Общение

Сейчас 844 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

ПЬЕСЫ С МУЗЫКОЙ

Маленькая Баба-Яга
Любовь без дураков
Шоколадная страна
Три слова о любви
Руки-ноги-голова
Снежная королева
Лоскутик и Облако
Мальчик-звезда
Кошкин дом
Сказочные истории об Эдварде Григе
Матошко Наталия. Серебряные сердечные дребезги
Северский Андрей. Солдат и Змей Горыныч
Галимова Алина. Кошка, гулявшая сама по себе

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.


«Эти люди победят!»

Трусливо спрятавшись за спины жандармов, наблюдают фабриканты Бардины, как теснят солдаты группу безоружных рабочих. Сила как будто на стороне угнетателей. Но спокойны, уверенны лица арестованных рабочих. И восхищен но звучит голос Татьяны Луговой:
Эти люди победят!
Так заканчивается спектакль «Враги» М. Горького, поставленный в 1935 году В. И. Немировичем-Данченко на сцене Московского Художественного театра.
В письме к Горькому, имея в виду «Враги», Немирович-Данченко писал. «...Ваша пьеса дает материал и ставит требования особого стиля, если можно так выразиться, стиля высокого реализма. Реализма яркой простоты, большой правды, крупных характерных черт, великолепного, строгого языка и идеи, насыщенной пафосом». Именно к такому «высокому реализму» вел Немирович-Данченко участников спектакля.
Постановка, все ее компоненты подчинялись основной идее пьесы, которая была заложена уже в самом названии — «Враги».
...Окруженный парком барский дом с большой террасой. За высоким глухим забором виднеется кирпичная коробка фабрики с длинной трубой. Этот мрачный, глухой забор с маленькой калиткой как бы определяет границу между двумя лагерями. (Оформлял спектакль художник В. В. Дмитриев.)
В каждом действии, слове, взгляде обитателей этого дома видна глухая ненависть к рабочим. Она очевидна, даже тогда, когда прикрыта благовоспитанностью и либеральными фразами.
Хозяин фабрики Михаил Скроботов (эту роль исполнял М. И. Прудкин) предпочитает закрыть завод и морить рабочих голодом, чем уступить их требованию — выгнать грубого, развратного мастера Дичкова.
Пусть немножко поголодают, это их охладит, — говорит он со злостью.
Во время переговоров с рабочими Михаил Скроботов избивает их,
угрожает револьвером. Не выдержав этих издевательств, рабочий Акимов
стреляет в фабриканта.
Брат Михаила — прокурор Николай Скроботов, внешне всегда сдержанный и спокойный, умеет скрывать свою злобу и ненависть к простому народу. Очень тонко и остро очертил эту роль Н. П. Хмелев. Его Скроботов это холодный, черствый человек, внешне изящный и благопристойный, а по сути циничный и жестокий.    
Когда приносят смертельно раненного Михаила, Николай Скроботов бросается к нему, стараясь выяснить у умирающего только одно:
Ты видел, кто стрелял?.. Ты заметил, кто стрелял?.. Где же доктор?.. Доктор где, я спрашиваю? — кричит он с холодной яростью. Ему необходимо продлить жизнь брата лишь затем, чтобы продолжить допрос.
Во время арестов рабочих и следствия Скроботов распоряжается, командует, допрашивает, садистски упиваясь своей властью, своим правом мучить людей. В самый разгар следствия Татьяна Луговая (ее играла актриса А. К. Тарасова), зная, что прокурор к ней неравнодушен, приходит просить за арестованного конторщика Синцова. Она догадывается, что Синцов — революционер. Накануне обысков он попросил ее спрятать пакет, — очевидно, запрещенную литературу, — но она не решилась на это. И сейчас Татьяна считает своим долгом помочь Синцову, спасти от грозящей ему тюрьмы.
С загадочной улыбкой Татьяна подходит к Скроботову.
Скажите — Синцов всецело в ваших руках... именно в ваших?
Конечно! — торжествующе отвечает Скроботов, чувствуя, куда клонится дело.
А если я попрошу вас оставить его, — спрашивает Татьяна, глядя ему прямо в глаза.
Это не будет иметь успеха, — деланно сухо отвечает Николай, но видно, как он весь напрягся, как судорожно сжались пальцы его засунутых в карманы рук.
Никаких уступок из любезности к даме? — томно, кокетливо произносит Татьяна и игриво продолжает: — Не верю! Если б я сильно захотела, вы отпустили бы Синцова.
Лицо Скроботова — Хмелева бледнеет.
Попробуйте захотеть... попробуйте, — произносит он глухим, прерывающимся голосом.
Красивая, стройная Татьяна, подойдя к Скроботову, поднимает руки, как бы собираясь его обнять, но... встретившись с его холодными, бесцветными глазами, брезгливо отшатывается.
Не могу...
И со спокойным презрением произносит:
А все-таки вы цените эти ваши, принципы ниже поцелуя женщины!
Совладелец фабрики, бывший помещик Захар Бардин, считает, что
враждовать с рабочими не нужно.
Зачем... зачем вражда? -— говорит он с убежденной искренностью. — Я же хочу добра... только добра!
В. И. Качалов, исполнявший роль Захара Бардина, писал: «Вспоминая все то, что я подглядел во всех виденных мной живых бардиных, я отчетливо ощутил необходимость показать, как сочетаются в нем показной гуманизм с заботой о собственной шкуре, разговоры о культуре со стремлением к наживе, боязнью всего, что могло бы помешать собственному благополучию... Это ограниченный, беспринципный, целиком пропитанный идеологией своей среды человек. Это вовсе не обособленное существо, это рупор своего класса».
Захар Бардин предстает перед зрителями благообразным, холеным барином. Элегантный светлый костюм с широким поясом на брюках, чтобы скрыть полноту, очки в золотой оправе, мягкие, вкрадчивые манеры — все дышит самоупоением и довольством. И вместе с тем в его облике, в манере разговаривать ощущается что-то приторное, слащавое.
Вначале Захар Бардин даже спорит со своим компаньоном, не соглашается с его жестокими мерами по отношению к рабочим.
Мы же европейцы, мы — культурные люди! — журчит его сладкоречивый голос. Он говорит, любуясь собой, смакуя каждую свою фразу. Качалов очень тонко разоблачал либеральные разглагольствования Захара его стремление порисоваться перед окружающими широтой своих мыслей, добротой, мягкостью...    
Ты симпатизируешь рабочим... Это естественно в твои годы, но не
надо терять чувства меры, дорогая моя, — поучает он свою юную племянницу Надю. В этих словах и интонациях, которыми они окрашиваются, раскрывается его подлинное отношение к народу, к рабочим, симпатизируя, не терять чувства меры.    
В последнем акте Бардин - Качалов со словами: «Мои дом становится какой-то жандармской канцелярией» — уходил со сцены и надо было видеть спину Качалова в этот момент! Вся она, с прижатыми к бокам локтями раздраженно жестикулирующих рук, выражала крайнее возмущение, о зрители понимали лицемерность этого раздражения и провожали Захара гром смехом. Если бы судилище происходило не у него на глазах, а хотя бы в соседнем доме, Бардин был бы спокоен. И когда в финале спектакля, поблескивая стеклами очков, Бардин наблюдает за расправой над рабочими, его лицо выражает злорадство и удовлетворение.    
Так же тонко и с такой же силой обличения исполняла О. Л. Книппер Чехова роль Полины, жены Захара Бардина. Вдвоем они создавали великолепный сценический дуэт. Лирика их супружеских взаимоотношении приобрела не только ироническую, но даже явно сатирическую окраску.
«В самом деле, о чем так нежно воркуют друг с другом эти престарелые голубки, оставшись наедине? Каково реальное содержание их милых, чуть- чуть украшенных сентиментальным флером любовных «дуэтов».
«3ахар. О Полина, эти люди слишком враждебно настроены... Полина. Я говорила тебе... говорила! Они всегда враги...»
И, значит, вся эта лирика стареющих влюбленных, все эти взгляды, улыбки рукопожатия, все эти «тонкие», «изящные» чувства — это только бумажные цветочки, ветошь романтики, прикрывающая голый классовый
инстинкт!».    
Вот Полина, на минутку оторвавшись от еды, разговаривает с рабочим Грековым, который защитил в лесу Надю и Клеопатру от пьяных. Полина стоит на невысокой террасе с чугунной решеткой и сверху вниз добродушно, хотя и с некоторым любопытством, смотрит на Грекова. Ее шокирует поведение взбалмошной племянницы, вздумавшей пригласить простого рабочего пить чай, но она слишком благовоспитанна, чтобы поступить грубо. Наоборот, она милостиво благодарит рабочего, но с таким высокомерием, точно не Греков оказал ей услугу, а она ему оказывает честь. Все детали этой сцены Греков, стоящий внизу и отделенный от Полины решеткой, покровительственный тон Полины, ее снисходительный взгляд сквозь стеклышки пенсне великолепно раскрывали подлинную цену бардинского народолюбия.
Так всех представителей эксплуататорского класса объединяла ненависть к рабочим, у одних — откровенная, у других — искусно маскируемая. Всем им противопоставлен в спектакле сплоченный своей верой в грядущую победу лагерь рабочих.
Это прежде всего старик Левшин в исполнении А. Н. Грибова — невысокий, плотный, с ясными лукавыми глазами и седыми усами, одетый, как и другие в старую потёртую спецовку. Его отличает мудрость, юмор и сочный народный язык. Обычно тихий, сдержанный, в трудные минуты он становится смелым и решительным.
Столь же выразительно были воплощены в спектакле образы большевика-подполыцика Синцова — спокойного, рассудительного, полного обаяния и большой внутренней уверенности и силы (артист М. П. Болдуман); умного с достоинством держащегося перед хозяевами рабочего Грекова (артист Н. Й. Дорохин); молодого порывистого и самоотверженного Рябцова (артист Ю. Э. Кольцов). Насколько эти люди были выше, умнее, благороднее своих хозяев!
Рабочие Левшин и Ягодин во избежание беспорядков охраняют ночью господский дом. Из дома доносится заунывное чтение молитвы над убитым Скроботовым. А Левшин вполголоса, неторопливо объясняет Татьяне и Наде что нужно сделать, чтобы люди жили счастливо.
Копейку надо уничтожить... схоронить ее надо! — лукаво и таинственно произносит он.
Это все? разочарованно удивляется Татьяна.
Им трудно понять друг друга — они говорят на разных языках.
Женщины уходят, и поведение рабочих сразу меняется. Теперь разговаривают люди одного класса, единых интересов и мыслей, понимающие друг друга с полуслова.
Вот с Левшиным сталкивается Захар Бардин, и снова рабочий настораживается. Снисходительно, как говорят взрослые с детьми, обращается Захар к Левшину:
Что, Ефимыч, убили человека, а теперь вот стали ласковые, смирные, а. И продолжает, упиваясь своим красноречием:
Хозяева — не звери, вот что надо понимать... Ты знаешь — я не злой человек, я всегда готов помочь вам, я желаю добра...
Кто себе зла желает? с притворным вздохом подтверждает Левшин. Захар удивленно смотрит на старика, удрученный его недогадливостью.
Ты пойми — я вам, вам хочу добра! — пытается он втолковать рабочему, но суровое левшинское: «Мы понимаем» — заставляет его замолчать.
Странные вы люди! То — звери, то — дети... — разводит руками уязвленный в «лучших» своих чувствах Захар, уходя прочь. Левшин глядя ему вслед, иронически произносит:
Что говорит? Ничего, кроме себя, не может понять...
Просто и выразительно решил Немирович-Данченко заключительную сцену спектакля.    
Слева — окруженная солдатами тесная группа рабочих, а справа на лестнице, — обитатели бардинского дома. Внизу, ближе всех к рабочим, плачущая Надя, за ней стоит Татьяна, а еще дальше, за спиной жандармского ротмистра, — Полина и Захар Бардины. С недоумением и страхом глядя на рабочих, Полина восклицает.
Какие ужасные люди!
И как бы в ответ ей раздается спокойный, уверенный голос Татьяны:
Эти люди победят!
Центром этой выразительной сцены были две фигуры: теснимый солдатами Левшин и Николай Скроботов. Не отрываясь, с лютой ненавистью, в упор смотрят они друг другу в глаза. Привычная сдержанность покидает Скроботова.
Вышвырните его! — яростно командует он.
Но, перекрывая все другие голоса, гневно звучит голос Левшина:
Нас не вышвырнешь, нет! Будет, швыряли! Пожили мы в темноте беззаконья, довольно! Теперь сами загорелись — не погасишь! Не погасите нас никаким страхом, не погасите!
В этом поистине классическом спектакле нашла блестящее воплощение замечательная формула Немировича-Данченко о «синтезе трех волн» — социальной, жизненной, театральной. До революции, говорил Немирович-Данченко, актер воспринимал образ по двум основным линиям — по линии жизненной, бытовой и по линии театральной. Сейчас этого уже мало. Сейчас актер должен воспринимать образ еще по линии социальной. Только при соединении этих трех линий может возникнуть современное театральное искусство. Образцом такого нового искусства, одухотворенного революционными идеями, и явился спектакль «Враги».

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования