Общение

Сейчас 622 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

В. Г. БЕЛИНСКИЙ О ТЕАТРЕ

Подбор иллюстративного материала В. Лаврентьева
Великий русский критик В. Г. Белинский страстно любил театр. В своих статьях он живо запечатлел игру замечательных актеров М. С. Щепкина, П. С. Мочалова, В. А. Каратыгина и других, которых видел во многих ролях и спектаклях. Статьи Белинского о театре, помещенные в этом сборнике, — свидетельство современника об игре замечательных русских актеров, а также глубокое проникновение в сущность театрального искусства и актерского мастерства.
Текст печатается по изданию: В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений. М., Издательство АН СССР, 1953-1959
Оформление И. Фоминой

БЕЛИНСКИЙ У ТЕАТРАЛЬНОГО ЗАНАВЕСА

Удивительный был век — девятнадцатый — в России.
Что за странная и вместе с тем великая эпоха! Какие люди! Какие резкие контрасты!.. И все как будто бы только что зачиналось для России: литература, искусство, промышленность, философия, театр, освободительное движение...
В нищих, темных, озлобленных крепостной неволей российских деревнях, зимой погребенных в сугробы, а осенью — в непролазную грязь, горела по вечерам в избах лучина над лоханью с водой, мычали пристроенные тут же в углу телята, визжал под печкой поросенок, кудахтали куры... Грамоту знал из тысячи один. Да и тот грамотей если что-либо и читал, то, пожалуй, кое-где изредка Пушкина, но, уж конечно, не Гоголя, не Грибоедова, а чаще всего какое-либо сомнительное изделие московского жителя Матвея Комарова — вроде его «Ваньки-Каина» или «Приключений аглинского милорда Георга». О театре и не слыхивали — какой такой театр?!. Ходили в кабак да в церковь, смотрели попа; иной раз, на ярмарке, удивлялись потешным куклам петрушечника, с удовольствием слушали едкие его куплеты про бар, дьячков, купчин-богатеев...
А над этим бесправным и нищим народом возвышалась тяжкая, все давившая пирамида полицейского государства: крепостники-помещики, церковь, полиция всякого рода, армия, мелкие и крупные чиновники... Словом, зверинец из орангутангов, огромные шайки разных служебных воров и грабителей, позор и оскорбление человечества.
И все-таки не смогла эта тяжкая пирамида полицейского государства начисто задавить хранимые бережно в гуще народной ростки самобытной культуры. Пелись на свадьбах и посиделках неведомо кем сложенные прекрасные песни, сказывались побасенки, веселые иль фантастические сказки... На севере старики сказители, убогие странники, переходя из деревни в деревню и из села в село, напевно рассказывали старинные были о героических и страшных делах, некогда случившихся в родной земле, величавые былины о богатырях... Так, придавленная тяжким бременем крепостничества, под спудом, но продолжала жить неуемная сила русского народа, рождавшая бесстрашных вождей, подобных Разину и Пугачеву, поэтов, актеров, художников... В искусство, в науку, в литературу, на театральную сцену уже приходили оттуда, из недр народных, новые люди, медленно, но неуклонно обновлявшие русское общество. Пробуждалось народное самосознание.
Именно о 30-х, 40-х годах XIX века скажет впоследствии Герцен, что то была эпоха наружного рабства и внутреннего освобождения.
Великий революционер и писатель был, конечно же, прав, потому что чутко прислушивался к дыханию своего времени. И то же дыхание уловил молодой литературный сотрудник московского журнала «Телескоп»; совсем еще юноша — Виссарион Белинский, когда написал эти строчки: «Гордись, гордись, человек, своим высоким назначением... подави свой эгоизм... дыши для счастья других, жертвуй всем для блага ближнего, родины, для пользы человечества...»
Высокие эти идеалы, так страстно и четко сформулированные двадцатитрехлетним юношей, пронес Белинский, как все передовые люди того удивительного века — Станкевич, Герцен, Бакунин, Некрасов, Чернышевский, Добролюбов, — сквозь всю свою жизнь.
«Дыши для счастья других, жертвуй всем для блага ближнего...» — это были не пустые, общие слова. Молодой человек 30-х годов прошлого столетия насыщал их конкретным и злободневным содержанием.
Все в жизни было неясно, все было смутно, все мучило сомнениями и непонятностью этого молодого человека. Как жить? Какой выбрать путь, чтобы лучше послужить родине и человечеству? Как сделать жизнь кра-сивой и справедливой? Где и как найти правду, чтоб уничтожить зло?
И, хотя все это было неясно, туманно и зыбко, — зло вставало, однако, зримым ежечасно, живым, отвратительным чудовищем. Имя ему было— крепостное право.
То зло надобно было разрушить. Но как?..
Кто же мог научить этому молодого человека 30-х годов XIX века?! Самодержавие стояло как скала. Декабристы были разбиты. Крестьянские стихийные бунты подавлялись с неслыханной жестокостью. Церковь звала к покорности властям предержащим, ибо «несть власти аще не от Бога»...
В этой душной атмосфере задыхались и гибли многие честные люди того времени.
Еще совсем маленьким мальчиком, в родном городке Чембаре, в соб-ственной семье, увидел Виссарион Белинский страшную гибель такого человека.
Отец его, Григорий Никифорович, образованный, передовой человек, врач, вольнодумец, поклонник знаменитого французского прогрессивного писателя Вольтера, превратился постепенно, в тщетной борьбе с окру-жавшим его общественным мраком, в семейного деспота, в человека, во всем разуверившегося, заливавшего водкой тоску о несбывшихся надеж-дах и идеалах своей юности.
Как же вырваться из этого трагического плена невыносимой и пошлой жизни? Где найти ответ на этот мучивший молодую душу вопрос? Где отыскать то высокое и прекрасное, чтоб наполнить свое сердце, изнемо-гавшее от смятения и боли за поругание человека и человечности в диком мире крепостнической российской империи?
Эти ответы, это высокое и прекрасное искал он в литературе и на театре.
«Театр! Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить театра больше всего на свете, кроме блага и истины?» — взволнованно признавался своим читателям молодой Белинский.
Эта благородная страсть охватила его душу еще в пору раннего детства. Еще тогда, в Чембаре, в этом нищем Чембаре, где кровли домов были в большинстве случаев из соломы, где торговали купцы лишь один раз в неделю, на ярмарке по четвергам, где не было, конечно, ни библиотеки, ни постоянного театра, — еще тогда, при наездах случайной труппы бро-дячих комедиантов, сердце мальчика глухо билось и дыхание замирало при виде театрального занавеса, а нетерпеливый взор его рвался скорей, скорей за этот занавес, чтоб увидеть наконец скрывающийся за ним вол-шебный мир сцены...
Теперь легко себе представить, с какими чувствами, с какими мечтами сидел рядом с отцом в дорожной кибитке четырнадцатилетний Виссарион Белинский поздним августом 1825 года.
Невыразимый трепет ожидания, предчувствие ни с чем не сравнимых радостей волновали его впечатлительную душу. Глядя на бегущую мимо степь с курганами, на уже сжатые поля, на низкие, прижавшиеся к земле деревеньки, он жадно думал о том, что ждет его в большом губернском городе Пензе, куда вез сына Григорий Никифорович для определения в гимназию. И, конечно, не последнее место в этих думах и мечтах Висса-риона занимал столь любимый им театр.
Ведь Пенза — не Чембар; в Пензе давно уже ставятся комедии, оперы и трагедии в постоянном театре помещика Гладкова, о котором, конечно же, рассказывали Виссариону приезжавшие на каникулы семинаристы- чембарцы. Теперь сможет наконец пензенский гимназист побывать в на-стоящем театре, увидеть настоящую сцену и настоящих актеров, посмот-реть прославленные трагедии Сумарокова, Озерова, Шекспира, комедии Княжнина, оперы Аблесимова и Николева...
Совсем не легкой была жизнь гимназиста Белинского в Пензе. Жил он трудно — то со знакомыми семинаристами-чембарцами, то с другом дет-ства, тоже чембарцем и гимназистом, — на маленькую «пенсию», опреде-ленную ему отцом. Доводилось Виссариону подолгу и голодать, и холо-дать, и ходить с продранными локтями, в стоптанных, рваных сапогах. Но так горячо любил он театр, так рвался туда, в это неуклюжее здание, что нередко должал более состоятельным товарищам или жившему в Пензе богатому родственнику, чтоб только купить билет на какую-нибудь новую или полюбившуюся ему пьесу.
Вероятно, о пензенском театре писал впоследствии, много лет спустя, вспоминая юные свои годы, знаменитый петербургский критик, властитель дум русской молодежи Виссарион Григорьевич Белинский: «В тебе я видел весь мир, всю вселенную, со всем их разнообразием и великолепием, со всею их заманчивою таинственностью! Что перед тобою был для меня и вечно голубой купол неба... и угрюмо-безмолвные леса, и зеленые рощи, и веселые поля?.. Твои тряпичные облака, масляное солнце, луна и звезды, твои холстинные деревья, твои деревянные моря и реки больше пророчили жадному чувству моему, больше говорили томящейся ожиданием чудес душе моей!.. И, боже мой! с какою полнотою в душе выходишь, бывало, из театра, сколько впечатлений выносишь из него!..»
Конечно же, в первые годы своего пензенского жития о многом еще не знал и не догадывался гимназист Белинский, страстный поклонник романтической поэзии Жуковского и молодого Пушкина. Обшарпанный, неуклюжий провинциальный театр казался ему тогда храмом искусства, перед которым хотелось, проходя, скинуть благоговейно шапку, а играв-шие в нем актеры представлялись мальчику великими, счастливыми, сво-бодными людьми.
Однако пройдет некоторое время, и пытливый юноша быстро разгадает, что скрывается за пестро размалеванным занавесом российского театра. Он узнает, что большинство пензенских актеров и все актрисы вовсе не свободные и счастливые жрецы Мельпомены, богини театра, а барские крепостные; что игра на сцене для многих из них, талантливых, умных, совестливых людей, отнюдь не служение музам искусства, а горькая, подневольная поденщина крепостного раба; что под яркими румянами грима слишком часто прячутся от постороннего равнодушного взгляда мучительные слезы обиженного, вконец измученного господского холопа. Впервые тогда приоткрылась перед Белинским одна из самых ужасных трагедий николаевской России—трагедия крепостной интеллигенции.
Облетела ли, увяла ли оттого трепетная любовь Белинского к искусству театра? Конечно, нет! Он продолжал любить его так же горячо, как прежде. Но теперь, стоя за креслами или ютясь на узких скамьях райка (галерки) и глядя на еще опущенный театральный занавес, он мечтал о каком-то другом — лучшем, свободном, необыкновенном театре, — каком именно, он тогда, впрочем, не знал...
А пока что, наезжая в родной Чембар на каникулы, Белинский с друзьями затевает домашние драматические представления.
Ставят знаменитую в то время оперу Аблесимова «Мельник — колдун, обманщик и сват», где Виссарион с энтузиазмом играет и поет (вернее, сказывает — голос у него всегда был неважный) роль старика крестья-нина; потом представили трагедию Шекспира «Отелло», в дрянной, прав-да, французской переделке, да еще переведенной по-русски не стихами, а прозой. Тем не менее Белинский удачно сыграл здесь одну из ведущих ролей трагедии — предателя и злодея Яго.
Эти домашние представления не были вовсе для Белинского лишь детской, любительской забавой. Нет! В тридцать три года в одной из своих блестящих статей о театральном искусстве («Александринский театр») он будет вспоминать, как некогда, в пору тяжелой молодости, сам собирался сделаться актером, посвятить жизнь театру. Надо думать, что все- таки были же у него к тому какие-то данные, а не одно лишь желание и бескорыстная любовь к сцене!
Да, гимназист Виссарион Белинский, отправляясь осенью 1829 года в Москву, чтобы поступить в университет, уже кое-что знал о сценическом искусстве, уже имел свои вкусы, свои пристрастия.
Посетив несколько раз московский театр, он тотчас же встал на сторону всего нового, что рождалось в то время на русской сцене. «Видел в ролях Отелло и Карла Моора, — писал он родным по приезде в Москву,— знаменитого Мочалова, первого, лучшего трагического московского акте-ра... Гений мой слишком слаб, слишком ничтожен, недостаточен, чтобы достойно описать игру сего неподражаемого актера, сего необыкновенного гения, сего великого артиста... Впрочем, другие драматические актеры, за исключением двух или трех, очень худо играют... Вообще... представление трагедии восхищает в частях, а не в целом... Лучший комический актер здесь Щепкин: это не человек, а дьявол, вот лучшая и справедливейшая похвала его...»
Все удивительно в этом письме восемнадцатилетнего юноши-провинциала. И смелая, безоговорочная поддержка гениальных реформаторов русской сцены — Мочалова и Щепкина; и критический взгляд на общий уровень, мы сказали бы сейчас, актерских кадров московского театра; и, может быть, еще не совсем осознанное, но поразительное для того времени требование единства всего спектакля — ив постановке и в игре актеров (так называемого ансамбля). В сущности, именно эти, основные, мысли о театральном искусстве будет в дальнейшем развивать и совершенствовать Белинский.
Грустное зрелище представлял тогда российский театр.
Понимая огромную силу воздействия театральных представлений на публику и потому отдавая театр под непосредственный контроль III отде-ления, царь Николай I через своих подручных усиленно насаждал легкий, бездумный, пустой водевиль и уже пережившую себя, холодную, как зима, так называемую классическую трагедию.
Никаких общественных вопросов! Никакой критики! Никакой философии! Театр должен быть либо приятным развлечением, либо изящным, красивым и эффектным зрелищем, очищенным от всякой грубой жизнен-ной правды и уродства — таково было официальное требование властей к театру. И того же с пеной у рта добивались театралы-вельможи и реак-ционные литераторы, вроде Кукольника, Сенковского, князя Шаховского, Греча, Шевырева, Булгарина — имя им легион.
Сцену российского театра буквально затопляли низкопробные водевили, переделки с французского, мещанские драмы реакционного немецкого драматурга Коцебу, трескучие трагедии без мысли и характеров Кукольника, Ободовского, Крюковского, драматические изделия Булга-рина и будущего коменданта Петропавловской крепости генерала Скобе-лева, театральные упражнения Полевого, и т. д. и т. п.

Все эти пьесы, драматические представления, трагедии давно забыты, и по заслугам. Но в 30-е, 40-е годы XIX века они калечили дарования многих настоящих актеров, душили все живое, все истинно талантливое на театре, мешали созданию своего, национального, передового, реалистического репертуара. Всякие «Христины, королевы шведские» и «Железные маски», «Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами» и «Жены наши пропали!», и «Жила-была одна собака» давались по семьдесят, восемьдесят раз в театральный сезон. А в то же время гениальные комедии Грибоедова «Горе от ума» и Гоголя «Ревизор» ставились не более двух, шести раз за тот же сезон.
«Таланты есть, а театра нет!» — с тревогой и негодованием восклицал в одной из своих статей Виссарион Григорьевич Белинский.
Страстный и непримиримый в отстаивании своих кровью завоеванных, самых передовых для того времени взглядов на высокую общественную роль литературы и искусства, Белинский не мог, конечно, остаться в стороне и не возглавить борьбу за очищенье «от всяческой скверны» любимого им театра.
Начиная со своей первой, гениальной, элегии в прозе «Литературные мечтания» и до последнего года короткой, многострадальной жизни он мужественно сражался за правду на сцене, за сближение театра с русской жизнью, за критическое, обличительное, гоголевское направление в комедии и за высокую философскую трагедию, трагедию мысли, харак-теров, сильных, правдивых переживаний — за произведения Шекспира, Пушкина, Гоголя, Грибоедова, Фонвизина.
Это была все та же борьба с общественным злом, с крепостным правом, с николаевской Россией, которую начал Белинский еще в раннюю пору своей юности — еще в Чембаре, еще в Пензе, еще в студенческие московские годы. Русский театр был для него «внутренним освобождением при наружном рабстве», по слову Герцена.
Ведь недаром же именно московским студентом Белинским была создана, хотя во многом и несовершенная, но одна из самых антикрепостнических, самых бунтарских и свободолюбивых пьес того времени — драма «Дмитрий Калинин» о страшной судьбе крепостного интеллигента.
Изгнанный из университета за этот первый свой драматургический опыт. Белинский и далее, другими средствами, продолжал бороться за новый, обновленный русский театр.
Почти в каждой статье, в каждой театральной рецензии он не уставал, иной раз с горечью, иной раз с ядовитой насмешкой, разить все отжившее, старое, надутое и бездарное на театре и в современной ему драматургии.
«О, риторика! О, набор слов, взятых и сведенных наудачу из словаря! — восклицал он в отзыве на постановку драмы «Елена Глинская» Полевого. — О, герой без образа и лица, без характера и силы, без величия и смысла!.. О, драма, в которой нет ни характеров, ни действия, ни народности, ни стихов, ни языка, ни правдоподобия, но... в которой бездна скуки, скуки, скуки!»
Давним врагом Белинского был классицизм. Что это такое в применении к театру, к игре актера? Это светская чопорность и манерность на сиене, театральные эффекты ради самих эффектов, певучая декламация, красивые позы, менуэтная выступка...
«...От них на Руси пострадало немало дарований, — писал как-то Бе-линский, — и только немногие могучие таланты, воспитанные на класси-ческих трагедиях, могли освободиться, и то не без утраты сил, от манер-ности и бездушной однообразности игры».
И еще: «На сцене всё графини, княгини и генеральши, знать такая, что простому человеку страшно и взглянуть на сцену!.. А какой пафос, какие свирепые страсти — бррррр!»
В мае 1833 года приехал в Москву на гастроли знаменитый актер петербургского театра, любимец императора Николая I, прославленный трагик Василий Андреевич Каратыгин.
Каратыгин был актером, несомненно, талантливым. Редкое трудолюбие, любовь к своей профессии, солидное образование, кропотливое изучение каждой исполняемой роли — все это выгодно отличало Каратыгина от многих других актеров того времени и создало ему славу «короля тра-гедии», солнца российского театра.
Однако именно в нем, в Каратыгине, сосредоточивалось все то отжившее, холодно-блестящее и аристократическое, оторванное от жизни и непримиримо враждебное уже нарождавшемуся новому, демократическо-му русскому театру, театру реалистической правды. В игре этого лейб- гвардейского трагика, как метко назвал Каратыгина Герцен, торжествовал свою последнюю победу умирающий классицизм: холодная, чисто внешняя, бьющая на театральный эффект трактовка роли, изящная поза, чеканная, напевная декламация — словом, великолепная форма при недостаточной глубине содержания.
Все реакционное было за Каратыгина. Все передовое, прогрессивное в русском обществе, и, конечно, Белинский, было за московского трагика Мочалова, этого гениального актера-плебея, боровшегося за естествен-ность и простоту в трагедии, сблизившего сцену с жизнью, с действитель-ностью, наполнявшего свои роли глубоким психологическим и, если была возможность, общественным содержанием.
В лице Каратыгина нужно было дать бой устаревшему классицизму, сорвать с’ него блестящий и лживый покров, показать его враждебность общественному прогрессу.
Разведчиком в этом бою был анонимный автор, поместивший на стра-ницах газеты «Молва» серию примечательных статей против отточенной, но бездушной игры Каратыгина.
Тотчас же реакция выпустила с ответом в той же газете своего старого, «испытанного» бойца — профессора Шевырева. В тщетной попытке бороться со сторонниками Мочалова сей профессор договорился в конце концов до нелепой мысли о необходимости разделения театра по сосло-виям: на театр для «просвещенных зрителей» (то есть для светского общества, для дворянства), где играл бы Каратыгин, и на театр «для черни» (то есть для народа и демократической интеллигенции), где играл бы Мочалов.
Конечно, Белинский, как говорится, дневал и ночевал в театре. Он посмотрел Каратыгина почти во всех сыгранных им ролях, тщательно сравнивал его эффектную игру с захватывающей, часто потрясавшей зри-теля игрой Мочалова. В спорах с некоторыми приятелями и друзьями, тогда еще находившимися под обаянием Каратыгина (например, со Станкевичем), Виссарион Григорьевич горячо доказывал абсолютное превосходство Мочалова над петербургским «паркетным шаркуном».
И наконец в 1835 году, когда Каратыгин вновь гастролировал в Москве, Белинский нанес жестокий удар классицизму на театре своей знаменитой статьей «И мое мнение об игре г. Каратыгина».
Он доказал, что одна только техника в игре актера — ничто, что актер должен быть, как Мочалов, вдохновенным творцом, истолкователем роли, что так называемые классические правила игры и декламации — путы и смерть для театра, что театру следует быть не пустой забавой, не бле-стящим, но бессодержательным представлением, а высоким зрелищем, показывающим и объясняющим жизнь, действительность.
«Зачем мы ходим в театр, зачем мы так любим театр? — писал Белинский в этой статье. — Затем, что он освежает нашу душу... мощными и разнообразными впечатлениями, затем, что он... открывает нам новый, преображенный и дивный мир страстей и жизни!.. Но полное сценическое очарование возможно только под условием естественности представ-ления...»
Такая естественность, по мнению Белинского, создается игрой актеров-демократов, актеров-плебеев, актеров-новаторов — Мочалова и Щепкина.
А Каратыгин?
«...Роли надутые, неестественные, декламаторские суть торжество его... — не без иронии замечает Белинский. — Смотря на его игру, вы бес-престанно удивлены, но никогда не тронуты, не взволнованны... Где нет истины, природы, естественности, там нет для меня очарования...»
И, подробно разбирая игру Каратыгина и Мочалова, беспристрастно указывая на их недостатки и достоинства, Белинский взволнованно за-ключает: «...Давайте мне актера-плебея... не выглаженного лоском паркетности, а энергического и глубокого в своем чувстве. Пусть подергивает он плечами и хлопает себя по бедрам (намек на привычки Мочалова,— Ю. Г.); это дерганье и хлопанье пошло и отвратительно, когда делается от незнания, что надо делать; но когда оно бывает предвестником бури, готовой разразиться, то что мне ваш актер-аристократ!»

До конца своей жизни Виссарион Григорьевич был связан нежной дружбой с великим русским артистом Михаилом Семеновичем Щепкиным. Щепкин был для него идеалом актера, соединявшего в себе блестящую технику игры с творческим вдохновением и глубокой, всегда передовой и гуманной, идеей. Дружил Белинский и с Павлом Степановичем Мочаловым.
Это была дружба особенная. Страстный, неутомимый театрал, возла-гавший на театр огромные надежды в своей революционной борьбе с крепостнической Россией, Белинский своими беседами, а главное, театральными статьями и рецензиями помогал великим актерам идти все вперед и вперед по трудному пути создания русского национального и демократического театра.
...Шли годы. Все так же царствовали на театре пустой водевиль, слезливая мелодрама и псевдопатриотические, трескучие трагедии Кукольника, Ободовского и Полевого. Задыхался в их душной атмосфере и фальши великолепный, самобытный талант Мочалова. Мучился Щепкин над жалкими ролями, силою своего великого дарования заставляя оживать перед зрителем переодетых в русское платье и лишенных характера за-граничных картонных человечков.
Но уже вносила на сцену российского театра муза комедии Талия свои первые, необыкновенные дары: был снят запрет с комедии Грибоедова «Горе от ума» и появился гениальный гоголевский «Ревизор»... С блеском сыграл в них Фамусова и Городничего помолодевший душой Щепкин.
А бедный Мочалов все падал и падал во мнении публики. Не было для него достойных ролей во всем театральном репертуаре. Устал он вдувать «душу живу» в персонажи трагедий и драм, где часто не было ни смысла, ни истинно человеческих переживаний. Зато теперь уже безраздельно господствовал в «театральной пустыне» лейб-трагик его величества Каратыгин.
Вот почему известие о том, что в бенефис Павла Мочалова 22 января 1837 года будет дана на сцене Большого московского театра трагедия Шекспира «Гамлет» и не в ремесленной переделке, а в новом стихотвор-ном переводе, взволновало всех передовых людей того времени. И более всего Белинского.
...Был морозный январский вечер. Уже прошел по городу закутанный в ветхую шинель фонарщик с лестницей на плече, и вслед за ним вдоль деревянных тротуаров вспыхивали редкой цепочкой желтые огоньки ма-сляных фонарей. На большие ржавые замки уже запирались на ночь лабазы и лавки. И гуще заполнялись московские улицы извозчичьими санками, наемными и собственными каретами, спешащими пешеходами.
В это именно время торопливо шел Виссарион Григорьевич Белинский из своей каморки в Рахмановском переулке вдоль Петровки к Большому Петровскому театру.
Он был до крайности взволнован. Бенефис Мочалова! «Гамлет» Шекспира на московской сцене! Мочалов — Гамлет!
Вот уже скоро три года, как сражается он за естественность и правду на сцене, за Щепкина и Мочалова.
«Горе от ума» Грибоедова и «Ревизор» Гоголя — это одна из великих побед в комедийном жанре, победа и новый расцвет Щепкина. Но Моча-лов в последнее время играет все хуже да хуже. Он стал уже для многих театралов одним лишь воспоминанием, да и то сомнительным. В самом деле, у кого ж хватит сил, как случается то с Белинским, проскучать и два и три часа, чтоб только дождаться вдохновенной мочаловской минуты?! Для этого надо быть энтузиастом, страстно влюбленным в театр и верящим в его великое назначение.
«Что-то будет? Что будет?» — думал он. Ведь торжество Мочалова в «Гамлете» было б и торжеством Белинского, его идей, его борьбы. А па-дение Мочалова в «Гамлете» было б и его, Белинского, падением, было б безмерной радостью для всех реакционных сил в российской драматургии и на российской сцене.
С такими мыслями вошел Белинский в зал Большого театра. Сидя в пятом ряду кресел, он с нетерпением и мучительной тревогой смотрел на опущенный еще театральный занавес.
Когда же подняли его наконец и прошли первые минуты томительного удивления убожеством костюмов и нелепостью постановки, Белинский увидел чудо: Мочалова-Гамлета.
Этот невысокий, сутулый человек в черном, траурном платье, со смер-тельно бледным лицом, шаг за шагом раскрывал перед Белинским не только трагедию Гамлета, принца датского, но трагедию русской передо-вой интеллигенции 30-х годов, трагедию самого Белинского.
Разве сам он, Белинский, и все его поколение не прошли этим крестным путем — от прекрасных, но несбыточных идеалов до постижения жизни во всем ее грозном обличье? Разве не томились они, подобно Гамлету, над разгадкой таинственного смысла бытия, не терзали свою душу этим страшным вопросом «быть или не быть»? Разве не ужасались и их сердца этой темной бездны между мечтой человека и пошлыми фактами жизни? Разве не падала, не слабела их воля, как падала воля несчастного принца датского, в минуты отчаяния, когда тщетно искали они пути освобождения народа, когда добро вдруг обращалось в злое, а злое несло в себе крупицу добра?.. В конце концов Мочалов-Гамлет звал свое поколение, как будто разбитое и примолкшее, к борьбе за правду, за честь и достоинство человека.
Одиннадцать раз смотрел Белинский Мочалова в «Гамлете». Он не мог насытиться этим поистине гениальным исполнением одной из труднейших ролей шекспировского театра. В обширной статье, посвященной постановке «Гамлета», Белинский с восторгом писал о великой победе могучего дарования Мочалова, о торжестве актера-плебея над актером- аристократом, о новом гигантском успехе демократического театра правды.
Он назвал работу Мочалова над ролью Гамлета подвигом, а победу его естественной по исполнению и глубокой по мысли сценической игры определил как факт огромного общественного значения.
И с каким молодым, неостывающим увлечением писал он о своих переживаниях в театре! «Какая минута! и как мало в жизни таких минут!— писал он об одном из моментов мочаловской игры. — И как счастливы те, которые жили в подобные минуты! Честь и слава великому художнику, могущая и глубокая душа которого есть неисчерпаемая сокровищница таких минут...»
Пройдут годы, накопится в душе Белинского тяжкий опыт жизни, во многом, чему ранее поклонялся, разуверится он. Но неугасимая любовь к театру останется по-прежнему свежей в его сердце.
За четыре года до смерти, уже безнадежно больной, усталый, с трудом отбивавшийся от теснившей его нищеты, он все так же, как в дни своей юности, с тем же молодым, поэтическим восторгом напишет о предмете своего неизменного поклонения: «Театр! Театр! Каким магическим словом был ты для меня во время оно! Каким невыразимым очарованием потрясал ты тогда все струны души моей... Даже и теперь этот, еще пустой, но уже ярко освещенный амфитеатр и медленно собирающаяся в него толпа, эти нескладные звуки настраиваемых инструментов, — даже и теперь все это заставляет трепетать мое сердце... как бы от ожидания ка-кого-то великого чуда, сейчас готового совершиться перед моими гла-зами...»

Ю. ГАЕЦКИЙ

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования