Общение

Сейчас 712 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

ПЬЕСЫ С МУЗЫКОЙ

Маленькая Баба-Яга
Любовь без дураков
Шоколадная страна
Три слова о любви
Руки-ноги-голова
Снежная королева
Лоскутик и Облако
Мальчик-звезда
Кошкин дом
Сказочные истории об Эдварде Григе
Матошко Наталия. Серебряные сердечные дребезги
Северский Андрей. Солдат и Змей Горыныч
Галимова Алина. Кошка, гулявшая сама по себе

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.


Страница шестнадцатая

Театр может все!

С появлением и развитием сначала кинематографа, а затем и телевидения многократно звучали предсказания скорой и неизбежной гибели театрального искусства, неспособного будто бы выдержать конкуренции со своими младшими собратьями, охватившими широчайшую аудиторию. Но проходят годы и десятилетия, а театр не только не умирает,
а, напротив, обретает все новые творческие силы, притягивая к себе сердца миллионов зрителей, множа их ряды.
Последние выдающиеся спектакли, создатели которых, прекрасно чувствуя специфические особенности сцены, максимально используя ее поистине безграничные возможности, заставили многих зрителей и критиков восхищенно воскликнуть: «Театр может все!»
...Глаз упирается в затянутое холстом замкнутое пространство. В нем прорезаны лишь щели ворот, да из пола поднимаются столбики коновязи. И первая мысль — это конюшня, это весь мир, превращенный в конюшню, где царит закон кнута и табуна. И в то же время веет от этого холста чем-то исконно народным, берущим за душу.
Тонким, грустным голосом запела скрипка, но звонко ударил бубен, придав мелодии танцевальную удаль. Гулкий топот копыт в темноте — и осветившуюся сцену-конюшню заполняют актеры и актрисы в свободных холщовых костюмах. Хочется сказать, что на сцену выбежали лошади — столько в актерской пластике, жестах, движениях гибкости и грациозности благородных животных.
А в центре одиноко стоит всеми брошенный, согбенный прожитыми годами, болезнями и несчастьями грустно-задумчивый Холстомер — Евгений Лебедев.
«Когда-то я был замечательно хорошей лошадью»,— с горькой задумчивостью скажет старый мерин и заржет со слезой в голосе, жалуясь на свою гадкую старость.
Молодой граф, дожевывая завтрак и напевая: «Мой час наста-а-ал...», обходит вокруг Холстомера, приглядываясь к нему. «Что-то больно чешется — доверчиво жалуется он хозяину. «Что-о?» — раздраженно переспрашивает барин, прикасается пальцем ко рту мерина и брезгливо вытирает руку белоснежным платочком. «Васька!» — зовет он конюха и строго приказывает, чтобы нынче же Холстомера не было. И Васька принимается точить нож о большой камень...
Так начинается спектакль Ленинградского Большого драматического театра имени М. Горького «История лошади» по повести Льва Толстого «Холстомер», с триумфом прошедший в нашей стране и во многих странах мира.
...Воплем нестерпимой боли всплеснул маленький оркестр, сопровождающий спектакль, и хор актеров обратил прямо в зал свой страстный монолог о человечности. «Опомнись, человек!» — взывают они, протягивая руки к зрителям. А затем тот же хор, обратившись снова в лошадиный табун, начинает безжалостно издеваться над беззащитным Холстомером, кусать его, лягать, бить, пока старая кобыла Вязопуриха — В. П. Ковель не остановит их удивленным возгласом: «Да никак это Холстомер!» Замрут лошади, узнав, что перед ними легендарный рысак, улягутся поудобнее, готовясь слушать увлекательный рассказ. И Холстомер — Лебедев с нескрываемой гордостью за свое прошлое начнет: «Да, я сын Любезного первого и Бабы. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый шаг, равного которому не было в России...»
В этом необыкновенном спектакле постановщик Георгий Товстоногов и автор инсценировки и режиссер Марк Розовский широко используют принципы эпического театра Бертольта Брехта, органически сливая их с приемами психологического достоверного искусства. Действие свободно перебрасывается из прошлого в настоящее и обратно, актеры то перевоплощаются в своих персонажей, то «выходят» из ролей, чтобы спеть зонг, прокомментировать происходящее. Особенно мастерски владеет всеми этими приемами Евгений Лебедев. Вот где проявились его богатый опыт тончайшего психологического анализа и техника острого внешнего рисунка роли. Лебедев и ведет рассказ о трагической судьбе Холстомера и захватывающе проживает на сцене всю его жизнь от самого рождения до смерти.
Достаточно актеру опуститься на одно колено, упереться руками в землю — и перед нами только что родившийся жеребенок; его тонкие, дрожащие ножки разъезжаются в стороны, наивно-любознательный взгляд пытливо окидывает открывшийся перед ним мир. Зачарованно и одновременно испуганно следит крошка за полетом яркокрылой бабочки, а когда она садится ему на плечо, он жалобно вскрикивает: «Мама!» Весь этот лиричный эпизод решен подчеркнуто условно. «Бабочка» укреплена на конце гибкого хлыстика, которым играет сам Лебедев. И тем не менее зрители абсолютно верят, что перед ними настоящий жеребенок и живая бабочка,— такова сила истинного искусства.
Трагедия входит в жизнь Холстомера с момента его рождения. Он родился непохожим на других — пегим. «Уродина»,— презрительно бросает ему конюший, только что забавно игравший с ним. И важный генерал — Павел
11анков, зябко кутаясь в шубу, с сожалением роняет: «В заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош. Но... слишком пегий».
«Я был трижды несчастлив,— продолжает свой горестный рассказ Холстомер,— я был пегий...» А первое несчастье повлекло за собой второе: ему было отказано в праве на любовь.
...Юные Холстомер и Вязопуриха резвятся на лугу, нежно напевая все громче и громче: «Вот пригрело солнышко горячо, положи мне голову на плечо...» Но в их чистые отношения грубо вторгается жеребец Милый — Михаил Волков. Высокий, стройный, большеглазый, с оскаленным в самодовольной улыбке ртом, он выделывает замысловатые кренделя ногами, обутыми и красивые сапожки, и на весь театр хрустит сахаром. Тогда он был еще сосунок, а впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях, поясняет Лебедев.
Циничный, ищущий наслаждений, красавец Милый на глазах у потрясенного Холстомера легко соблазняет доверчивую Вязопуриху. «Ай-яй-яй!» — фижды протяжно вскрикивает раненный в самое сердце Холстомер и силой овладевает своей возлюбленной. Удары одного тела о другое переходят в | ем ноте в удары кнута: бьют сначала Холстомера, а потом — недоглядевшего конюха. И при каждом ударе все кони, остро чувствуя чужую боль, рвутся, вскидываются, страдают. И звучит их возмущенный зонг о мирозданье, в котором нет никого беззащитнее и никого беспощаднее живых существ.
Надев кожаные фартуки, омыв в кадке руки и вооружившись ножами, конюший и конюх подходят к привязанному Холстомеру. Темноту разрезают яркие вспышки молний, и раздается надрывное ржание-рыдание охолощенного мерина. Так постигает Холстомера второе несчастье. Третье же состояло в том, что он всегда был чьей-то собственностью. С большой силой произносит Лебедев гневные слова Льва Толстого об отвратительно несправедливом законе собственности, дающем право одним людям называть других людей, лошадей, женщин, земли, дома — «мои», «моя», «мое».
Большое место в спектакле занимают сцены, сочиненные режиссурой, но удивительно выражающие, хотя их нет в повести, дух толстовского произведения. Вот одна из них. К генералу приехал, чтобы выбрать себе лошадь, гусарский офицер князь Серпуховской. Красивый, независимый, гордый Серпуховской — Олег Басилашвили, развалившись в плетеном кресле, с презрительной миной едва глядит на гарцующих перед ним одна лучше другой лошадок. Даже сверхэффектный Милый не вызывает его интереса. Но время от времени, когда музыка обрывается, князь бросает внимательный взгляд в другую сторону, где работяга Холстомер неутомимо таскает тяжелые мешки...
И неожиданно для всех князь велит вывести пегого. Встрепенулся Холстомер, ополоснул руки и вышел легким, горделивым шагом, а потом радостно пожал руку князю как равному, хитро подмигнув ему: мол, только мы понимаем толк в лошадях. И началась самая счастливая пора жизни Холстомера. С самого утра красавец кучер Феофан — Юрий Мироненко старательно холил и нежил его, а потом запрягал.
Выезд — это, пожалуй, кульминация спектакля, решенная предельно просто, но захватывающе. Тот, кто видел сцену выезда, наверное, никогда не забудет это — одно из незабываемых чудес сценического искусства. Мизансцена построена в нарушение жизненной логики фронтально. Слева — князь, с тросточкой, небрежно откинулся на спинку воображаемых санок. Справа — Феофан, в шелковой красной рубахе, приподнялся на козлах, лихо натянув вожжи. А в центре — гордый, сияющий Холстомер выбрасывает вперед руки, словно длинные лошадиные ноги, все чаще, чаще, и несется, летит в волшебном, чарующем беге, за который народ и прозвал его Холстомером. Вот час его высшего торжества и ликования.
В разгар этой сцены Холстомер — Лебедев вдруг отходит в сторону и садится на кадку, чтобы из своего горестного настоящего взглянуть на невозвратимое прошлое, посмотреть со стороны на князя и Феофана и сказать о них с обретенной за годы мудростью: «И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их». Затем Холстомер возвращается на свое место в «упряжке» и, снова молодой и ликующий, под задорную мелодию мчится по воображаемому Кузнецкому мосту...
Чаще всего возил Холстомер своего хозяина на Остоженку. Там жила любовница князя француженка Матье, с ней коротал Серпуховской вечера. А однажды на масленице они поехали на бега... Актеры, игравшие лошадей, надели холщовые же цилиндры и шляпки и превратились в светских посетителей бегов. Среди них прохаживается наглый, самоуверенный офицер, хрустящий орешками точно так же, как жеребец Милый — сахаром. Он цинично перемигивается с Матье, и они сразу понимают друг друга. А в спектакле возникает многозначительная параллель, потому что офицера и француженку играют те же актеры — М. Д. Волков и В. П. Ковель, — которые играли Милого и Вязопуриху. Снова приносят они горе Холстомеру. Пока он побеждает на бегах, а князь весь поглощен этим, офицер увозит Матье... Минуту назад Серпуховской говорил обступившим его и набавлявшим цену покупателям: «Нет, это не лошадь, а друг, горы золота не возьму» и целовался с Холстомером. И тут же, узнав об измене француженки, пускается за ней в бешеную погоню, во время которой загоняет «друга».
...Прошли годы. Одряхлевший, разорившийся князь приезжает в гости к графу, которому принадлежит теперь Холстомер. Вот встретились взглядами лошадь и ее прежний хозяин. У Холстомера на глазах выступили слезы, он радостно встрепенулся, протянул руки к князю, нежно гладит его. А тот смотрит на Холстомера мутным, тупым взглядом и не узнает. «Как похож!» — качает головой Серпуховской — Басилашвили, но так и не может узнать свою некогда любимую лошадь. Вот она — цена человеческой памяти и благодарности.
И снова повторяется начало спектакля. «Что-то больно чешется», - жалуется мерин. А барин — его играет тоже Волков — резко и безапелляционно выносит свой приговор: «Зарезать сегодня же!» Совершая некий ритуал, конюший — Михаил Данилов и конюх — Георгий Штиль неспешно снимают с Холстомера ненужную больше сбрую. Подступают к нему, пряча за спиной ножи. А он, не подозревая, что пришел его последний час, стоит понуро и безразлично: «Верно, лечить хотят — пускай». Убийцы взмахнули ножами — обрушился в темноте страшный удар. А когда вспыхнул свет, от горла мерина вниз на грудь сбежала узкая ленточка крови...
В глазах Холстомера застыло недоумение: и это — все? Склонилась набок голова, затуманился взгляд, бессильно подогнулись колени. А руки загребают, загребают: то ли он хочет выплыть, то ли снова мчится своим знаменитым, незабываемым шагом. На какой-то момент Холстомер распластался на земле в знакомой позе новорожденного жеребенка, только глаза у него уже не радостно-наивные, а полные смертной тоски. Вот он рухнул, кажется, конец. Но нет — поднялась голова, и последним проблеском сознания вспыхнуло воспоминание первых минут его детства: пестрая бабочка вьется в воздухе. Склонилась голова, и бабочка села на бездыханное уже тело, и погас последний луч света...
Овация зала долго не дает Лебедеву продолжать. Наконец он встает, стирает грим и от своего лица произносит заключительные слова повести Толстого о том, что после смерти Холстомера и кожа, и мясо, и кости его пошли в дело. А Басилашвили, отклеив усы, говорит о бесславной кончине князя, который и при жизни и после смерти оказался бесполезен людям.
История лошади, в которой высвечивается человеческая судьба, рассказана Большим драматическим театром с пронзительным трагизмом и огромной художественной силой. Страстный призыв к добру, человечности и гневный протест против гнета, жестокости, насилия звучат тем острее, что произносятся они от лица животного.
Совсем не похож на «Историю лошади» своими эстетическими особенностями и структурой спектакль Малого театра «Возвращение на круги своя» по пьесе Иона Друцэ. Но их сближает подлинно толстовский дух активного, воинствующего гуманизма, подлинной духовности, высокого предназначения человека в мире. Г. А. Товстоногов выразил свое сегодняшнее восприятие и понимание мироощущения Льва Толстого, поставив одно из его великолепных произведений. Драматург И. П. Друцэ и режиссер Б. И. Равенских попытались сделать то же самое, рассказав о самом Толстом, о последнем периоде его жизни, о причинах, побудивших великого писателя и мыслителя порвать со своим классом, семьей и уйти из Ясной Поляны.
Опираясь на факты биографии Л. Н. Толстого, его высказывания, дневники, воспоминания современников и родных, Друцэ написал не традиционную историко-биографическую хронику, а философскую притчу, подчиненную определенным внутренним темам. Поэтому неправомочно было бы ожидать, что в одной пьесе личность Толстого может быть представлена во всей своей сложности, многогранности и полноте. Тем не менее, отталкиваясь от драмы Друцэ, режиссер Б. И. Равенских и исполнитель главной роли И. В. Ильинский сумели раскрыть подлинные масштабы личности Толстого, показать во плоти и крови живого гения.
После тревожной музыкальной увертюры, смешанной с колокольным звоном, в огромных центральных дверях появился такой знакомый по портретам и фотографиям Лев Толстой, неторопливо вошел, выглянул в одно окно, в другое на мир, отгороженный от него странным сооружением. «Возвращение на круги своя», так же как «Историю лошади», оформил художник Э. С. Кочергин. Его декорация изображает не то сарай, не то загон — с зияющими дырами окон и дверей, со щелями между неплотно пригнанными досками. А за стенами — кольцо сухих, безжизненных деревьев. Их верхушки сходятся, образуя словно как бы купол храма. Когда же на стенах зажигаются бра, спускается люстра, на сцене становится уютно, как в гостиной Ясной Поляны. Но уют этот призрачный, непрочный. Миг — и снова зияющий дырами сарай и холодные звезды на черном небе.
С первого своего появления на сцене Игорь Ильинский властно заставляет зрителей поверить, что перед ними Лев Толстой, потому что актер сразу же дает ощущение значительности образа, его одухотворенности мыслью. Несмотря на небольшой рост, Толстой — Ильинский кажется крупнее окружающих его людей. Гордо поднята голова с могучим выпуклым лбом, гривой седых волос и легендарной бородой патриарха. Из-под нависших бровей устремлен цепкий, пронзительный взгляд всевидящих и всепонимающих глаз. В его скупых, неторопливых движениях и жестах сквозит спокойная уверенность и величавость, как и в его негромкой, но богатой интонациями и нюансами речи. Он все время погружен в себя, в свои думы, лишь на мгновения отрываясь для общения с родными и окружающими. Мы буквально зримо видим эту интенсивную внутреннюю духовную жизнь великого человека, непрерывную работу его мысли.
Две главные темы развиваются в спектакле, тесно переплетаясь между собой и обрастая многими обертонами. Первая — стремление Толстого вырваться, уйти из чуждого ему мира роскоши, богатства, из аморального, сытого и бездельного существования. И мучительное сознание того, что он сросся, свыкся с этим укладом жизни. Достаточно вспомнить, как тяжело дается ему поистине выстраданный отказ от прогулок на любимом коне Дэлире. И вторая тема — непреклонная, твердая и гордая защита своей духовной свободы и независимости, права распорядиться собственным литературным наследием в интересах народа. Он готов отстаивать все это от любых посягательств даже самого близкого и некогда любимого человека. В преодолении сложных противоречий, в мучительных борениях с самим собой и враждебно настроенными родными драматично раскрывается перед нами образ Льва Толстого.
Негодование и боль вызывают у Толстого — Ильинского лихорадочные ночные копания Софьи Андреевны в его бумагах, поиски завещания, дневниковых записей... Трудную роль Софьи Андреевны актриса Т. А. Еремеева ведет без надрыва и истерии. Не болезненная подозрительность толкает ее на стыдную слежку. Она хочет жить вместе со своим великим мужем одними мыслями и чувствами, знать все, что он думает и пишет. Но это невозможно, потому что у них разные позиции, разные взгляды на жизнь, на проблемы человеческой нравственности. Лев Николаевич озабочен судьбами человечества, народа, а Софью Андреевну тревожит благосостояние лишь своей семьи. Потому так панически боится она завещания, которое может оставить детей и внуков без средств. Безумная тревога владеет ее существом, ей все время кажется, что муж зовет ее, хочет сказать что-то важное.
Лёвочка, ты меня не звал? — с этим вопросом она трижды вбегает в кабинет Льва Николаевича. И трижды звучит его твердый и безжалостный ответ:
Нет!
Он не может простить жене равнодушно-жестокое отношение к крестьянам, испытывая нестерпимый стыд, когда его бывший ученик по яснополянской школе Федот показывает ему следы побоев барского сторожа-черкеса. Толстой принадлежит к тем людям высокой совестливости, которые взвалили на свои плечи груз огромной ответственности за все несовершенства и несправедливости мира. Подойдя к играющей на рояле Софье Андреевне, Толстой резко спрашивает ее, почему в их лесах стреляют в людей. А когда она пытается успокоить его и уйти от прямого ответа, он с гневом бросает свою палку на крышку рояля с такой силой, что струны ноют болезненно и долго...
Желая достучаться до сердца мужа, Софья Андреевна напоминает ему об их свадьбе, о молодом чувстве. Они стоят, взявшись под руки, словно новобрачные. А когда, заливаясь слезами, Софья Андреевна вспоминает об их последнем, самом любимом, но рано умершем сыне Ванечке, Лев Николаевич нежно обнимает ее. Но душевный порыв проходит, и он решительно отстраняется.
...Издалека доносится выстрел. Толстой — Ильинский настораживается, его охватывает недоброе предчувствие. «Соня, ты уволила черкеса?» — требовательно спрашивает он. И в ту же ночь снова становится свидетелем, как жена роется на его письменном столе, отыскивая последние странички дневника — его исповеди. Чаша терпения переполнилась, он решает уйти из дома.
Конфликт Льва Николаевича и Софьи Андреевны не принимает в спектакле сугубо личного, узко семейного характера. И. В. Ильинский придает их расхождению гораздо более широкое, общественное значение. В его основе — несходство мировоззрений. Уход Толстого — это давно назревавший и наконец совершившийся разрыв со своим классом. Обобщенно-символическое звучание уходу Толстого придает и пронизывающая всю пьесу и спектакль притча о старом волке. Великолепно рассказывает Ильинский —
Толстой о том, как матерый волк, которому пришла пора умирать, повинуясь голосу рока, глубокой ночью покинул логово и пошел в свой самый трудный, в свой последний путь...
Рамки спектакля словно раздвигаются, когда Ильинский говорит о том, что вся Российская империя, от самых мелких чиновников до самых высокопоставленных вельмож, включилась в облаву на уходящего волка. Продираясь сквозь густую лесную чащобу, прорываясь сквозь кольцо безжалостной облавы, преследуемый волк оказывается на краю глубокой пропасти...
Ильинский прекрасно передает аллегорический подтекст новеллы, давая понять, что старый, мудрый волк, затравленный сановной Россией,— это он, Толстой. Такая параллель между судьбами человека и животного рождает явную перекличку с «Историей лошади».
Наступает кульминационный момент спектакля, самое волнующее его мгновение, когда Ильинский негромко, но очень многозначительно произносит:
И волк прыгнул.
Свершилось. Прощально заржал Дэлир. Пробили часы в доме. А на смену этим звукам из прошлого налетел шум идущего поезда, замелькали его освещенные окна. Последняя дорога Толстого, уход писателя из жизни даны в спектакле без бытовых и натуралистических подробностей, очень строго и впечатляюще. Б. И. Равенских, склонный, бывало, к сценическим эффектам, на этот раз проявил предельную скупость, почти аскетизм в использовании внешних выразительных средств, сосредоточив все внимание на актере, показанном самым крупным планом. И это придает финалу спектакля торжественно-трагические звучание.
Освещено только лицо Толстого — Ильинского. Наступает конец бытия, встречаемый со спокойным достоинством. «Как просто и как хорошо»,— умиротворенно произносит Толстой. Глаза закрываются. Голова откинута назад, так что он кажется лежащим. Последний луч света падает на его крутой лоб, седую бороду. Звучит мелодия Шопена, и он погружается в темноту, в небытие, чтобы обрести бессмертие...
Победа спектакля «Возвращение на круги своя» — это победа прежде всего Игоря Ильинского. Не будет преувеличением сказать, что актер шел к этому образу всю жизнь. С детства и юности он горячо полюбил творчество Толстого. В молодости начал читать с эстрады знаменитую «Историю Карла Ивановича» из «Отрочества», завоевавшую любовь слушателей. В зрелые годы создал свой сценический шедевр — образ Акима в толстовской «Власти тьмы», поставленной Б. И. Равенских. И для актера и для режиссера этот спектакль стал важной ступенью к постижению личности Толстого.
Чтобы сыграть Льва Толстого так, как сыграл Ильинский, мало одного таланта, мало самого высокого мастерства. Нужно всей своей человеческой и художнической жизнью выстрадать право на воплощение такой роли, нужно не только умом, но и сердцем проникнуть в самую суть толстовского мироощущения, глубоко постигнуть полные острейших противоречий жизнь и творения гениального художника, о котором В. И. Ленин с восхищением сказал: «Какая глыба, а? Какой матерый человечище?»
«История лошади» и «Возвращение на круги своя», так же как и многие другие замечательные спектакли последних десятилетий, свидетельствуют о могучем росте и поистине неисчерпаемых возможностях советского сценического искусства, утверждающего высокие идеалы гуманизма.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования