Общение

Сейчас 722 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЗАБОТЫ И ЗЛОСЧАСТИЯ ГОСПОДИНА КУНСТА

Наступила суровая московская зима. Декабрь 1702 года русские комедианты встретили дружной семьей. Жили они в лефортовском дворце, рядом с комедийной палатой. Недоедали часто, но друг друга, как могли, выручали.
Из двадцати предложенных Посольским приказом человек Кунст выбрал двенадцать — наиболее способных. Парни все оказались грамотными. Девять из них служили подьячими. Трое остальных (среди них и Василий Теленков) вышли из купецкого сословия.
Василий был самым старшим. Комедианты над ним посмеивались, но обижать не обижали. Он же всем сердцем привязался к Борису Антонову.
Знатным купцом мог бы стать Борис. К самой важной торговой сотне — гостиной — приписали его не зря. Он же, словно зелья, отравы какой наелся. Вслед за сводным братом своим по отцу — кукольником Иваном по доброй воле в комедианты пошел. Косо посматривали на него торговые люди. Злобно бесчестили его исподтишка.   
Будто не слыша угроз и брани, он на глазах у всех дом и лавку (материнское наследство!), навсегда покинув, на замок закрыл.
Сразу, как встретился с Борисом Антоновым, Василий про брата его расспрашивать стал. Не слышал ли часом Борис про Ивана или, может, про племяша Василия — Осипа Лапина— чего прознал?
Ничего про Ивана Борис не ведал. Никаких вестей от них с Осипом не имел. Как ушли они утром тогда из Москвы, так и канули оба словно в воду. Россию глазом, увы, не окинешь! Где уж тут разыскать их следы.
Развел руками Василий, поахал, но долго сетовать ему не пришлось. У комедиантов лишнего времени нету. Каждая минута на счету. Неумелы они, не всегда расторопны, непривычны еще к своему мастерству.
Кунст нередко ворчит сердито. Даже жалобу как-то сгоряча дьякам написал! И костюмы-то русские ученики не жалеют, и с париками обращаться не умеют. А где ему, Кунсту, костюмов набрать? Чего стоили ему только ленты, перья, чулки, башмаки? Если так их носить, на полгода не хватит. Свыше тысячи рублей потратил он, Кунст, на комедийные платья. Опричь турецких и персидских, кои еще надобно делать.
И неаккуратны бывают русские ученики. Иные уреченных часов не оберегают, занятия пропускают. Ему, верховному комедианту, порою приходится часами их ожидать.
Но хоть и ворчал, сердясь, Кунст, а русских учеников не без удовольствия учил. Молодцы парни!
Один Федор Буслаев чего стоит! Собою Аполлон. Солиден, внушителен, умен. Голос громкий, жест благородный. В любую актерскую «банду» его хоть сейчас, не посрамит. Главных персон ему в действах играть.
Борис Антонов тоже хорош. Попроще Буслаева будет, менее виден, голос послабее. Зато чувства больше, изящества, выступки танцевальной.
Роман Амосов на женские роли незаменим. Собой невелик, строен станом, в движениях ловок... Такой графини Геновевы, о которой Кунст собирается ставить действо, среди молодых людей искать и искать!
О Василии Теленкове и говорить нечего. Прирожденный Ганс Вурст. Алмаз, настоящий алмаз! Только бы отшлифовать.
С Василием Кунст занимается особо. Плохо по-русски Кунст говорит. Но Василий его понимает. Когда слов комедианту не хватает, ноги и руки тогда в ход идут.
Разные, оказывается, действуют в комедиях шутовские персоны. Одна из них — Пикель-Геринг — в Германию, где учился Кунст комедийному искусству, из дождливой и хмурой Голландии пришла. Вторая — бойкий Арлекин, одетый в пестрый лоскутный костюм, — из солнечной Италии. Третий — Жоделет —из веселой Франции. Но когда в Германии видят на подмостках шутовскую персону, те как бы ни называли ее в комедии, все, даже маленькие дети, и те кричат: «Ганс Вурст — Ганс-колбаса!»
Гансы Вурсты не всегда похожими друг на друга бывают. Есть и тощие. Те хитры и ловки. Есть и толстые — неловкие, неуклюжие. Но все они очень смешные... очень.
Комедиантам, что действуют в благородных сенях, полагается лишних движений не делать, слов от себя не произносить. Строго следовать им надлежит тому, что предписано речами комедийных персон. Горе этих персон и страдание должны ужас в людях, смотрящих на них, пробуждать. Жест благородный, осанка величественная, на лице скорбь безмерная могут чувства высокие передать.
Гансу же Вурсту все позволено. Чем смешнее его ужимки, чем нелепее движения, тем веселее смеются смотрители. Комедианту, его лик принявшему, приходится на помосте каждый раз по-новому выдумку свою являть. Потому и ценятся так в немецких труппах комедианты, что в действах Ганса Вурста изображают.

* * *

В немецких-то труппах, может, и ценятся такие комедианты, а в русской дьяки невысоко расценили.
Наконец-то русские комедианты в ответ на свои просьбы деньги смогли получить.
«1702 г. декабря в 14 день великий государь пожаловал русских учеников комедиантов Федора Буслаева с товарищи, 12 человек, велел дать им своего, великого государя, жалованья для их скудости октября с 1 числа сего 1702 году генваря по 1 число 1703 году на три месяца в приказ всем 100 рублев из Новгородского приказу и те деньги в государственном Посольском приказе раздать им по рассмотрению, смотря по персонам, за кем дела больше, тому дать больше, а за кем дела меньше, тому меньше».
Федору Буслаеву назначили больше всех — двадцать восемь рублей. Пяти человекам — по восемнадцати, четверым (в том числе и Теленкову) —по четырнадцати, а двум и вовсе по тринадцати.
Узнал обо всем этом Кунст, задумался. Вроде бы несправедливо... Но с дьяками спорить надоело. Еле уговорил, чтобы Роману Амосову, который главные женские персоны в готовящихся комедиях «Об Александре Македонском, или Крепости Грубетон» и «О графине Геновеве» представляет, прибавили и вместо объявленных четырнадцати выдали во-семнадцать рублей. А о Василии Теленкове и не заикнулся. Дьяки на него зуб имеют.
Между тем Василий отменно старателен. В сени из комедии «Об Александре Македонском, или Крепости Грубетон» весьма забавные кунстштуки творит.
Собственно, он здесь и не Ганс Вурст, а мужик Тразо. Но это, как объяснил ему Кунст, все одно.
Поймали вражеские солдаты мужика Тразо, хотят в полон взять. Он же им отпустить себя предлагает:
А будет я за ружье примуся, то вы уже мертвы... Советую вам, яко друг добрый, и видите, яко беды вашей не желаю.
Солдаты рассердились, заколоть его хотят. А он в ответ:
Тихонько, милостивый дьявол! Будет меня заколете, то я вовсе пропал; а будет же конечно смерти мне желаете, то дайте пирогами смерть пожрать.
Солдаты решили у него уши и нос отрезать, а потом повесить. Тразо не унывает, просит разрешить ему своей возлюбленной «душонке» написать. Дали согласие на это солдаты. Взял Тразо бумагу, перо, чернила... Настрочил:
«Мадам, прекраснейшая мадам, изряднейшая сова возлюбленных моих мыслей, кошка морская погибших моих чувств, маятник храбрости моей...»
Читает он эту ерунду, а солдаты уши развесили. Тразо их врасплох поймал. Одному затрещину крепкую выдал, на другого веревку-удавку набросил. Кланяться их как медведей на торгах заставляет.
Сень невелика... Но изрядно тяжела. Большого искусства требует. Кунст еще и еще раз повторять ее заставляет.
«Крепость Грубетон» комедианты неустанно готовили. А вот из-за другой крепости большая неприятность Кунсту вышла.
Еще в конце октября известил его дьяк, что срочно, за три недели, ему надлежит составить новую комедию о победе Петра I над шведами и вручении ими Московии крепости Нотебург — по-русски Орешек. Так повелело его величество, достославный царь всея Руси.
Сообщает об всем этом Кунсту посольский дьяк Алексей Курбатов. В надменно сощурившихся глазах злорадные огоньки полыхают. Ни в жизнь тебе, начальный комедиант, повеление царское не выполнить. А не выполнишь — познаешь, почем мера лиха! С нашим государем шутки плохи!
Смотрит на него расстроенный Кунст и думает: «Откуда столько злости у московских дьяков берется? Хитрые! По виду — нет преданнее холопов царя, чем они. На деле— всюду его же исподтишка кусают, любому начинанию его препятствие чинят. Незаметно, незаметно, а так обернут, будто нет таких сил в Московии повеление его выполнить».
Подумал об этом Кунст и ответил с вызовом дьяку, попросив перевести толмача:
Никакой комедиант на свете вовсе новую, невиданную и неслыханную комедию в неделю на письме изготовить и в три недели изготовить к действу не может. Любви же ради и униженной должности против царского величества я то на ся принимаю и совершу.
Наобещал Кунст под горячую руку много. Пришел домой — крепко задумался. Как же ее, такую комедию, составить?
Кунст привык в любовных комедиях играть, прежалостных или пресмешных. Среди привезенных им действ имеются комедии француза Мольера: «Лекарь поневоле», «Смешные жеманницы», «Амфитрион». Имеются и комедии других сочинителей— французских, итальянских, прусских... К примеру, «Софонисба», «Каменный гость, или Преступный сын» и иные...
Во всех них — возвышенность чувств, любовные страсти, галантность поведения и поступков, изысканность приключений. И искусная шутка — кунстштук — шутовских персон. И забавный фарс — с палочными ударами, с веселыми намеками.
Порою, правда, и ужасы в них показываются: отрубленная голова или текущая из ран кровь... Но все это на примере отъявленных злодеев — давно умерших царей и полководцев.
Комедии эти Кунст отдал в Посольский приказ для перевода. Но вскоре услыхал, что царю Петру они не по вкусу.
Передавали Кунсту, якобы царь не раз сетовал, что не приходится ему посмотреть пьесу трогательную, без всюду вклеиваемой любви, что хочется увидеть ему фарс без шутовства. И что прежде всего Петру Алексеевичу потребна комедия государственная, прославляющая ратные подвиги русского оружия и великие новшества, на Руси утверждаемые.
Такой комедии у Кунста нет. Как нет у него и умения сочинить подобное действо. О взятии крепости Орешек у него вовсе смутное представление...
Сомнения грызут Иоганна Кунста. Даже если и выполнит он повеление государя, даже если и удастся ему сочинить комедию про Орешек, хватит ли у него средств ее на помосте представить? Да и кто ту комедию смотреть будет?
Палату в доме Лефорта посещают по-прежнему все больше иноземцы. Представления пока идут на немецком языке.
Русские ученики начали готовить действа «О графине Геновеве» и «О крепости Грубетон», но когда еще сумеют показать ее царю! Государь-то со своими сподвижниками на войне.
А в Москве именитое боярство на театр злобится, простые люди тоже к нему не привыкли... Да и кто пойдет из них в далекую Немецкую слободу! Ну, а коли прибудут — как их в невеликой палате той разместишь?
Театральная хоромина на Красной площади все еще не готова.
Стены, правда, уже построены, крыша подведена. Но внутри дела еще край непочатый. Хоры надобно ставить, нижние места. Помост сколотить...
Много, много еще дела. И с ней, и с действами, что идут пока в лефортовской палате. Свечей на представление нужно добыть. А тут еще эта комедия... про Орешек.
И верховный комедиант, решительно повернувшись, присел к столу — сочинять... нет, не комедию, а еще одно, новое, прошение, обращенное к дьякам Посольского приказа.
Сидит толмач из подьячих в Посольском приказе, действа для комедиантов на русский язык переводит. Чужому языку он обучен, с немцами бойко болтает. А как начнет на бумаге перевод составлять, — не очень складно у него получается. Фокус-покус!
Многих слов не хватает подьячему в родном его языке. Многих слов не понимает он в чужеземном. Поэтому и переводит как бог на душу положит.
Вот и родились на свет «Драгыя, смеянные» вместо «Смешных жеманниц», «Порода Геркулесова, в ней же первыя персона Юпитер» вместо «Амфитриона», «О докторе битом» вместо «Лекаря поневоле».
Неуклюже порой разговоры персон звучат. И понять, о чем речь идет, возможности нет. Но подьячий не унывает. Пусть попробуют найти для комедий еще толмачей! Их в Посольском приказе поболе сотни. Таких же, кто сумел бы иноземные действа переводить, по пальцам пересчитать можно.
Корпит над комедией подьячий не первый час... На стол перед ним новая бумага упала. Прошение Кунста принесли. Сколько их он уже переписал, прошений-то этаких! Ну что ж — прошения Легче даются.
Вынул подьячий чистый лист. Обмакнул гусиное перо в чернила и, не вдумываясь долго в прочитанное, начал строчить. Опять, чай, комедиант о деньгах канючит... Оказалось, здесь и о другом тоже:
«...Укажите мне, где мне музыкантов, трубачей и литаврщиков добыть: яко бо тело без души, тако комедии без музыки состояти не может.
Промышляли б 36 жестяных фонарей, в которых свечам стоять.
Понеже новую комедию велели изготовить, извольте мне роспись дать, каким образцом мне их привесть, как обложение совершилося и союз укрепился, закрытыми именами генералов и град называть.
Прилежное прошение о моем досталном жалованье, не могу бо без того ничего изготовить, о сем ожидаю доброй и спешной указ и остаюся вам послужной раб Яган Кристян Кунст.
Под Москвою, в Немецкой слободе октября в 26 день 1702 г.».
Прошение Кунст еще в октябре написал, а ответ на него и к новому году не поспел.
Не сочинил Кунст комедии про взятие Орешка, чем сильно разгневал царя Петра. И хотя к сроку, в конце декабря, поставил с русскими комедиантами другую комедию, высочайшей похвалы за то не удостоился.
Между тем дело театральное в Москве расширялось. Прибыло к Кунсту подкрепление — иноземные музыканты и танцоры. Были направлены к нему для участия в батальных сенях и несколько офицеров. Однако...
Собственно говоря, с офицера все и началось.
В последние дни 1702 года Иоганн стал чувствовать боли в левом боку. Расстройства не покидали его, споры и ссоры тоже. После каждого расстройства — неизбежный укол в сердце.
Анхен вокруг него суетится, к кудрявой голове пальчики прижмет, жалобным голоском причитать начнет:
Ах, мейн либер, мейн либер!
Но толку от нее немного. Отойдет боль у Кунста, Анхен рядом с ним нет. Около нее Фюрст вертится.
Ох уж этот Фюрст! Скользким ужом пролез он в комедиантскую семью. С обнаглевшим Плантином его водой не разольешь. С русскими учениками заигрывает. К дьякам в Посольский приказ втерся. Анхен бог знает что нашептывает.
Кунст пока что молча за ним следит. На сердце у начального комедианта неспокойно: острыми коготками там черные кошки скребут, дурной накипью злость копится.
Как-то раз в конце декабря пришел он мрачный в Лефортов дворец. Там, по обыкновению, на каждом шагу — подножка. Ничего к вечернему представлению не готово. Костюмы обветшали. Свечей недостаток. Русские комедианты на повторение еще не собрались.
Позвал Кунст портного. Свалил тот на помост оборванное платье. Стали они его перебирать, чтобы решить, можно ли поправить. Портной головой уныло качает — отлетела мишура, где ее к вечеру найдешь!
Как на грех, подвернулся капитан Преображенского полка Буковский — из тех офицеров, что присланы были играть в комедии. Пробрался он на помост, с насмешкой на Кунста поглядывает, над комедиантами, ухмыляясь, издевки чинит:
Нищета, голь перекатная!
Не стерпел Кунст. Вежливо, с достоинством попросил капитана помост оставить. Тот еще больше насмехаться стал. Помост же наотрез отказался покинуть:
Мое место! Отсюда мне посольский подьячий велел комедию действовать!
Еле сдерживаясь, с побелевшим от напряжения лицом Кунст объяснил ему: комедию действовать ввечеру будут, тогда милости просим на помост. А сейчас, мол, извольте выйти отсюда.
Буковский за шпагу хватился, грозиться стал всех в Лефортовой палате переколоть.
Тут уж Кунст не выдержал, громко закричал, потрясая в воздухе кулаками:
Вы есть грубый мужик! Вы недостойны на сей комедии быть!
Буковский еще злее захорохорился, всякими словами комедиантов обругал.
Побагровел Кунст, затрясся от обиды. Около него комедиантская братия столпилась — Василий Теленков, Борис Антонов, трубач Антон, портной...
Трубач в раж вошел, за руки взбесившегося капитана схватил, потешную палку портному бросил и во всю мочь заорал:
— Бей его!
Молча Кунст у портного палку вырвал. В гордую позу, как царь, на помосте вытянулся, величаво рукой на дверь капитану показал:
Вон... шельма, вон... хундфотт (Каналья (немецк.)), вон... шпицбубе (Негодяй (немецк.))
 
Буковский пуще прежнего разъярился, в ярости пригрозил жалобу царю подать.
Борис Антонов с Василием Теленковым под руки офицера подхватили... И тотчас очутился он на заснеженном каменном крыльце у плотно закрывшейся перед ним двери.
Все руки о нее ободрал бравый капитан, пока стучал, побелев от злости. Под конец головой биться начал. Не шевельнулась дверь.
Чего в раж вдался? — послышался около него насмешливый голос, и чья-то сильная рука ударила его по плечу. — Каменну стену лбом не прошибешь. Голыми руками сукиных детей не возьмешь! Их вон какая ватага. Да и... царь им благоволит.
Буковский недоверчиво злыми глазами на незнакомца вскинулся. Стоит перед ним молодец хоть куда — в богатой одежде, в шапке из соболей.
Ты откеле, нечистая сила, взялся?— выдавил капитан и хватился за шпагу.
Потише, потише, господин охвицер, — насмешливо ответил молодец. — Железину-то убери. С нею разговор не пойдет. А морду тебе от меня воротить не след. Я на сие совиное гнездо давно зуб точу.
И, скривив не по-доброму рот, молодец кивнул головой в сторону Лефортовых палат.
Сам-то из каких будешь? — спросил его Буковский.
Петр Наумов я, — коротко ответил молодец. И, уловив на лице офицера недоуменный вопрос, высокомерно, с чуть заметным презрением ухмыльнулся. А затем, ободряюще стукнув удивленного Буковского по спине, Петр Наумов, засунув два пальца в рот, негромко свистнул.
Взметнулась из-за угла бойкая тройка. Небрежным жестом Петр пригласил капитана сесть в сани. И понеслись расписные купецкие розвальни мимо заснеженных окон кукуй-городских домов.

* * *

За закрытыми наглухо дверями в Лефортовой палате царило волнение. Все комедианты собрались вокруг Кунста. Лежа на лавке, усталыми глазами поглядывал он кругом, за сердце хватался, стонал.
Борис Антонов лекарство ему подал, растерявшегося трубача за лекарем послал.
Ах, бог мой,— стонал Кунст. — Что будет, что будет?! Сегодня сам его величество царь обещался русских комедиантов смотреть!
С трудом отвели Иоганна в соседнюю палату. Запыхавшаяся Анхен туда прибежала, за ней Фюрст стремительно к Кунсту подбежал.
Не извольте беспокоиться, — успокаивал он верховного комедианта. — Доверьтесь мне. За всем пригляжу и государю встречу уготовлю.
... Но Петра Алексеевича Фюрсту встретить не пришлось. Приехал Петр на представление не к самому началу, как его ожидали, а к середине. От всяких почестей отказался. Посидел сбоку, поглядел на помост и, узнав о болезни Кунста, уехал перед концом комедии.
Так ц не узнал Фюрст, понравилось ли государю представление. Не узнали о том и русские комедианты.

* * *

С каждым днем Кунсту становилось все хуже и хуже. Тоскливо поглядывал он на веселое оконце постоялого двора, где по-прежнему жил со своей Анхен. Несколько раз пытался встать, чтобы направиться в лефортовские палаты, но дальше постели двинуться не мог.
Там, в лефортовском дворце, все постепенно забирал в свои руки Фюрст. Вначале он чуть не семь раз на дню прибегал к Иоганну и любезной Анхен, чтобы узнать о здоровье дорогого принципала и получить от него указания, как нужно действовать комедиантам. Но когда почувствовал, что надежды на выздоровление Кунста нет, дорогу на постоялый двор забыл.
Напрасно ни на секунду не отходящая от мужа Анхен жалобно взывала к нему, посылая надушенные, закапанные слезами записочки. Кунсты предприимчивого золотых дел мастера больше не интересовали. Славная коммерция, от которой он ожидал великих перемен в своей судьбе, русский театр был у него в руках. И Фюрст не скрывал своей радости.
Но радость его не разделяли русские ученики. Недобрые дни надвигались на них. Только три месяца и поучились они у своего принципала. Разным куплементам: как двигаться на помосте, кланяться, рыдать, выражать чувства, петь, танцевать— учил их повидавший не одну европейскую сцену иноземный комедиант. Но многое ли доступно было постигнуть неискушенным подьячим и купецким людям за столь короткий срок? Дальше им предстояло действовать самим.
Фюрст в комедийных хитростях понимал еще меньше, чем они. Правда, он знал толк в коммерции. Но на одной коммерции театральное дело долго держаться не может!
А дело это получало все больший простор. На Красной площади наконец-то открыла двери долгожданная комедийная хоромина.
Как жаждал увидеть эту хоромину Иоганн Кунст! Какие надежды на нее возлагал! Но увидеть ее ему не пришлось. В самом начале 1703 года он умер, оставив в холодной Московии любимую жену Анну.
Проводили комедианты в последний путь своего учителя. Проводила и Анхен достойного супруга. Проводил и Фюрст уважаемого коллегу.
После того как упал на могилу Кунста последний ком мерзлой земли, подошел только что назначенный новый верховный комедиант к заплаканной госпоже Кунст и с холодной безразличной учтивостью выразил ей равнодушное сочувствие.
Анхен на Фюрста помутневшими глазками взглянула и еще пуще слезами залилась. «Ach, mein lieber Augustin, alles ist hin, hin, hin...»

«Ах, дорогой мой Августин, все прошло, прошло, прошло. ( Немецк.)

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования