Общение

Сейчас 394 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Центральный детский театр поставил семь пьес Розова. Можно себе представить, как сдружился коллектив с автором. Почти каждый год Розов приносил в театр одну хорошую пьесу, и она на целый год все собой в театре определяла. Спустя много лет Розов стал отдавать свои пьесы, кроме детского, еще в какой-нибудь московский театр, а до этих пор единственным театром, который знакомил московских зрителей с Розовым, был ЦДТ.
Вначале на этого писателя обращали внимание только дети, школьники, молодежь. Потом наш зал все больше и больше стал наполняться взрослыми, которые прослышали о новом хорошем современном авторе. Особенно усилилось это после статьи Н. Погодина в «Литературной газете» о спектакле «В добрый час!». Погодин с таким волнением и темпераментом описал розовскую пьесу, что все с энтузиазмом заговорили о новом драматическом таланте. Сейчас я даже с некоторым удивлением вспоминаю то единодушие отзывов. Теперь чаще всего даже хорошая пьеса вызывает разночтения. А «В добрый час!», мне теперь кажется, почти не имел противников. Но не по равнодушию, а потому, что пьеса для того времени несла в себе какую-то особую свежую силу, которую, казалось, все ждали и все были ей рады.
Пьеса была удивительно натуральной, естественной. Очень живой, непосредственной. В то время, возможно, были и другие хорошие пьесы, но такой простой, незамысловатой серьезности нигде не было. Ведь это, надо не забывать, был период определенного пере- .лома в нашей драматургии. Я не стану описывать этот перелом, он всем известен. Так вот, эта розовская пьеса была как бы одним из вещественных воплощений этого перелома. Она была очень живая и настоящая.
Кроме того, мне кажется, Розов написал эту .пьесу в таком жанре, который впоследствии был достаточно эксплуатируем. Тогда же это имело «первородный» успех. Я говорю о какой-то смеси веселого легкомыслия и драматичности. Конечно, подобная смесь — не новость в литературе и, в частности, в драматургии. Но в то время в розовской пьесе это прозвучало новостью.
Я помню, первое впечатление было: как он весело и незамысловато пишет! А к концу перехватывало горло от драматизма. Такое впечатление было у меня и тогда, когда спустя год я читал следующую пьесу Розова — «В поисках радости». Весело и незамысловато» а затем постепенно и неостановимо нарастал драматизм. И, конечно,— совершенно новые, своеобразные, нештампованные характеры. Затем появилось много авторов, которые превратили эти характеры в шаблон, и уже трудно стало воспринимать этих «современных мальчиков». Розов же в своих первых пьесах вывел их в литературу, открыл их в жизни.
Внешне легкомысленный современный мальчишка, который, по существу, учился впервые думать и чувствовать серьезно и самостоятельно,— это было настоящее открытие Розова.
Могу сказать, что в дальнейшем мне почти не приходилось видеть такого бурного и радостного восприятия спектакля зрительным: залом. Я садился в ложу и смотрел не на сцену, а на зрителей.. В Центральном детском театре для этого очень удобно расположена ложа. Я был счастлив, разглядывая открытые, веселые и очень возбужденные лица зрителей. Вот уж действительно, если говорить, сегодняшними терминами, пьеса эта рождала удивительную коммуникабельность зрителей и артистов. Хотя в самой пьесе не было- никакого благоденствия. Напротив, все жили совершенно разными задачами. И иногда четверо на сцене, разговаривая, совершенно не слышали и не понимали друг друга. Отец жил одним, сын — другим, мать — третьим и т. д. Все это сплеталось, наконец, в такой противоречивый узел, что было и очень смешно, но в то же время и драматично.
А по общему смыслу — рождение какого-то нового молодого поколения...
В дальнейшем, как я уже сказал, ни одна пьеса Розова не имела такого единодушного признания. И все же это не значит, что «В добрый час!» — лучшая его пьеса. Просто в литературе часто-
бывает так, что когда новый яркий талант только себя заявляет, все начинают ему аплодировать. Затем этот талант начинает расти и мужать и затрагивает более сложные проблемы, и само авторское письмо становится более сложным. А многие все сравнивают его с его собственной молодостью. И уже не так довольны им. Между тем прекрасна бывает не только молодость, но и зрелость. Я, например, думаю, что следующая пьеса Розова — «В поисках радости»— куда интереснее, чем предыдущая. Однако у этой пьесы уже было много противников.
Конечно, Розов с каждой новой своей пьесой становился все более суровым. Если можно так выразиться, все более прозаичным. Какая-то художественная милота, как пыльца, сошла. Он стал временами резок, может быть, даже неприятен. Но ведь и вопросы, стоящие перед ним, теперь оказались иными.
Я помню обсуждение «Неравного боя», когда одна артистка говорила с возмущением: «Это уже не Розов». Как будто она уже полностью и исчерпывающе охватила это понятие: «Розов». Как будто это понятие не должно было складываться из многих и многих неизвестных. Впрочем, я часто слышал и противоположные суждения. Нам говорили после пятого розовского спектакля: «Все это хорошо, конечно, но похоже на одну и ту же нескончаемую работу». Возможно, поэтому Розов и решил попробовать свои силы за пределами детского театра, в кругу других актеров и режиссеров. В кругу тех, которые, как Розов надеялся, смогли бы с большей силой раскрыть эту его новую суровость. Все-таки, как ни говорите, детский театр в этом смысле имеет свои границы.
* * *
Конечно, лично мне было бы лучше говорить о Розове тогда, когда я был с ним непосредственно связан, — несколько лет назад. В то время, окончив один розовский спектакль, я начинал думать о следующем, тоже розовском спектакле. И больше никаких мыслей у меня не было. Теперь я, к сожалению, розовских пьес не ставлю и не «варюсь» в розовской драматургии. Тем не менее что-то сильно врезалось в память.
Это прежде всего характер самого Розова, каким он был в период своей самой тесной дружбы с Центральным детским театром. Я не преувеличу, если скажу о его, если можно употребить такое сочетание слов, — о его легкой мудрости. Вот именно — легкой. Потому что мудрость, вероятно, бывает всякая. А в нем было какое-то спокойное равновесие. И я очень любил с ним разговаривать. Потому что и тебе передавалось это равновесие. А при нашей нервной работе это просто необходимо.
После разговоров с ним я оставался с ясной головой и точно знал, что мне надо завтра делать на репетиции. В первое время я обсуждал с ним почти каждую сцену и почти каждый зигзаг характера. Говорят, что Розов был когда-то неважным актером и режиссером. Возможно, это так, потому что режиссер, помимо таланта, должен обладать очень специфическими качествами, чтобы иметь влияние на артистов, держать их в руках. Розов такого влияния, кажется, не имел. Но когда в домашней обстановке, один на один, он тихонечко намекал на трактовку той или иной своей сцены, для меня это всегда было исключительно интересно. Он помогал мыслить нетеатрально, нештампованно. Он подсказывал такие повадки своим действующим лицам, которые сразу обивали надуманное театральное решение. Кроме того, он делал это так просто, что во мне не возникало никакого режиссерского самолюбия. Мы как бы вместе шутили по поводу сцены, а выходило нечто серьезное. Кстати, Розов — очень остроумный человек. Только его остроумие тоже особое— не такое громкое острословие, которое бывает у людей, рассчитывающих на далеко сидящего собеседника. Розов острит тихо, как бы себе под нос, как бы для самого себя. Если ты захочешь это услышать — услышишь и поймешь, что это очень смешно. Одним словом, я его очень любил и мне всегда доставляло радость с ним обсуждать что-либо.
В Центральном детском театре вокруг зала идет узкое полукруглое фойе. Когда выходила очередная премьера, мы с Розовым в дичайшем волнении ходили взад и вперед по этому фойе, но не вместе, а то сходясь, то расходясь в разные концы этого полукруга. В сотый раз встречаясь, мы фыркали и бежали в какую-нибудь комнату, где была радиотрансляция со сцены, и все ждали — будет ли предполагаемая реакция на такую-то или такую-то сцену. Как жаль, что в последнее время мы волнуемся поодиночке.
Впрочем, Розов, конечно, имеет и недостатки. Среди них — его манера морализировать, как в пьесах, так и в жизни. Тогда он напоминает мне какого-то скучного учителя или, скажу в шутку, пастора. Тогда злишься на него. Хотя, возможно, морализирует он верно, «в верном направлении».
* * *
С какой замечательной компанией актеров мне удалось познакомиться благодаря Розову! По правде сказать, сначала это было довольно мучительное знакомство, ибо меня довольно долго «не принимали». Я был, что называется, «не той школы».
Дело в том, что вы можете считать себя самым рьяным приверженцем Станиславского, но другие ярые приверженцы все равно будут считать вас «вне круга». Так уж повелось. Впрочем, все эти разногласия — конечно, чепуха, потому что искусство не может жить на одной идиллии. Наши споры рождали какую-то искру, и это было главное.
На «Добром часе» я спорил с О. Ефремовым, В. Заливиным и М. Нейманом буквально с утра и до вечера. Иногда мне казалось, что я не выдержу. Но я был совсем молод и здоров, как боксер на ринге. Я никогда потом с такой тщательностью не прорабатывал каждый кусочек пьесы. По сотне раз, во всех углах театра, мы с В. Заливиным проверяли все психологические изгибы его роли. Хотелось сделать спектакль физически совершенно свободный, раскованный, без мизансценической элементарщины. Хотелось сделать спектакль в новой манере сценического общения, чуждой лобовому текстовому диалогу. Впоследствии я во многих случаях, возможно, перебарщивал в подобной манере. Тогда же, мне кажется, была найдена для данного спектакля счастливая мера.
На долгие годы я сдружился с Л. Чернышевой, В. Сперантовой, В. Заливиным, М. Нейманом, Е. Перовым, И. Вороновым, Т. Надеждиной и многими другими. И каждую новую, следующую розовскую пьесу мы опять делали этим коллективом. 
А какая прекрасная, большая сцена в Центральном детском театре и какой прекрасный зрительный зал! Как удобно сидеть в этом зале и как все видно! И как удобно на этой сцене ходить, садиться, бегать! А потом, после спектакля, как приятно было с Розовым обсуждать наши дальнейшие планы...
* * *
Последней моей работой по пьесе Розова в ЦДТ был спектакль «Перед ужином». Как ни странно, я почти не помню его. Мне даже кажется, что не я его ставил. Может быть, потому, что эта пьеса Розова была слабее его других пьес, а может, потому, что делал я этот спектакль как бы на отходах других своих постановок.
У Розова бывают ужасные ремарки. Они такие обыденные, что кажется — если оформление сделать так, как описано в ремарке, то это будет скучнейший бытовой театр. Я помню, что мы очень долго ломали себе голову, как сделать квартиру Неделиных в пьесе «Перед ужином». Теперь мне кажется, что оформление получилось картонно-модерновым. И действующие лица тоже не имели настоящей плоти. Розов, наверное, как бы исчерпав свой прежний период, мучительно искал чего-то другого взамен своим мальчикам и их, уже знакомым, родителям. Но пока не находил.
Только в пьесе «В день свадьбы» он снова оказался мощным. Но этот мой спектакль уже не имел отношения к детскому театру.
И «Неравный бой» тоже был переходной работой. Действительно, можно было бы, пожалуй, согласиться с той артисткой, которая возмущалась на обсуждении, — Розов уже не был прежним Розовым. Но еще не стал тем, кем ему предстояло быть.
Но «Неравный бой» я все же помню лучше и отчетливей. Помню— какой-то намек на район бараков, а вокруг — ограды из металлической вырубки около палисадничков. И чья-то вынесенная на улицу железная кровать, на которой валялся злобный боров — дядька героя пьесы. А на первом плане — две тоненькие фигурки паренька и девушки. Они были влюблены друг в друга, но отчего-то им приходилось эту любовь прятать. Должен сказать, что эта драматическая ситуация была в пьесе не слишком хорошо мотивирована, хотя отблеск каких-то серьезных вопросов все же и здесь вы-зывал волнение.
А вот «В добрый час!» и «В поисках радости» я помню от начала до конца, как будто со времени их постановки прошел лишь месяц.
«В поисках радости», что называется, антимещанская пьеса. Мещанствующие родственники живут покупкой мебели (тогда этот вопрос был удивительно злободневен). Кто-то стоял в очереди за сервантом, в квартире нельзя было дышать от мебели. Молодой научный работник откладывал свою заветную работу и занимался примитивным зарабатыванием денег — в угоду своей молоденькой жене, которая была написана Розовым как некий новый вариант Наташи из «Трех сестер».
Однако, как я уже говорил, Розов будто смешивал две краски в тех своих пьесах — одну очень темную, другую — воздушную что ли, легкую. Потому нельзя было, мне казалось, делать просто «антимещанский» бытовой спектакль. Нужно было придумать какой-то более подвижный жанр, в котором все должно было быть как будто легче, чем в бытовой психологической драме, и в то же время не менее драматично. Многие потом отмечали, что у нас поведение актеров на сцене часто казалось легкомысленным и привычного «общения» и «быта» будто не было. А смысл доходил, и правда была. Часто актеры помимо подачи текста совершенно не знают, что делать на сцене. У нас же «внутри» текста завязывалась некая безудержная игра, и эта игра как бы легким дыханием наполняла и поднимала сам текст.
Потом пьесу «В поисках радости» ставили во многих театрах страны, но наш спектакль, мне кажется, от всех отличался чисто розовским сочетанием драматизма и «легкого дыхания».
Однако я сделал в статье какой-то круг и снова возвращаюсь к «Доброму часу». Стало быть — пора заканчивать. 

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования