Общение

Сейчас 707 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ШМАГА-ПЬЯНЫЙ

Широко и вольно раскинулась Москва. Красива она, когда к ней подъезжаешь, — глаз не отвести. Каменные палаты бояр и купцов, сотни стройных церквей с золотыми куполами. Красива она, когда к ней подъезжаешь. Еще более красива, когда въедешь за белые стены Кремля.
У Красного крыльца каменных палат Посольского приказа жизнь до самого вечера не замирает. То здесь, то там слышится оживленная иностранная речь. Голландцы, поляки, датчане, пруссаки, одетые в короткие — нерусские — кафтаны и пышные, с широкими полями шляпы, то и дело входят и выходят в двери приказа.
Э-гей, берегись! — неожиданно врывается извозчичий крик в быстрое журчанье иноземных слов.
Из-под арки кремлевских Спасских ворот вынырнул небольшой уютный возок. За ним — второй, третий, четвертый.. Лихо подкатили они к приказному крыльцу.
Из первого ловко, почти на ходу, выскочил многим знакомый в Москве государев комедиант Ян Сплавский. За ним, не спеша, оглянувшись по сторонам, поднялся полный, одетый в темный кафтан человек. С церемонной вежливостью подал он руку пухленькой, розовой, в белом кокетливом чепчике и ярком нарядном платье смеющейся женщине.
Приехали, дорогой мой Кунст, — по-немецки, с легкой усмешкой произнес Ян Сплавский.?
И пока из остальных возков вылезали дородные, почти все высокие молодцы, вольный комедиант Иоганн Христиан Кунст вместе со Сплавским был уже у самого входа в Посольский приказ.
Оживленный, довольный Ян Сплавский, оставив Кунста в полупустых сенях, быстро направился к приказному дьяку.
Для хорошего настроения все основания у Яна были.
Полгода назад ездил он по повелению русского государя Петра Алексеевича в город Гданьск*, чтобы уговорить поехать в Россию немецких комедиантов. Дело это оказалось непростым. Жаловались на свою жизнь европейские комедианты часто, а в Россию ехать не соглашались. Страшила их далекая Московия, с ее холодными зимами, суровыми наказаниями, азиатскими нравами. Говорят, несметно богата дикая страна. Но попробуй влети в золотую клеть, выпустят ли назад?
Обо всем этом не раз спрашивал и немецкий начальный комедиант Иоганн Кунст, которого Ян должен был привезти в Москву. Кунст был человеком солидным, как говорили тогда, «звычайным». Имел в Гданьске дом изрядный, жену, детей. И учеников — восемь человек. Стоило ли рисковать?
В жизни своей нёмало настранствовался Иоганн Кунст. В молодости был он учеником прославленного комедийного мастера, ученого магистра Иоганна Фельтена, бродящего по Германии с труппой, получившей название «знаменитой банды».
Хоть и знаменита была «банда» Фельтена, но лишений и на ее долю выпало не меньше, чем другим комедиантам. О тяжелых скитаниях ее Кунст еще не забыл. Как не забыл он и разговоров о том, что в свое время хитрый посланец России фон Стаден долго уговаривал ученого магистра прибыть с его труппой ко двору царя Алексея Михайловича. Не поехали тогда немецкие комедианты. Испугались. И как им было не испугаться, когда из России приходили невеселые вести. Уехавший в Москву музыкант-свирельщик сообщил в письме ожидавшей его жене, что обратно музыкантов пускать не хотят и «грозят-де его кнутом бить и Сибирью».
Конечно, рассуждал Иоганн Кунст, поехать в Московию — большой соблазн. Да и господин Сплавский посулов не жалеет. По всему видно, не зря послал его царь Петр.
Но Иоганн Кунст подождет. О, разумеется, он верит господину Сплавскому. Господин Сплавский лгать не станет. Но. . . господин Сплавский сам чужой человек в России. Его тоже могут обмануть или не станут слушать. . .
Нет, без твердо назначенной немецким комедиантам царем Петром годовой оплаты Кунсту с учениками в Московии не бывать. Да и без надежного обеспечения, что его с женой выпустят из России беспрепятственно, как только они пожелают, — тоже.
Так и уехал тогда Ян Сплавский в Москву ни с чем. Однако в России ему долго побыть не пришлось. Сразу же по приезде в нее приказали ему отправиться обратно в Гданьск и во что бы то ни стало добиться согласия иноземных комедиантов. На этот раз Ян отправился в Польшу не один. Вместе с ним поехал подьячий Посольского приказа Сергей Ляпунов — лицо, так сказать, официальное.
Выехали они из Москвы морозным январским днем 1702 года, а прибыли назад жарким летом *. Прибыли не с пустыми руками. Услышав, что Петр определил комедиантское жалованье в целых 6000 ефимков, Кунст долго ломаться не стал. Сразу же получив в счет их тысячу, немецкие комедианты живо собрались в путь.
И вот комедианты в Москве. Ян Сплавский спешит сообщить об этом посольским дьякам, надеясь получить от них дальнейшие указания.

* * *

Полгода не был Ян Сплавский в Москве, где оставались его жена и дочь. Прямо бы к ним и побежать. . . Да куда там! Сергей Ляпунов в дороге призадержался. Ему же, Яну, надобно немецких комедиантов на жилье устроить.
От дьяков толку нескоро добьешься. По кислым улыбкам их сразу видно: не по душе им пришелся приезд комедиантов. Царя боятся, потому и молчат. А то бы...
Дьяки глаза в землю опускают, тяжело вздыхают, лицемерно головами качая: немецкие комедианты немецкими комедиантами. А у них, дьяков, дела поважнее есть. Да и так ли искусен еще этот Яган Кунст? Да и пристойны ли комедии, что он начнет строить?
Радостное настроение у Яна быстро улетучилось, как только он с дьяками поговорил. Человек Ян настойчивый, горячий, убедить хоть кого умеет. Хоть кого... но не дьяков. Тьфу, умаялся с ними совсем, пока к самому вечеру выяснил: есть-де указ ехать комедиантам в Немецкую слободу на постоялый двор. Пусть везет их Ян Сплавский прямо туда, по Ильинке.
Услыхал это Ян, полегчало у него на сердце. По дороге в Немецкую слободу он и сам живет. Распрощался с дьяками — и в возок. Снова двинулись в путь уставшие комедианты.
Не успели выехать они на Красную площадь, чтобы свернуть на Ильинку, как прямо наперерез скачущим лошадям что-то серое, бесформенное заметалось по бревенчатой дороге, пересекающей площадь.
«Да это же Василий Теленков!» — мелькнуло в голове у Яна.
Дав кучеру знак остановиться, Ян выскочил из возка.
Что случилось, друг? — бросил он, не здороваясь, кинувшемуся к нему толстяку. — Почему не в приказе?
Отставлен, — хмуро ответил тот и быстро, как мог, зашептал: — Не во мне сейчас дело, Ян. Почитай, трое суток тебя стерегу. Чуешь? Намедни слыхал: засада вас ждет. Петьку Наумова не забыл? Все он с сображниками своими. Поезжай по Мясницкой, милок. За Ильинкой как бы не стукнули.
Ничего не понимающий Ян, быстро схватив Теленкова за руку, втянул его в свой возок. И через секунду недовольные возчики повернули измученных лошадей к Мясницкой.

* * *

С Василием Теленковым Ян Сплавский свел знакомство года два назад. За полгода до этого, когда дал он согласие поехать в далекую Московию *, русский дворянин, что его приговаривал, сулил ему немалые деньги, жизнь сладкую...
В Польше же, где Ян Сплавский, родом из Венгрии, странствовал с кукольным театром, приходилось ему туго. Нищих актерских трупп там бродило без счету. Где уж тут было добыть денег на пропитание!
Долго раздумывать Ян не любил. Русскому языку он еще в Польше выучился. Пожитки у комедиантов всегда наготове. Раз-два — и оказался в Москве.
Русский не обманул. Назвали Яна государевым комедиантом. Выдали ему по повелению царя Петра I денег — не так чтобы уж очень много, но не так чтобы и мало: на прожитье с семьей хватило.
Веселый человек Ян был. Денег в кадушку класть не любил. Поэтому и друзей заводил быстро. Здесь, в Московии, сдружился он с русским кукольником Иваном Антоновым.
Иван как-то Сплавского в кружало зазвал. Сам он в путь- дорогу собирался. Русскому кукольнику на одном месте долго не сидеть, по московским улицам много не расхаживать. Можно и на съезжую угодить!
Собрался Иван в дорогу не один. В подмогу себе взял молодого парня из разорившихся купцов Осипа Лапина. Решил Иван вместе с Осипом по торговым городам бродить.
В кружале на Варварке все и встретились: Иван, Ян, Осип да сводный брат Ивана — Борис Антонов. Присели к столу. Не успели на прощанье хмельной браги пригубить, как в кружало ворвалась шумная ватага людей.
Вина! — заорал разодетый в парчовый кафтан молодец с темными густыми бровями.
Подал им целовальник вина. Молодец каждому пришедшему с ним чарку поднес, приговаривая:
Пей здоровье Петра Наумова! Денег у нас — не перепить.
Всем своим спутникам Петр Наумов чарки подал, кроме одного. Толстяк в засаленной рваной однорядке руку за вином протянул... Петр перед самым его носом чаркой поводил.
Не дам!
Немца пускай покажет! — закричали сображники Петра. — Как немец из поганой кирки мимо кружала идет!
Немца! — приказал толстяку Петька.
Выдвинувшись на середину, послушно поднял толстяк похожие на обрубки руки, глаза закатил, ноги затейливо перекрестил и, тряся сокрушенно головой, хрипло заголосил:

Шмаг унт шант!

Позор и стыд! (Исковерканное немецк.)
Позор! (Немецк.)

Кругом захохотали, закивали головами окружившие его люди.
Die Schmach! Сам ти есть die Schmach! Пьяный и грясный посор! — со злобой, раздельно и громко бросил вдруг один из спутников Петра, одетый в иноземный кафтан.
Шмага-пьяный! Шмага-пьяный!— понеслось вокруг.
Сображники Наумова подталкивали толстяка, щипали,
хватали за ветхую одежду. А он вертелся среди них, приседая, строил смешные рожи, таращил выпуклые глаза, удлинял пальцами уши и хлопал ими...
С большим любопытством смотрел на него Ян Сплавский. Такие штуки не каждому комедианту под силу. Толстяк же будто шутя их вершил. Смешон, ох, смешон старый бродяга!
Засмеялся было и Ян Сплавский, да в эту минуту глазами с Осипом Лапиным встретился. Бледный, с перекошенным лицом Осип на наумовские забавы глядел. Потом резко, рывком привстал и, сжав кулаки, к Петру бросился.
Замерли люди в кружале. А Осип и Петр с лютой ненавистью друг другу в лица впились.
Первый отвел глаза Петр. Криво усмехнувшись, резко повернулся и, бросив целовальнику, не считая, горсть монет, зачем-то гикнув, выскочил из кружала. Выбежали за ним и его сображники.
Стоял посредине кружала толстый, усталый человек, только что прозванный Шмагой-пьяным. Голову низко опустил. Глаза на людей поднять стыдился.
Осип Лапин тихонько к нему подошел. Неожиданно для Яна за плечи толстяка обнял и к столу, за которым Ивановы приятели сидели, ласково подвел. Тот на лавочку сел, руками лицо закрыл, еле слышно Осипу прошептал:
Прости, ежели осрамил.
Меня, дядя Василий, прости, — так же тихо Осип ему отвечал.
Глядя на них, Ян ничего понять не мог.
Чего дивишься? — шепнул ему на ухо Иван Антонов.— Родной дядька это его по матери, Осипа, бишь. Из купцов они. Разорили их род Петька Наумов с братьями, обманом да наветами. Лавки, дома себе забрали. Осип с Василием по миру пошли. Василий, с горя запивший, по кружалам бродит. Кто напоит, того и тешит. Теперь до постыдного прозвища Шмага-пьяный дотешился...
Молчал, сидя рядом с ними, Василий Теленков. Глаза опустил, коротенькими пальцами по столу постукивал. Молчал и Осип Лапин. Тяжко задумался молодой купец Борис Антонов. Ни слова не молвил брат его сводный — кукольник Иван.
И только Ян Сплавский говорил без умолку. Болтал, что в голову придет: о далеком Гданьске, об иноземных причудах, о заморских диковинах. Но наконец и он замолк.
Тяжелое молчание повисло за столом. Целовальник снова ковши брагой наполнил. Выпили. Потом Осип прервал молчание:
Чего делать будешь, дядько Василий?
Кабы знать... — развел руками Теленков.
Живешь-то где? — спросил Иван.
Где придется...
Плохо твое, брат, дело, — сокрушённо покачал головой русский кукольник.
Хуже некуда! — согласился с ним Василий.
Послушай, — неожиданно вмешался Ян. — Ты печи топить научен?
Нехитрое дело. Было бы где...
Желаешь в истопники? — продолжал допытываться Ян.
Хоть нужники чистить. Только бы взяли...
Завтра поутру приходи в Посольский приказ. Слыхал стороною, иосопник там нужен. Замолвлю словцо.
Василий Яну головой кивнул.
Иван из-за стола поднялся. Обнялись други, поцеловались по три раза и разошлись кто куда.
Иван с Осипом распрощались с белокаменной. Ян же свое обещание выполнил: Василия Теленкова к Посольскому приказу пристроил...

* * *

Почти два года пробыл Василий Теленков в истопниках. Служил исправно, о вине и думать забыл. Большого достатка не имел, но кое-как перебивался. Так бы, наверное, и до старости дожил, если бы на пути его снова Петька Наумов не встал.
Подружился Петька с посольскими дьяками. И где они только снюхались? Видать, по пословице: «Рыбак рыбака видит издалека». По вечерам бражничают они по кабакам на Петькин счет. А по ночам Петька в разбой пускается. Лихих людей целую ораву собрал. В сумерки или темень не дай бог с ними повстречаться!
Дивился Василий не раз: дьяки на глаза шоры надели, что ли? Не видят, с кем дело имеют! К чести ли дьяков с разбойными людьми вино да брагу попивать?!
С неделю тому назад топил Василий печь в одной из приказных палат. Слышит, в другую, рядом, Петька Наумов вошел, к дружку своему из худородных бояр— дьяку Андрею. . . Стал дьяк тот сетовать, что в скором времени должны из иноземных земель комедианты прибыть. Бояре важные, по его словам, зело недовольны сему сатанинскому пришествию. И так на Руси срамных забав хватает, а тут еще духовными отцами проклятое плясание.
Петька Наумов дьяку поддакивает, всякую скоморошину ругает. А потом обещает проучить хорошенько приезжих комедиантов. Пусть только по Ильинке в поганую слободу на Кукуе в темень поедут.
Дьяк для виду стал поучать Петьку—негоже православным людям в драки пускаться. И тут же добавил: но кто при жизни с сатаною сразится, тот на том свете в царствие божие взойдет, да. . . и на этом в накладе не будет.
Услыхал разговор их Василий, забеспокоился, об Яне вспомнил. Как назло, безусый подьячишка подвернулся. Василий к нему:
Послушай только, какой злой умысел, вражины, свершить хотят!
Но не зря народ пословицу сложил о том, что «подьячий любит калач горячий». Донес подлюга дьякам в тот же час.
Дьяки на расправу скоры. Не прошло и дня, как они подложную бумагу состряпали, дескать, Василий, по прозвищу Шмага-пьяный, упился и, потеряв человечий облик, тем самым срам Посольскому приказу нанес.
Отставили Василия от истопников. Пробовал он правду найти, к другим дьякам сунулся. Но... «с сильным не борись, с богатым не судись», «закон, что дышло, куда повернешь, то и вышло». Одних оскорблений и руготни наслушался.
Рассказывает все это Василий Яну вполголоса по дороге в Кукуй-городок, примостившись в тесном возке у ног государева комедианта.
Напротив них Кунст с женою сидит. Анхен от Василия глаз не отрывает. Что тот говорит, ничего не понимает, но нет-нет, да и зальется тоненьким смехом. Уж больно потешно русский руками-сосисками размахивает, лицом гримасы строит, глазами, подмигивая, поводит. Ганс Вурст, ну истый Ганс Вурст.
Иоганн Кунст насупился, трубкой попыхивает. Со Сплавским они не в ладах. В дороге повздорили. Иоганн не Ян, быстро обиды не забывает. К разговору кукольника с русским прислушиваться не желает. Глаза сощурил, о чем-то своем думает.


 

ГЛАВА ВТОРАЯ
ПО УКАЗУ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ...

Хороши в Немецкой слободе постоялые дворы. Не то что русские курные избы. В очаге огонь языками играет. Тепло и чисто.
Василий угли в очаге помешал, на подворье за новыми дровами сбегал. Дел у него хватает. Попробуй услужи сразу девятерым немцам.
Третий месяц пошел, как он у иноземных комедиантов в прислужниках состоит. Народ они веселый, но беспокойный.
Недаром сам Иоганн Кунст с ними столько хлопот имеет. Приехали в Россию — и словно с цепи сорвались. Полюбились им русские кабаки, упиваются в них комедианты чуть не каждый день. На что Василия Шмагой-пьяным прозвали, а ему до них и в запойные дни — как дитю несмышленому до монастырских старцев!
Кунст зовет их комедию готовить, они его лают. Кунст бумажками перед ними трясет, с них как с гусей вода.
Бумажки те не простые, собственными подписями комедиантов скреплены. По бумагам тем обязаны все они — и Антон Ротакс, и Яков Старк, и Михаил Вирт, и штудиоз Иоганн Плантин, и другие — «у господина принципала верховного его величества комедианта Иоганна Кунста всегда вежливо держаться» и к комедийному действу готовы быть.
Но о какой вежливости может речь идти, если, к примеру, Иоганн Плантин день и ночь готов последними словами принципала бранить. Только жена Кунста Анна и тихий студент Мартин Бендлер верховному комедианту послушны! Невзрачен на вид белокурый и краснощекий Бендлер. Далеко ему до высокого, черноволосого, с зычным голосом Иоганна Плантина. А Василию Теленкову больше всех Бендлер по сердцу пришелся.
Целый день старательный студент трудится. С мудреными книгами не расстается. Каждую минуту для театрального дела бережет. С Иоганном Кунстом готов день и ночь комедийные действа учить.
Зато и в комедии он своих товарищей всегда переиграет. В жизни Бендлер — красная девица. На помосте — нету веселее парня!
Комедианты действуют на немецком языке. Чего лопочут — не разберешь!
Плантин на середину комнаты выйдет, правую руку к сердцу поднесет, левую кверху вытянет — и давай громовым голосом, мотая головой и широко открывая белозубый рот, что-то выкрикивать.
Потом Анхен Кунст выпорхнет, тоже ручки к груди приложит, головкой замотает, умильно вздыхать начнет. И чего она вздыхает?
Но вот им на смену Бендлер появился. Вертится, крутится, ровно скоморох. Все может: и фокус смешной показать, и на руках пройтись, и рожу состроить такую, что сразу понятно, радуется он или горюет, смеется над другими или сам обижен. И бьют его в действе, и палками колотят, а он будто бы без костей. Легко подскочит, приставшую пыль руками отряхнет и снова за свои хитрые штуки примется. Одно слово — комедиант!
Василий на него смотрит-смотрит и сам кое-что перенимает. Немолод уж Василий и тучен. Но есть и в нем тот счастливый дар вызывать улыбки на лицах даже хмурых людей. И ему бы пристало смешить народ — не в кабаке за чарку постылой водки, а на комедиантских подмостках для радости людской.
Бендлер тоже к Василию присматривается. Нет-нет, да и покажет ему ту или иную из своих диковинных штук: как ловчее подпрыгнуть, как задорнее песенку спеть или смешнее гримасу состроить.
Старается Василий — ни ног, ни рук своих не жалеет. В награду ему смех несется. То Анна Кунст изящными ручками взмахнет, веселым колокольчиком зальется и снова за свое.
Ганс Вурст, Ганс Вурст! — кричит.
А Кунст все молчит. Посасывая трубку, за Теленковым наблюдает. Однако на то, что Бендлер комедиантским штукам Василия обучает, смотрит будто бы с одобрением. У Иоганна Кунста, как говорится, забот полон рот. Комедийная хоромина, что обещали ему построить русские, все еще не готова. Царь приказал посольским дьякам отыскать палату в самом Кремле, чтобы действовать в ней комедии, как это было при отце его Алексее Михайловиче. Дьяки отговорились: нет, дескать, там такой палаты...
Тогда ближайший помощник царя боярин Головин, вставший во главе Посольского приказа, повелел дьякам соорудить деревянную хоромину на Красной площади.
Дьяки опять отписаться попытались: то одного нет, то другого.
Рассердился Головин. Выказал в письме им свое неудовольствие: «Многократно к вам о комедии по указу писал и ничего иного из того не вижу, токмо неприлежности...» «Смотрите, — предупреждал он их,— не наведите на себя тяжкого гнева».
Почесали затылки дьяки. Делать нечего. Нет охоты, да боязно Петра Алексеевича прогневить. Крутенек. Стали шевелиться.
Прежде всего приготовили палату в кукуйгородском дворце недавно умершего любимого друга Петра Алексеевича — Франца Лефорта. Приладили там верхние хоры, помост приладили.
Не так давно устраивал здесь веселый француз знаменитые свои вечера-ассамблеи, на которых молодой государь жадно схватывал навыки европейской культуры — правила иноземного политеса. Здесь танцевал Петр с бойкими иноземками. Сюда привозил близких себе людей, заставляя их отрешиться от косной замкнутости боярского быта.
Лефортовские палаты, богато убранные и переделанные по сравнению с тесными горницами боярских домов, тогда казались просторными и обширными. Но ассамблея не театр. На ней не нужен помост, на ней веселиться можно одновременно во многих, а не в одной палате... Для действ же комедиантов лефортовские палаты оказались малы. На построенном в них небольшом помосте не развернешься.
Правда, тем временем приступили и к постройке большой хоромины на Красной площади. Но когда она еще будет готова!
Волнуется Кунст, нервничает. Каждый день приносит ему какой-нибудь неприятный сюрприз.
Недавно доброродные господа дьяки вызвали его, Иоганна Кунста, в Посольский приказ и там в присутствии многих знатных иноземных гостей объявили повеление его превосходительства адмирала Головина.
В повелении том- было сказано, чтобы он, Иоганн Кунст, письменно сообщил, на что деньги издержал: сколько комедиантам дал, сколько на себя потратил. И что если он комедии вовремя не справит, то здесь, в России, управятся с ним по здешнему обыкновению. И чтобы он лишние запросы оставил.
Стыд-то какой! И Поппы, и Гартманы и другие уважаемые торговые люди, что в Гданьск корреспонденцию имеют, повеление Головина слышали. А он, Иоганн Кунст, молча, красный от унижения, перед дьяками стоял. Толмач же, который повеление сие на немецкий язык переводил, нарочно во весь голос кричать старался.
А как запросы свои оставить? Лишнего Иоганн не просит. Ян Сплавский с Сергеем Ляпуновым приговаривали его с учениками за 6000 ефимков, что в переводе на русские деньги должно было составить 4000 рублей в год. А теперь дьяки уверяют, что ефимки в цене понизились. И выплатили ему на целую тысячу рублей меньше, чем было ему обещано.
Кунсту же надо на эти Деньги и декорации построить, и костюмы пошить, и парики приготовить, и комедиантам заплатить. Нет, Иоганн Не может запросы свой оставить. С превеликим трудом удалось добиться ему прибавки сверх выданных трех тысяч еще пятисот рублей.
Но на этом злоключения бедного Кунста не кончились. В скором времени снова вызвали его дьяки в Посольский приказ. За всю жизнь не слыхал Кунст столько обидных слов, сколько в этот раз от них натерпелся.
И деньги-то он себе присвоил лишние. И костюмы из полотна, обшитого мишурой, вместо шелковых с истинным золотом делает. И комедии им, дьякам, на прочтение не дает. И летательных машин у него в представлениях нет.
Кунст пробовал им разъяснить: не должен он им отчет давать, на что выданные ему деньги уходят. В договорной бумаге ничего о том сказано не было.
На платье же комедиантском он разорился совсем: такою дорогою ценой оно ему достается. А что вместо золота мишурой его обшивает, — так всегда комедианты делают. Не понимают разве высокорожденные господа дьяки: если бы на комедиантском платье прямое золото было, то при свечах оно бы не блестело. И разве прямого золота, хотя бы и на целую тысячу рублей, могло хватить?
Что касается машин летательных, то они обычно не в комедиях, а в операх, где персоны поют, желательны. Но... ежели господам дьякам угодно, он их готов сотворить.
Насчет же показа дьякам комедий он, Кунст, спорить не станет. Только нижайше просит, чтобы действ тех в руки других комедиантов, в том числе если появится кто и из русских, подьячие не давали.
Ничего ему на это дьяки не сказали. А через несколько дней объявили ему новое царское повеление: должен верховный комедиант не только с немецкими комедиантами действа готовить, но и русских людей, что ему назначат, тем комедийным действам обучить.
Хотя и не было ранее такого уговору, чтобы за ту же плату русских комедии учить, Кунст на этот раз сопротивляться не стал. Он и сам начинал понимать, что с одними немецкими комедиантами долго в России продержаться не сможет. Русские люди немецких комедий не понимают. На одних же смотрителей из Кукуй-городка рассчитывать не приходится. Не так уж их и много.
Правда, некоторые из них весьма большой интерес к комедиантским делам проявляли. Особенно один: золотых дел мастер Отто Фюрст.
Вот и сейчас пришел Кунст из Посольского приказа домой, а там Анхен с Фюрстом воркует, голубыми глазками кокетливо играет, весело песенку мурлыкает: «Ach, mein lie- ber Augustin...»

«Дорогой мой Августин...» (Немецк.)

Не любит Кунст долговязого Фюрста. Самодоволен и не без наглости. Но что поделаешь. В чужой стороне и такому рад. На своих-то учеников, кроме Бендлера, и положиться не на кого.
Фюрст всегда под рукой. Часами с Анхен просиживает. Ему, Кунсту, всегда услужить рад. Как-то раз, когда Кунст в затруднительном положении оказался, Отто Фюрст очень кстати довольно большую сумму в долг предложил.
Рассказывает Кунст Анне с Фюрстом о том, что ему приказали русскую труппу создать, и видит — загорелись глаза у Отто. Весьма любопытной показалась ему такая затея.
Когда же сообщил Иоганн, что уже завтра утром велено явиться в Посольский приказ молодым подьячим и купецким сынам для того, чтобы Кунст отобрал из них будущих комедиантов, совсем оживился золотых дел мастер.
Анхен, по обыкновению своему, ручками всплеснула, кудрявой головкой к мужу прильнула и зашептала:
Ах, любимый мой, ты Василия нашего возьми. Славный такой Ганс Вурст будет.
Кунст жену ласково по щечке потрепал. Совет мудрый милая Анхен подала. Где еще такого здесь Пикель-Геринга или Ганса Вурста возьмешь? А без них и комедии нет. Без них театральное действо — что суп без соли, кофе без сладости, колбаса без чеснока.

* * *

Чуть свет поднялся на следующий день Кунст с постели. А Василий Теленков давно уже на ногах. Очаг растопил, за водой сходил.
Велит ему зачем-то верховный комедиант в Посольский приказ вместе с собой ехать. Василий руки о штаны вытер. Поплевав на них, волосы пригладил — и готов.
Подкатили к Посольскому приказу. Кунст туда один вошел. Василий на крыльце дожидаться остался.
Прошел час, другой. Видит Василий, к приказу люди собираются. Все больше молодые, многие из подьячих.
Кое-кого Василий знает. Хотя бы сводного брата Ивана- кукольника — Антонова Бориса. И чего ему в Посольском приказе надобно?
Только успел так подумать Василий, как его вместе с Другими в палаты позвали.
Стоит посреди палаты Кунст. Около него два важных дьяка беседу ведут.
Один из них вперед выдвинулся, свиток развернул, рукой знак подал, чтобы тишина была. И когда смолк многоголосый шум людского шепота, громко и торжественно зазвучали в устах напыжившегося дьяка слова читаемого им указа:
«1702 г. октября в 12 день по указу великого государя взяты в государственный Посольский приказ для учения комедийных действ разных приказов подьячие и сказан им его, великого государя, указ, чтобы они комедиям учились в Немецкой слободе у комедианта Ягана Кунста и были б ему, комедианту, в том учении послушны и кому какое дейетво по его комедиантову расположению учить дано будет, чтоб то учили со всяким прилежанием и поспешанием, чтоб им те комедии выучить в скорых числах. И те подьячие ему, комедианту Ягану Кунсту, в государственном Посольском приказе объявлены, и сказано ему, чтоб он их комедиям всяким учил с добрым радением и со всяким откровением. А кто имяны подьячие к тому обучению выбраны, к тому ниже сего список...»
Стал дьяк список зачитывать. Тот, кого назовет дьяк, вперед выходит и сразу же, не медля, ответ дает: «Великого государя указ слышал».
Любопытно Василию Теленкову — страсть! Во все глаза на будущих комедиантов глядит.
Выкликнули Федора Буслаева — подьячего из недавно созданной ратуши. Он Василию хорошо знаком. Добрый молодец. Разумен, честен. И собой не плох — высокий, стройный. Семена Смирнова—тоже из ратуши — дьяк имя назвал. Семен — грамотей, по-иноземному разумеет. За ним замелькали другие имена. Дмитрий Яковлев, Михаил Советов... Отчаянные, смелые парни. Гостиной сотни купец — Борис Антонов... Всего человек семнадцать будет.
И вдруг... Василий ушам своим не поверил. Звонко, на всю палату дьяк произнес:
Из купецких людей, а был в истопниках и ныне отставлен: Василий Иванов сын Теленков.
Понимает Василий — нужно вперед ступить. Ступить-то ступил, а вымолвить слова не может. Аж ком от испуга поперек горла встал.
Дьяк снова имя его повторил. Кругом зашептались, задвигались, кто-то в бок незаметно толкнул Василия. А он, собравши, что было, голосу, словно гусак молодой заорал:
Го-го-сударя-батюшки указ слыхал! Премного вами благодарен!
Крикнул и, довольный собою, на Кунста уставился. Округлились, как у испуганной птицы, глаза у верховного комедианта.
Несмело хихикнули рядом подьячие. Недоуменно покачал головой дьяк. Не положен, вроде бы, такой ответ. Да что с пьяного Шмаги возьмешь...


 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЗАБОТЫ И ЗЛОСЧАСТИЯ ГОСПОДИНА КУНСТА

Наступила суровая московская зима. Декабрь 1702 года русские комедианты встретили дружной семьей. Жили они в лефортовском дворце, рядом с комедийной палатой. Недоедали часто, но друг друга, как могли, выручали.
Из двадцати предложенных Посольским приказом человек Кунст выбрал двенадцать — наиболее способных. Парни все оказались грамотными. Девять из них служили подьячими. Трое остальных (среди них и Василий Теленков) вышли из купецкого сословия.
Василий был самым старшим. Комедианты над ним посмеивались, но обижать не обижали. Он же всем сердцем привязался к Борису Антонову.
Знатным купцом мог бы стать Борис. К самой важной торговой сотне — гостиной — приписали его не зря. Он же, словно зелья, отравы какой наелся. Вслед за сводным братом своим по отцу — кукольником Иваном по доброй воле в комедианты пошел. Косо посматривали на него торговые люди. Злобно бесчестили его исподтишка.   
Будто не слыша угроз и брани, он на глазах у всех дом и лавку (материнское наследство!), навсегда покинув, на замок закрыл.
Сразу, как встретился с Борисом Антоновым, Василий про брата его расспрашивать стал. Не слышал ли часом Борис про Ивана или, может, про племяша Василия — Осипа Лапина— чего прознал?
Ничего про Ивана Борис не ведал. Никаких вестей от них с Осипом не имел. Как ушли они утром тогда из Москвы, так и канули оба словно в воду. Россию глазом, увы, не окинешь! Где уж тут разыскать их следы.
Развел руками Василий, поахал, но долго сетовать ему не пришлось. У комедиантов лишнего времени нету. Каждая минута на счету. Неумелы они, не всегда расторопны, непривычны еще к своему мастерству.
Кунст нередко ворчит сердито. Даже жалобу как-то сгоряча дьякам написал! И костюмы-то русские ученики не жалеют, и с париками обращаться не умеют. А где ему, Кунсту, костюмов набрать? Чего стоили ему только ленты, перья, чулки, башмаки? Если так их носить, на полгода не хватит. Свыше тысячи рублей потратил он, Кунст, на комедийные платья. Опричь турецких и персидских, кои еще надобно делать.
И неаккуратны бывают русские ученики. Иные уреченных часов не оберегают, занятия пропускают. Ему, верховному комедианту, порою приходится часами их ожидать.
Но хоть и ворчал, сердясь, Кунст, а русских учеников не без удовольствия учил. Молодцы парни!
Один Федор Буслаев чего стоит! Собою Аполлон. Солиден, внушителен, умен. Голос громкий, жест благородный. В любую актерскую «банду» его хоть сейчас, не посрамит. Главных персон ему в действах играть.
Борис Антонов тоже хорош. Попроще Буслаева будет, менее виден, голос послабее. Зато чувства больше, изящества, выступки танцевальной.
Роман Амосов на женские роли незаменим. Собой невелик, строен станом, в движениях ловок... Такой графини Геновевы, о которой Кунст собирается ставить действо, среди молодых людей искать и искать!
О Василии Теленкове и говорить нечего. Прирожденный Ганс Вурст. Алмаз, настоящий алмаз! Только бы отшлифовать.
С Василием Кунст занимается особо. Плохо по-русски Кунст говорит. Но Василий его понимает. Когда слов комедианту не хватает, ноги и руки тогда в ход идут.
Разные, оказывается, действуют в комедиях шутовские персоны. Одна из них — Пикель-Геринг — в Германию, где учился Кунст комедийному искусству, из дождливой и хмурой Голландии пришла. Вторая — бойкий Арлекин, одетый в пестрый лоскутный костюм, — из солнечной Италии. Третий — Жоделет —из веселой Франции. Но когда в Германии видят на подмостках шутовскую персону, те как бы ни называли ее в комедии, все, даже маленькие дети, и те кричат: «Ганс Вурст — Ганс-колбаса!»
Гансы Вурсты не всегда похожими друг на друга бывают. Есть и тощие. Те хитры и ловки. Есть и толстые — неловкие, неуклюжие. Но все они очень смешные... очень.
Комедиантам, что действуют в благородных сенях, полагается лишних движений не делать, слов от себя не произносить. Строго следовать им надлежит тому, что предписано речами комедийных персон. Горе этих персон и страдание должны ужас в людях, смотрящих на них, пробуждать. Жест благородный, осанка величественная, на лице скорбь безмерная могут чувства высокие передать.
Гансу же Вурсту все позволено. Чем смешнее его ужимки, чем нелепее движения, тем веселее смеются смотрители. Комедианту, его лик принявшему, приходится на помосте каждый раз по-новому выдумку свою являть. Потому и ценятся так в немецких труппах комедианты, что в действах Ганса Вурста изображают.

* * *

В немецких-то труппах, может, и ценятся такие комедианты, а в русской дьяки невысоко расценили.
Наконец-то русские комедианты в ответ на свои просьбы деньги смогли получить.
«1702 г. декабря в 14 день великий государь пожаловал русских учеников комедиантов Федора Буслаева с товарищи, 12 человек, велел дать им своего, великого государя, жалованья для их скудости октября с 1 числа сего 1702 году генваря по 1 число 1703 году на три месяца в приказ всем 100 рублев из Новгородского приказу и те деньги в государственном Посольском приказе раздать им по рассмотрению, смотря по персонам, за кем дела больше, тому дать больше, а за кем дела меньше, тому меньше».
Федору Буслаеву назначили больше всех — двадцать восемь рублей. Пяти человекам — по восемнадцати, четверым (в том числе и Теленкову) —по четырнадцати, а двум и вовсе по тринадцати.
Узнал обо всем этом Кунст, задумался. Вроде бы несправедливо... Но с дьяками спорить надоело. Еле уговорил, чтобы Роману Амосову, который главные женские персоны в готовящихся комедиях «Об Александре Македонском, или Крепости Грубетон» и «О графине Геновеве» представляет, прибавили и вместо объявленных четырнадцати выдали во-семнадцать рублей. А о Василии Теленкове и не заикнулся. Дьяки на него зуб имеют.
Между тем Василий отменно старателен. В сени из комедии «Об Александре Македонском, или Крепости Грубетон» весьма забавные кунстштуки творит.
Собственно, он здесь и не Ганс Вурст, а мужик Тразо. Но это, как объяснил ему Кунст, все одно.
Поймали вражеские солдаты мужика Тразо, хотят в полон взять. Он же им отпустить себя предлагает:
А будет я за ружье примуся, то вы уже мертвы... Советую вам, яко друг добрый, и видите, яко беды вашей не желаю.
Солдаты рассердились, заколоть его хотят. А он в ответ:
Тихонько, милостивый дьявол! Будет меня заколете, то я вовсе пропал; а будет же конечно смерти мне желаете, то дайте пирогами смерть пожрать.
Солдаты решили у него уши и нос отрезать, а потом повесить. Тразо не унывает, просит разрешить ему своей возлюбленной «душонке» написать. Дали согласие на это солдаты. Взял Тразо бумагу, перо, чернила... Настрочил:
«Мадам, прекраснейшая мадам, изряднейшая сова возлюбленных моих мыслей, кошка морская погибших моих чувств, маятник храбрости моей...»
Читает он эту ерунду, а солдаты уши развесили. Тразо их врасплох поймал. Одному затрещину крепкую выдал, на другого веревку-удавку набросил. Кланяться их как медведей на торгах заставляет.
Сень невелика... Но изрядно тяжела. Большого искусства требует. Кунст еще и еще раз повторять ее заставляет.
«Крепость Грубетон» комедианты неустанно готовили. А вот из-за другой крепости большая неприятность Кунсту вышла.
Еще в конце октября известил его дьяк, что срочно, за три недели, ему надлежит составить новую комедию о победе Петра I над шведами и вручении ими Московии крепости Нотебург — по-русски Орешек. Так повелело его величество, достославный царь всея Руси.
Сообщает об всем этом Кунсту посольский дьяк Алексей Курбатов. В надменно сощурившихся глазах злорадные огоньки полыхают. Ни в жизнь тебе, начальный комедиант, повеление царское не выполнить. А не выполнишь — познаешь, почем мера лиха! С нашим государем шутки плохи!
Смотрит на него расстроенный Кунст и думает: «Откуда столько злости у московских дьяков берется? Хитрые! По виду — нет преданнее холопов царя, чем они. На деле— всюду его же исподтишка кусают, любому начинанию его препятствие чинят. Незаметно, незаметно, а так обернут, будто нет таких сил в Московии повеление его выполнить».
Подумал об этом Кунст и ответил с вызовом дьяку, попросив перевести толмача:
Никакой комедиант на свете вовсе новую, невиданную и неслыханную комедию в неделю на письме изготовить и в три недели изготовить к действу не может. Любви же ради и униженной должности против царского величества я то на ся принимаю и совершу.
Наобещал Кунст под горячую руку много. Пришел домой — крепко задумался. Как же ее, такую комедию, составить?
Кунст привык в любовных комедиях играть, прежалостных или пресмешных. Среди привезенных им действ имеются комедии француза Мольера: «Лекарь поневоле», «Смешные жеманницы», «Амфитрион». Имеются и комедии других сочинителей— французских, итальянских, прусских... К примеру, «Софонисба», «Каменный гость, или Преступный сын» и иные...
Во всех них — возвышенность чувств, любовные страсти, галантность поведения и поступков, изысканность приключений. И искусная шутка — кунстштук — шутовских персон. И забавный фарс — с палочными ударами, с веселыми намеками.
Порою, правда, и ужасы в них показываются: отрубленная голова или текущая из ран кровь... Но все это на примере отъявленных злодеев — давно умерших царей и полководцев.
Комедии эти Кунст отдал в Посольский приказ для перевода. Но вскоре услыхал, что царю Петру они не по вкусу.
Передавали Кунсту, якобы царь не раз сетовал, что не приходится ему посмотреть пьесу трогательную, без всюду вклеиваемой любви, что хочется увидеть ему фарс без шутовства. И что прежде всего Петру Алексеевичу потребна комедия государственная, прославляющая ратные подвиги русского оружия и великие новшества, на Руси утверждаемые.
Такой комедии у Кунста нет. Как нет у него и умения сочинить подобное действо. О взятии крепости Орешек у него вовсе смутное представление...
Сомнения грызут Иоганна Кунста. Даже если и выполнит он повеление государя, даже если и удастся ему сочинить комедию про Орешек, хватит ли у него средств ее на помосте представить? Да и кто ту комедию смотреть будет?
Палату в доме Лефорта посещают по-прежнему все больше иноземцы. Представления пока идут на немецком языке.
Русские ученики начали готовить действа «О графине Геновеве» и «О крепости Грубетон», но когда еще сумеют показать ее царю! Государь-то со своими сподвижниками на войне.
А в Москве именитое боярство на театр злобится, простые люди тоже к нему не привыкли... Да и кто пойдет из них в далекую Немецкую слободу! Ну, а коли прибудут — как их в невеликой палате той разместишь?
Театральная хоромина на Красной площади все еще не готова.
Стены, правда, уже построены, крыша подведена. Но внутри дела еще край непочатый. Хоры надобно ставить, нижние места. Помост сколотить...
Много, много еще дела. И с ней, и с действами, что идут пока в лефортовской палате. Свечей на представление нужно добыть. А тут еще эта комедия... про Орешек.
И верховный комедиант, решительно повернувшись, присел к столу — сочинять... нет, не комедию, а еще одно, новое, прошение, обращенное к дьякам Посольского приказа.
Сидит толмач из подьячих в Посольском приказе, действа для комедиантов на русский язык переводит. Чужому языку он обучен, с немцами бойко болтает. А как начнет на бумаге перевод составлять, — не очень складно у него получается. Фокус-покус!
Многих слов не хватает подьячему в родном его языке. Многих слов не понимает он в чужеземном. Поэтому и переводит как бог на душу положит.
Вот и родились на свет «Драгыя, смеянные» вместо «Смешных жеманниц», «Порода Геркулесова, в ней же первыя персона Юпитер» вместо «Амфитриона», «О докторе битом» вместо «Лекаря поневоле».
Неуклюже порой разговоры персон звучат. И понять, о чем речь идет, возможности нет. Но подьячий не унывает. Пусть попробуют найти для комедий еще толмачей! Их в Посольском приказе поболе сотни. Таких же, кто сумел бы иноземные действа переводить, по пальцам пересчитать можно.
Корпит над комедией подьячий не первый час... На стол перед ним новая бумага упала. Прошение Кунста принесли. Сколько их он уже переписал, прошений-то этаких! Ну что ж — прошения Легче даются.
Вынул подьячий чистый лист. Обмакнул гусиное перо в чернила и, не вдумываясь долго в прочитанное, начал строчить. Опять, чай, комедиант о деньгах канючит... Оказалось, здесь и о другом тоже:
«...Укажите мне, где мне музыкантов, трубачей и литаврщиков добыть: яко бо тело без души, тако комедии без музыки состояти не может.
Промышляли б 36 жестяных фонарей, в которых свечам стоять.
Понеже новую комедию велели изготовить, извольте мне роспись дать, каким образцом мне их привесть, как обложение совершилося и союз укрепился, закрытыми именами генералов и град называть.
Прилежное прошение о моем досталном жалованье, не могу бо без того ничего изготовить, о сем ожидаю доброй и спешной указ и остаюся вам послужной раб Яган Кристян Кунст.
Под Москвою, в Немецкой слободе октября в 26 день 1702 г.».
Прошение Кунст еще в октябре написал, а ответ на него и к новому году не поспел.
Не сочинил Кунст комедии про взятие Орешка, чем сильно разгневал царя Петра. И хотя к сроку, в конце декабря, поставил с русскими комедиантами другую комедию, высочайшей похвалы за то не удостоился.
Между тем дело театральное в Москве расширялось. Прибыло к Кунсту подкрепление — иноземные музыканты и танцоры. Были направлены к нему для участия в батальных сенях и несколько офицеров. Однако...
Собственно говоря, с офицера все и началось.
В последние дни 1702 года Иоганн стал чувствовать боли в левом боку. Расстройства не покидали его, споры и ссоры тоже. После каждого расстройства — неизбежный укол в сердце.
Анхен вокруг него суетится, к кудрявой голове пальчики прижмет, жалобным голоском причитать начнет:
Ах, мейн либер, мейн либер!
Но толку от нее немного. Отойдет боль у Кунста, Анхен рядом с ним нет. Около нее Фюрст вертится.
Ох уж этот Фюрст! Скользким ужом пролез он в комедиантскую семью. С обнаглевшим Плантином его водой не разольешь. С русскими учениками заигрывает. К дьякам в Посольский приказ втерся. Анхен бог знает что нашептывает.
Кунст пока что молча за ним следит. На сердце у начального комедианта неспокойно: острыми коготками там черные кошки скребут, дурной накипью злость копится.
Как-то раз в конце декабря пришел он мрачный в Лефортов дворец. Там, по обыкновению, на каждом шагу — подножка. Ничего к вечернему представлению не готово. Костюмы обветшали. Свечей недостаток. Русские комедианты на повторение еще не собрались.
Позвал Кунст портного. Свалил тот на помост оборванное платье. Стали они его перебирать, чтобы решить, можно ли поправить. Портной головой уныло качает — отлетела мишура, где ее к вечеру найдешь!
Как на грех, подвернулся капитан Преображенского полка Буковский — из тех офицеров, что присланы были играть в комедии. Пробрался он на помост, с насмешкой на Кунста поглядывает, над комедиантами, ухмыляясь, издевки чинит:
Нищета, голь перекатная!
Не стерпел Кунст. Вежливо, с достоинством попросил капитана помост оставить. Тот еще больше насмехаться стал. Помост же наотрез отказался покинуть:
Мое место! Отсюда мне посольский подьячий велел комедию действовать!
Еле сдерживаясь, с побелевшим от напряжения лицом Кунст объяснил ему: комедию действовать ввечеру будут, тогда милости просим на помост. А сейчас, мол, извольте выйти отсюда.
Буковский за шпагу хватился, грозиться стал всех в Лефортовой палате переколоть.
Тут уж Кунст не выдержал, громко закричал, потрясая в воздухе кулаками:
Вы есть грубый мужик! Вы недостойны на сей комедии быть!
Буковский еще злее захорохорился, всякими словами комедиантов обругал.
Побагровел Кунст, затрясся от обиды. Около него комедиантская братия столпилась — Василий Теленков, Борис Антонов, трубач Антон, портной...
Трубач в раж вошел, за руки взбесившегося капитана схватил, потешную палку портному бросил и во всю мочь заорал:
— Бей его!
Молча Кунст у портного палку вырвал. В гордую позу, как царь, на помосте вытянулся, величаво рукой на дверь капитану показал:
Вон... шельма, вон... хундфотт (Каналья (немецк.)), вон... шпицбубе (Негодяй (немецк.))
 
Буковский пуще прежнего разъярился, в ярости пригрозил жалобу царю подать.
Борис Антонов с Василием Теленковым под руки офицера подхватили... И тотчас очутился он на заснеженном каменном крыльце у плотно закрывшейся перед ним двери.
Все руки о нее ободрал бравый капитан, пока стучал, побелев от злости. Под конец головой биться начал. Не шевельнулась дверь.
Чего в раж вдался? — послышался около него насмешливый голос, и чья-то сильная рука ударила его по плечу. — Каменну стену лбом не прошибешь. Голыми руками сукиных детей не возьмешь! Их вон какая ватага. Да и... царь им благоволит.
Буковский недоверчиво злыми глазами на незнакомца вскинулся. Стоит перед ним молодец хоть куда — в богатой одежде, в шапке из соболей.
Ты откеле, нечистая сила, взялся?— выдавил капитан и хватился за шпагу.
Потише, потише, господин охвицер, — насмешливо ответил молодец. — Железину-то убери. С нею разговор не пойдет. А морду тебе от меня воротить не след. Я на сие совиное гнездо давно зуб точу.
И, скривив не по-доброму рот, молодец кивнул головой в сторону Лефортовых палат.
Сам-то из каких будешь? — спросил его Буковский.
Петр Наумов я, — коротко ответил молодец. И, уловив на лице офицера недоуменный вопрос, высокомерно, с чуть заметным презрением ухмыльнулся. А затем, ободряюще стукнув удивленного Буковского по спине, Петр Наумов, засунув два пальца в рот, негромко свистнул.
Взметнулась из-за угла бойкая тройка. Небрежным жестом Петр пригласил капитана сесть в сани. И понеслись расписные купецкие розвальни мимо заснеженных окон кукуй-городских домов.

* * *

За закрытыми наглухо дверями в Лефортовой палате царило волнение. Все комедианты собрались вокруг Кунста. Лежа на лавке, усталыми глазами поглядывал он кругом, за сердце хватался, стонал.
Борис Антонов лекарство ему подал, растерявшегося трубача за лекарем послал.
Ах, бог мой,— стонал Кунст. — Что будет, что будет?! Сегодня сам его величество царь обещался русских комедиантов смотреть!
С трудом отвели Иоганна в соседнюю палату. Запыхавшаяся Анхен туда прибежала, за ней Фюрст стремительно к Кунсту подбежал.
Не извольте беспокоиться, — успокаивал он верховного комедианта. — Доверьтесь мне. За всем пригляжу и государю встречу уготовлю.
... Но Петра Алексеевича Фюрсту встретить не пришлось. Приехал Петр на представление не к самому началу, как его ожидали, а к середине. От всяких почестей отказался. Посидел сбоку, поглядел на помост и, узнав о болезни Кунста, уехал перед концом комедии.
Так ц не узнал Фюрст, понравилось ли государю представление. Не узнали о том и русские комедианты.

* * *

С каждым днем Кунсту становилось все хуже и хуже. Тоскливо поглядывал он на веселое оконце постоялого двора, где по-прежнему жил со своей Анхен. Несколько раз пытался встать, чтобы направиться в лефортовские палаты, но дальше постели двинуться не мог.
Там, в лефортовском дворце, все постепенно забирал в свои руки Фюрст. Вначале он чуть не семь раз на дню прибегал к Иоганну и любезной Анхен, чтобы узнать о здоровье дорогого принципала и получить от него указания, как нужно действовать комедиантам. Но когда почувствовал, что надежды на выздоровление Кунста нет, дорогу на постоялый двор забыл.
Напрасно ни на секунду не отходящая от мужа Анхен жалобно взывала к нему, посылая надушенные, закапанные слезами записочки. Кунсты предприимчивого золотых дел мастера больше не интересовали. Славная коммерция, от которой он ожидал великих перемен в своей судьбе, русский театр был у него в руках. И Фюрст не скрывал своей радости.
Но радость его не разделяли русские ученики. Недобрые дни надвигались на них. Только три месяца и поучились они у своего принципала. Разным куплементам: как двигаться на помосте, кланяться, рыдать, выражать чувства, петь, танцевать— учил их повидавший не одну европейскую сцену иноземный комедиант. Но многое ли доступно было постигнуть неискушенным подьячим и купецким людям за столь короткий срок? Дальше им предстояло действовать самим.
Фюрст в комедийных хитростях понимал еще меньше, чем они. Правда, он знал толк в коммерции. Но на одной коммерции театральное дело долго держаться не может!
А дело это получало все больший простор. На Красной площади наконец-то открыла двери долгожданная комедийная хоромина.
Как жаждал увидеть эту хоромину Иоганн Кунст! Какие надежды на нее возлагал! Но увидеть ее ему не пришлось. В самом начале 1703 года он умер, оставив в холодной Московии любимую жену Анну.
Проводили комедианты в последний путь своего учителя. Проводила и Анхен достойного супруга. Проводил и Фюрст уважаемого коллегу.
После того как упал на могилу Кунста последний ком мерзлой земли, подошел только что назначенный новый верховный комедиант к заплаканной госпоже Кунст и с холодной безразличной учтивостью выразил ей равнодушное сочувствие.
Анхен на Фюрста помутневшими глазками взглянула и еще пуще слезами залилась. «Ach, mein lieber Augustin, alles ist hin, hin, hin...»

«Ах, дорогой мой Августин, все прошло, прошло, прошло. ( Немецк.)


 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
К СТОРОНКЕ, КОМЕДИАНТЫ!

Хороша хоромина на Красной площади. И собою просторна: длиною в восемнадцать сажен, высотою — в восемь. По стенам хитрые оконца вделаны: без стекол, с дверцами, чтобы в случае нужды — пожара или еще беды какой — смотрители могли через них вылезти.
В хоромине две светлицы. Одна, поменьше, расписана золотом. В другой, побольше, наверху виднеются хоры в виде галереи. Внизу по бокам — чуланы для знатных смотрителей, отгороженные перильцами, а в середине — сиденья для людей попроще.
Перед сиденьями помост возвышается. Тоже весьма просторен: до тридцати человек на нем могут свободно действовать. Позади — завеса. Из-за нее и появляются комедианты.
Любых смотрителей пускают в комедийную хоромину. Входи кто хочешь, только деньги плати. Желаешь получше устроиться, — десяти копеек не пожалей. Согласен похуже сидеть, — вынимай пятак. А можно и вовсе за алтын комедию поглядеть. Конечно, и это деньги не такие уж малые —бед-ный человек на них целую неделю проживет. Но и не такие большие — для тех, кто доход имеет.
Царь Петр Алексеевич всячески театральной хоромине способствует. Две избы по его приказанию рядом с ней построили. Того, кто далеко живет и страшится вечерней темени, приютят они на ночь.
Приближенных своих Петр в хоромину чуть не насильно посылает. Хоть и другие он желал бы видеть в ней действа, однако мысль приохотить к театру русских людей из разных сословий не оставил.
Но не так легко приучить русских людей к комедии. Побогаче и познатнее кто, все по-прежнему недобро косятся на иноземные потехи царя. Многие из них и теперь по «Домострою» живут. А простой народ и вовсе суеверен, запуган церковью, замучен боярами, неграмотен. До театральной ли ему хоромины!
По правде сказать, и тем, кто посетил хоромину, комедиантская затея по душе не пришлась. Представления в хоромине' даются попеременно то иноземцами, то русскими комедиантами. На 'действах иноземцев вообще ничего не поймешь. Да и на русских комедиях тоже во весь рот назеваешь-ся. Скука!
Выйдет на помост Федор Буслаев. Навстречу ему выскочит Роман Амосов — тьфу, даже и смотреть противно! — вырядившийся в бабью одежину. Друг перед другом встанут, начнут руками во все стороны плескать и какую-нибудь вроде этой белиберду нести:

Что я вижу!
Что я слышу!
О, аглинская красота!
О, свирепый любви огнь!
О, аз вижу земной рай!
Я чаю ад в сердце моем!
О, чтоб я был ограблен видения своего!
О, чтоб я никогда не родилась!
Сердце мое полно есть помешательства!
Душа моя полна есть горьких радостей!

Только и посмеешься, когда Василий Теленков гримасу какую скорчит али шутку посолонее отпустит. Уйдет с помоста — опять тоска!
С нетерпением ожидали Василий Теленков с товарищами перехода в комедийную хоромину. Однако радости она им немного принесла.
Холодная волна равнодушного любопытства окатила комедиантов на первых же представлениях. Напряженная тишина сопровождала их. Смотрители сидели чинно, и в их настороженных глазах не отражалось сочувствия к происходящему на помосте.
Но на первых порах хоть места-то смотрителей были заняты. Постепенно пугающая пустота все больше и больше захватывала комедийную светлицу. Случалось, что в комедийной хоромине — просторной, обширной, рассчитанной на четыреста человек — сидело не более четырех десятков смотрителей.
И чем больше пустовала хоромина, тем менее пристойно вели себя ее посетители.
Широка и длинна комедийная светлица, но плохо освещена. Сорок свечей, тускло мерцающих в подвешенных около помоста фонарях, чуть заметно подкрашивают унылой желтизной темную ее пустоту. В тоскливом полумраке ворам раздолье. То здесь, то там во время комедийного действа раздаются крики ограбленных людей.
Лихие люди все чаще и чаще навещают хоромину. Впрочем, и не лихие, а знатные и богатые порой тоже недостойно себя ведут.
Больше всего комедианты боятся пожара. Хоромина деревянная, чуть подпали — и сожрут ее в мгновение красные языки не знающего пощады пламени. Стоит она на площади, которую недаром не один десяток лет москвичи называли «Пожаром». Сколько раз сражалась Красная площадь с проклятым чудовищем! Неужели еще раз из-за потешного действа придется ей биться с безжалостным огнем?
Комедианты хоромину от пожара оберегают. Поэтому и составили в Посольский приказ донесение:
«В комедийной большой деревянной храмине во время комедийного действа смотрящие знатные особы русские и иноземцы и нижних чинов люди многие курят табак в чуланах и, ходя по хорам и в нижних местах, и из пипок пепел с огнем сыплют на полы с великим небрежением, и от того если искра какая закрадется по щелям под полы, а сторожи вскоре того не осмотрят, опасно (от чего боже сохрани) огненного запаления. И тем смотрящим особам приказные люди, которые приставлены в той храмине для денежного сбору и всякого надсматривания, так же и сторожи говорят, чтоб они табаку для той причины не курили; а хотя б и курили, только б с великим бережением, и те смотрящие тех приказных людей и сторожей за то бранят и похваляются бить, а табак курить не престают...»
Буря разразилась на одном из представлений.
Готовились комедианты за завесой к действу. Василий Теленков зачем-то в светлицу для смотрителей пошел. Вернулся оттуда — лица на нем нет. За рукав Бориса Антонова тронул, шепчет:
Алексашка Буковский с Петькой Наумовым в чулане сидят. Пипки в зубах, искры прямо на пол кидают. Быть беде!
Борис успокаивает:
Чего раньше времени в тряску вдарился? Обойдется.
Однако не обошлось! Только вышел Борис на помост, полетели в него огрызки яблок — один, другой. Посмотрел Борис в сторону, откуда огрызки летят, видит: Наумов еще одним недоеденным яблоком в помост целится. Рядом с ним пьяный Буковский смотрителей в соседнем чулане из горящей трубки огненным пеплом осыпать спешит.
Подняли соседи шум. Действие комедиантам пришлось прервать. К чулану Наумова направились приказные, что перед началом представления собирали деньги со смотрителей.
Стали уговаривать они Наумова с Буковским:
Нехорошо безобразничать, не след так небрежно табак пить, пипки на дворе курить надобно.
Наумов приказных на смех поднял. Около Петьки с десяток разбойного вида молодцов собралось: поддакивают ему, на зло приказным прямо в нос смотрящим дым из трубок пускают.
Вышел в светлицу Борис Антонов. Не повышая голоса, разошедшихся молодцов урезонить хотел:
Не к лицу вам, купецкие люди, сыр-бор затевать! Не в кабаке, чай, — в комедийной хоромине!
А те его срамить: и выродок-то он, и бесстыдник.
На голову всех торговых людей, — кричат, — пал позор твоей скоморошины! Повесить тя и то мало!
Приказные снова пытаются их утихомирить. Петька на Бориса Антонова кинулся. На помощь Борису выскочили комедианты — как были, в обшитых мишурой платьях. Драка поднялась жестокая. Одному из подьячих голову пробили. Другому синяк поставили. Петькины подручные на комедиантов набросились, — кажется, и не оторвать их!
Кто-то из сторожей за приставом сбегал. Тот с солдатами живо прибежал. Растащили они дерущихся по разным сторонам. Глянули наумовские сображники — ан заводилы-то их и нет. Вместе с Буковским, как только увидел служивых, сбежал Петька, хоронясь, из светлицы.
Крепко выругавшись, покинули хоромину и его сообщники. Комедианты снова на помост пошли. Потрепали изрядно им накладные волосы, изорвали обшитое мишурой платье, но комедию до конца представить они обязаны. На то и комедианты. Смотрители деньги заплатили—должны свое получить...

* * *

Наутро у самых Лефортовых палат нашли труп Бориса Антонова.
Фюрст в Посольский приказ донес, что убили Бориса ночью воровские люди. Так подьячие записали. Так порешили и комедианты.
И хотя каждый из них в душе не сомневался, что это дело рук наумовской банды, вслух о том молвить опасались. Кому охота с Наумовым связываться! К тому же и прямых улик не было.
Не смирился лишь Василий Теленков. Пошел в Посольский приказ. С большим трудом до одного из дьяков добрался. Так, мол, и так, пора бы отыскать убивцев Бориса Антонова. Подозрение у него, Василия Теленкова, кое на кого имеется.
Дьяк еле цедит ему в ответ:
Чего искать-то? Может, сам ты убивец и есть. Кто вас, комедиантов, разберет! Непрестанно по гостям в ночное время бродите. Денно и нощно упиваетесь.
Василий увещевать его стал:
Зря болтаешь, почтенный дьяк. Русские комедианты — народ смирный. Ну, может, и выпьет какой в кружале. Так от того никакой беды никому нет.
Дьяк на Василия набросился:
Шмага ты пьяный! Потому и пропойцам защиту чинишь. От вас, бесовых сынов, одна смута. В рядах у торговых людей в долг имаете, а денег им платить охоты нет. Всякие задоры с торговыми и иных чинов людьми чините. Бороды им режете, чтобы взятки с них брать. А как бесчестие сотворите, убыточите их, честных людей, в разных приказах, минуя Посольский, где вы ведомы.
Василий дьяка усовестить старается:
Господь с тобой, доброродный дьяк. Кто их, торговых людей, убыточит! Случается, не без этого, что комедианты у них в долг припасы имут. Не помирать же нам с голоду, коли вы, достославные дьяки, жалованье нам, русским комедиантам, с превеликим задержанием выдаете. Случается, что и торговые люди нас за те долги теснят. Бывает, что и ссорится кто из наших с купцом али боярином. Но чтобы взяток брать... Не ведомо то нам.
И, столкнувшись взглядом с холодной усмешкой в глазах дьяка, Василий с отчаянием воскликнул:
Лучше б вы, достопочтенные дьяки, истинных убивцев сыскали, чем нас, невинных комедиантов, лаять. Последили б когда за Петром Наумовым... Великое опасение имею, что он убивец Бориса и есть.
Как услышал дьяк про Наумова, рассвирепел. Начал ругмя ругать Василия. Под конец так разошелся, что даже за ворот комедианта схватил. Таких-де, как Шмага-пьяный, и убить — не велика печаль. А Петр Наумов — почтенный купец. С ним дружбу водят знатные бояре. Товары, что Наумовы скупают, шибко в ход у иноземцев идут. Комедиантской ли голытьбе он чета? За напраслину пьяный Шмага тяжкий ответ понести должен. Видно, давно батогов не пробовал.

* * *

Слушал-слушал Василий дьяка — не выдержал. Безнадежно махнув рукой, плюнул, выругался и прочь из приказа пошел. Как в попутном кружале оказался — и сам не помнит.
Выпил с горя тогда изрядно. Чем больше пил, тем яснее и увереннее прорезалась мысль: убийца Бориса — Петр Наумов. Как на него, негодяя, управу найти?
Под руку Василию старенький тощий подьячий подвернулся. Не из тех, кто в приказе штаны протирает, а из тех, кто в любую погоду — вёдро ли, дождь ли — в ветхой одежонке грязь по торгам месит. Кому челобитную, кому жалобу в любом месте — будь то на площади, будь то в кабаке — всегда настрочить за грош готов.
Вынул подьячий из-за уха перо, от шеи пузырек чернильный отвязал и под сказ Василия бумагу царю Петру Алексеевичу написал. И про то, как теснят комедиантов дьяки. Как спелись они с Наумовым. И про то, как бояре с попами его, великого государя, указу о театральных действах, где можно, препятствуют. Как купцы грозятся театральную хоромину сжечь. Как убили Бориса Антонова. И про то, что в убийстве этом злая рука разбойного человека Петьки Наумова видна.
Подьячий письмо в руки верного человека обещался доставить. Василий от полноты чувств крепко подьячего облобызал и к себе домой, в Лефортовы палаты, направился.
Спьяну, видно, вновь к Посольскому приказу забрел. На крыльце дьяков с подьячими заметил. Издали им кулаками погрозил:
Ужо, подлюги, будет вам на орехи...
Кто-то из приказных за руки его схватил. Василий и оглянуться не успел, как, связанный, в яме на съезжей очутился. Так и провалялся там больше недели.
Не обманул старый подьячий. Верный человек и впрямь доступ к царю имел. Но только бумага Василия попала не в руки Петра Алексеевича. Попала она к ближайшему его помощнику — боярину Головину.
Важный адмирал в холеных руках бумагу эту подержал. В пьяных каракулях старенького подьячего разбираться ниже своего достоинства счел. Отослал он бумагу дьякам в Посольский приказ, строго-настрого приказав, чтобы те учинили должный разбор, на что комедиант Теленков жалобу сочинил.
Ярким огнем вспыхнула зажженная от свечи дьяками жалоба. Пепел от нее дьяки брезгливо на пол сметнули. А сами боярину Головину так отписали.
Дескать, Василий Теленков, по прозвищу Шмага-пьяный,— первый что ни на есть смутьян и бессовестник. С одним подьячим из приказа он будто бы ссору затеял. «Задор и брань была от него, комедианта, а не от того подьячего». Напился он изрядно и на них, усердных дьяков, с кулаками набросился. А сейчас сидит он, бесчестный Шмага, на съезжей и его, достославного боярина Головина, решения ждет.
Боярин Головин с делом Василия Теленкова тянуть не стал. Крепко осердившись, сразу же дьякам приказал: «Комедианта пьяного Шмагу, взяв в приказ, высеките батоги; да и впредь его, также и иных, буде кто из них, комедиантов, явится в таком плутовстве по тому же, взяв в приказ, чините им наказание, смотря по вине, кто чего достоин, не отписывая мне».
... Бьют Василия около самого Посольского приказа. Несколько дьяков вокруг столпилося. Молодой приказный, что давеча связал комедианта, в угоду им стражников подзадоривает:
Бейте его, бейте сильнее!
Будто невзначай и Петр Наумов с важным боярином- бородачом подоспел. С дьяками незаметно перемигнулся, брезгливо брови свои черные приподнял, рот в обычную усмешку скривил, с нескрываемым торжеством на Василия глядит.
А Василию теперь все равно. Одна дума голову жжет: «Эх ты, великий государь Петр Алексеевич! Нет, видно, и при тебе правды. Не знаешь ты, кто друг тебе, кто вражина...»

* * * *

После случая с Василием совсем обнаглели дьяки. Почувствовали себя полными хозяевами в театральной хоромине. По каждому поводу неудовольствие свое показывают, в дела комедиантские вмешиваются.
А дела комедиантов идут день ото дня хуже. На спектакли иноземцев только жители Немецкой слободы и близкие царю люди приезжают. Да и на представления русских комедиантов народу собирается по-прежнему с бору по сосенке.
Начальный комедиант Фюрст к русским ученикам редко нос свой кажет. Русский язык он неважно знает. Комедиантские хитрости еще хуже. Что ему делать у русских учеников?
Иное дело — немецкие комедианты. Перед ними заискивать стал снова Отто Фюрст. Жалованье им против Кунста намного увеличил. Учить их не надобно. Сами искусны.
Дьяки по наущению Фюрста запросили Головина: «Над комедиантами русскими, чтобы они по указу в учение всегда в указные часы приходили и учились с прилежанием и бесчинства никакого не чинили, кому смотреть и речи их учения исправлять?»
Головин такой ответ дал: «Буслаеву — и за невежество чинить наказание».
12 декабря 1704 года и записали дьяки в свои бумаги: «Сказано Федору Буслаеву, чтоб по вышеописанному чинил, и ноты писал, и боярину объявлял».
Федор Буслаев из сил выбивается. Но начальный-то комедиант по-прежнему Фюрст. Да и театральное дело на Руси ново. Сразу его не схватишь.
Конечно, много лет по ней скоморохи бродили... И сейчас, при Петре Алексеевиче, кое-кто еще скоморошествует. Но скоморошье дело известное. Диво ли едкой насмешкою над ненавистным боярином и нечестивым попом простых людей развеселить!
Комедиантам же все больше иноземных принцев и принцесс представлять приходится. Чужие, холодные, бездушные слова на коверканном посольскими толмачами родном языке произносить. И самим порой тошно становится невесть что бормотать. Попробуй растревожить этим сердце смотрителя! Посмотрит разок, полюбопытствует. И более в хоромину ни ногой.
Пустует все чаще хоромина. Сборы от представлений так малы, что и десятой доли выдаваемой приказом суммы не возмещают.
Торжествуют дьяки: предупреждали Петра, не русское это дело — глумство и позорище разводить. Не поверил... Бог правду видит.
Торжествуют и тяжелодумные бояре московские, и духовные отцы церковные. Попам всегда комедиантское слово ненавистно. Издавна в играх скоморошьих первая стрела против них, попов.
Торжествуют и воровские люди из торговых — такие, как Петр Наумов. Им что темней русский народ, то сподручней. И обмануть и обокрасть легче.
Воровской натуре есть где разгуляться. Ночи московские черные, пустынные — грабь не хочу. Дни московские ясные. Но и солнечный день порой ночь охраняет. Были бы деньги!
Денег у Петьки Наумова куры не клюют. Темных ночей впереди тоже хватит. Почему бы и не услужить боярам с дьяками? Почему бы и не потешить себя с молодцами? Почему бы и не свести счеты с ватагою русских комедиантов, не один раз показавших силу своих кулаков Петру Наумову с товарищами? Почему бы не попугать заодно и иноземных глумцов-смехотворцев? «Державнейший царь, государь милостивейший. В нынешнем, государь, 1704 году ноября против 22 числа в другом часу ночи ехали мы домой от иноземки яковлевской жены Кока, вдовы Катерины. И как будем на Верхнем рынке против табашных светлиц, и напали на нас неведомо какие воровские люди, двое вершников, да в троих санях человек с 15, и учали нас бить и грабить... А как те воровские люди нас и человека нашего Андрея били и грабили, и то видел посторонний человек, а как его зовут, того мы не ведаем; и тот человек ныне сидит у аптекаря у Ивана Грегории, и он тех воровских людей знает, кто нас бил и грабил. Всемилостивейший государь, просим вашего величества, вели, государь, челобитье наше записать и бой и раны осмотреть и того человека во Посольский приказ у него, Ивана Грегории, взять и про тех воровских людей расспросить, какие люди нас били и грабили, а по допросу свой милостивой... указ учинить.
Вашего величества нижайшие рабы комедиантша Ягановская, жена Кунста вдова Анна да музыкантша Федорова жена Гопта Анна».
29 ноября Анну Кунст и Анну Гопт в Посольском приказе подьячие осмотрели и записали:
«А по осмотру на комедиантовой жене Кунста на голове волосы выдраны местами... На музыкантовой Федоровой жене Гопта битых мест: на голове выше левого виска проломлено, левый глаз подшиблен и вспух и побагровел, на правой руке пониже плеча до локтя побагровело, на левой ноге на лодыжке сине...»
Но как ни умоляла Анна Кунст допросить аптекарского сидельца, никто вызывать его не стал.
Так и на этот раз воровские люди остались неопознанными.

* * *

После смерти Бориса Антонова Фюрст пошел в Посольский приказ. Стал дьяков просить караул в хоромину назначить. А дьяки в нос ему бумагу суют. В бумаге той значится указ великого государя стольнику князю Федору Юрьевичу Ромодановскому о том, что «для бережения комедийной большой храмины, которая построена в Китае на Красной площади, поставить у ней на карауле 4 человек солдат и стоятьим на карауле до его, великого государя, указу с переменою».
Носил наш подьячий бумагу эту, — ехидничают дьяки, — боярину Ромодановскому, а князь Федор Юрьевич в тех солдатах отказал. Так-то.
Но царский указ — не комедиантская жалоба. Его на свече не сожжешь. Спустя некоторое время послали все же караульщиков в театральную хоромину.
Не велик караул из двух караульных (что вместо четырех назначили) и двух сторожей, а лихие люди в хоромине потише стали. Петька Наумов и вовсе дорогу в нее позабыл. Лишь поздним вечером, когда приходит пора идти комедиантам домой, разбойные троечки с его молодцами несутся вдоль тесных улиц, идущих в Немецкую слободу.
Несутся тройки с гиком. Кучер длинным бичом щелкает, «па-а-ди!» кричит. Брызги и комья грязи из-под ног коней во все стороны летят.
К сторонке, комедианты, к сторонке! Не след вам на дороге буйных молодцев попадаться. Ни вам, русским потешникам, ни вам, иноземным глумцам, кукуйгородским немцам и немкам!


 

ГЛАВА ПЯТАЯ
САМЫЙ СВОЙ ТЮРЬМОВЫЙ ЗАКЛЮЧНИК

Прошел еще год. Совсем захирела театральная хоромина. Все реже и реже становились в ней представления.
Русские ученики не раз жаловались в Посольский приказ, что Фюрст «их, комедиантов, учит не с прилежанием и для учения бывает в комедийном доме не на многие времена в неделю, и две, и учит час и два, и от того в учении чинит замедление, и которые комедии они, комедианты, выучили и те комедии, за нерадением его в куплементах и за недозна- нием в речах, действуют в нетвердости». Просили заставить его заниматься с ними в «зимнее время со второго часа по шестой, в летнее — с третьего по десятый час».
Но жалобам их никто не внял. Как никто не внял и поданной ими просьбе назначить начального комедианта из их, русских учеников, числа.
Царь в Москве бывал наездами. Шла война со шведами, началось строительство нового города на реке Неве, продолжалась борьба с боярами. Время было беспокойное, бурное...
И все же порой Петр вспоминал о хоромине. Не совсем, видно, он еще потерял надежду внедрить театр в жизнь русских людей.
В 1705 году повсюду объявлен был царский указ:
«Комедии на русском и немецком языках действовать, и при тех комедиях музыкантам на разных инструментах играть в указные дни в неделе, в понедельник и четверг, и смотрящим всяких чинов людям российского народа и иноземцам Ходить повольно и свободно без всякого опасения, а в те дни ворот городовых по Кремлю, по Китаю-городу и по Белому городу в ночное время до 9-го часу ночи не запирать и с проезжих указанной по воротам пошлины не имать, для того чтобы смотрящие того действия ездили в комедию охотно».
Указ этот на многих московских столбах повесили, а народу в театральной хоромине не прибавилось.
Летом того же года прислал боярин Головин письмо посольским дьякам, в коем указывал:
«Комедианту прикажите к пришествию великого государя к Москве' добрую комедию и русских выучить играть и надзирать за ними, чтобы учились, не ленясь, почасту... А комедию чтоб изготовил приличную к пришествию на немецком и русском языке, что зело потребно».
Через полгода дьяки ответили ему:
«Комедианту в. г. указ о учинении новой доброй комедии сказан ноября в 24 день. И он сказал, что он новую добрую комедию, которая прилична к пришествию великого государя, готовить будет... И ноября в 30 день подал он, комедиант, новую комедию на письме — Историю явную Тамерлана, хана татарского, как победил салтана турского Баязета. И та комедия отдана перевесть переводчикам, а потом и для науки отдана будет комедиантам».
Комедию о Тамерлане и Баязете Фюрст предложил с горя. Испугался, что его, как в свое время Кунста, заставят сочинять действо о военных победах России. Уж если сам Кунст, умелый, бывалый комедиант, не сумел угодить царю, так что же тогда может он, золотых дел мастер!
Комедия же о Тамерлане и Баязете, говорят, с большим успехом при отце нынешнего государя Алексее Михайловиче игралась. Русские о ней до сих пор с восторгом вспоминают...
Отдал Фюрст комедию в Посольский приказ, а сам всполошился. К представлению ее надо новое платье пошить, машины спускные хотя бы две иметь. Комедиантов бы неплохо еще нанять. При царе Алексее будто бы до шестидесяти человек это действо представляли. А у него, Фюрста, вместе с иноземцами, и двадцати пяти не будет.
И жалованья ему уже более года не платили. На что же он может новых комедиантов нанять? Ох, и просчитался же ты, золотых дел мастер! Не лопнула бы твоя коммерция, Фюрст!
Толкнулся было он к Анне Кунст и Бендлеру. Те на него руками замахали:
Что вы, что вы, милейший Фюрст! Где же нам с Тамерланом справиться! Всего-то навсего нас пять человек осталось. Дай бог «Смешных жеманниц» господина Мольера поставить!
Прибежал Фюрст к Буслаеву. Тот выслушал его молча. Ничего не ответил, лишь сокрушенно рукой махнул. Делай, Фюрст, как знаешь. Федор Буслаев тебе не советчик. Только в большое плаванье и большой корабль нужен. У нас же ветхая, утлая лодчонка. В ней по морю не пройдешь!
Не удалось Фюрсту поставить комедию, которая могла бы «быть прилична к пришествию русского государя». И вместо представления о силе и мужестве русских воинов комедианты стали готовить исковерканную, превращенную в грубый шутовской фарс комедию француза Корнеля «Сам у себя под стражей», названную посольскими толмачами «Принц Пикель-Геринг, или Жоделет» («Самый свой тюрьмовый заключник»).
С комедией, рассказывающей о том, как победил доблестный Тамерлан нечестивого турка Баязета, «тюрьмового заключника» только и связывал шут Пикель-Геринг, имевший в комедии и второе имя — арлекин Жоделет.
В старом «Темир-Аксаковом действе» Пикель-Геринг участвовал всего лишь в одной сени, без слов. В «Самом своем тюрьмовом заключнике» он, находясь почти во всех сенях больше всех на помосте, громкий голос обрел. Но если в комедии о Тамерлане смелый ловкач Пикель-Геринг смешил тем, что хитрой, лукавой своей сноровкой побеждал тупых и неуклюжих солдат, то в «Тюрьмовом заключнике» неумный и невежественный мужик Жоделет должен был вызывать хохот своей непроходимой глупостью и непристойными шутками.
Играть Пикель-Геринга — Жоделета Фюрст поручил Теленкову.
Сидит Василий в Лефортовых палатах, комедию учит, в окно посматривает. Семи лет не прошло, как петровский любимец Лефорт на тот свет ушел, а загрязнился его двор, потрескались стены, запустел сад, высох зеркальный пруд, густой травой заросли редкие цветы. Никто не посыпает желтым песком дорожек, никто не освещает их разноцветными потешными огнями. Не бывает здесь больше громкоголосых ассамблей, не раздается сладкая музыка, не слышно ласкового женского смеха и хохота простодушных кукуйцев.
Тихо в Лефортовом дворце. Комедианты разошлись кто куда. Один Василий в палате сидит, муку терпит. Жоделетовы слова как затупившийся кол в голову вбивает.
Глянул Василий в окно — глазам своим не поверил. По заросшей дорожке к каменному подъезду племянник его Осип Лапин с Иваном-кукольником идут.
Василий навстречу к ним кинулся.
Обнялись, поцеловались. В палату пошли. Василий дорогих гостей на лавку усаживает. А чем потчевать — не ведает. Давно комедианты денег не видывали. Ну, да близкие сердцу гости не осудили. Из своих узелков припасы вытащили. Перекрестились, к трапезе приступили.
За едой языки развязались. Иван с Осипом о себе немногословно рассказывают. Скоморошье житье известно: с базара на базар, из города в город. Когда густо, а когда и пусто. Когда грош, а когда и побои.
В воеводиной яме насиделись. Кукол как-то стрельцы отобрали. Каликами перехожими находились — старинами да песнями людей тешили. Повидали русских городов великое множество. Теперь вот в Москву подались...
Василий коротко о комедиантском бытии поведал. О смерти Бориса рассказал. Посокрушались, повздыхали. Иван незаметно слезу смахнул. И порешили: идти ему в Посольский приказ, просить отдать Борисово наследство.

* * *

Более двух недель ходил Иван в Посольский приказ, так ничего и не добился. Только и узнал, что дом и лавку Бориса отобрала казна. А вот почему они оказались у злого недруга брата — Петьки Наумова, выяснить не пришлось.?
За долгую свою жизнь Иван твердо усвоил: до бога высоко, до царя далеко, бояре с дьяками — рядом. Раз дьяки приговорили, тому и быть. Простому человеку их не переспорить.
Махнул Иван Антонов рукой на наследство. Не то теряли! Приноровился ходить по боярским домам, старины далекие сказывать.
Время осеннее — невеселое. Мелкий дождик в окошко просится. Темень чуть не посреди дня угрюмым ворогом набегает. Скука серая, неотвязная поселилась в боярской светлице.
Привычные шуты, глупые карлы, лупоглазые арапки до смерти надоели ленивой боярыне. А тут бахарь! Каждый раз новую быль заводит, про стародавние времена, про могучих богатырей...
Голос бахаря спокойно журчит, не тихо, не громко.

Да князья послушайте,
Да бояре послушайте,
Да мужички-то земские,
И старички деревенские,
Да ребятушки махотные,
Да крестьянушки пахотные,
И не шумите — послушайте.
Да я вам старинушку скажу.

Журчит, журчит ручеек... Сладко дремлется разомлевшей боярыне на широкой лавке у блестящей изразцами печки. Ай да бахарь, славно усыпил.
Смотрит Иван на боярыню — толстую, рыхлую, в шелковой, отороченной дорогим мехом телогрейке. Лицо будто свекла — нарумянено, брови черными дугами наведены, белый подбородок жирными складками на шею опустился. Из-под золототканной шапочки — волосника — на узенький лобик жидкие пряди свесились. Пухлый рот приоткрылся, с хриплым присвистом подхрапывает.
Тоскливо Ивану на боярыню глядеть. Тошно ей старину сказывать. А старина та за сердце трогает. Научил ее спевать старец слепой Гаврила. Вместе с ним сидел Иван в воеводиной яме. Сед был Гаврила и сух на вид. В чем только душа держалась! А начнет сказы сказывать, молодеют очи мутные, зазвенит голос старческий, как у юноши...
Закрыл глаза Иван, чтобы не видеть боярыни. Еле слышно стал напевно растягивать слова о том, как плакала, горюя, несчастная царевна Ксения, дочь умершего Бориса Годунова, ожидая прихода самозванного царевича Дмитрия:

Охти мне, молоды, горевати,
Что едет к Москве изменник,
Инно Гришка Отрепьев, расстрига,
Что хочет меня полонити,
А полонив, меня хочет постричи,
Чернеческий чин наложити...

Почудилось Ивану — дверца в светлицу скрипнула. Возвысил он голос:

Ино мне постритчися не хочет,
Чернеческого чину не сдержати:
Отворити будет темна келья,
На добрых молодцев посмотрети...

Кто-то всхлипнул... Открыл глаза Иван — видит, две сенные девушки — молоденькие, в лазоревых сарафанах — в светлицу протиснулись; у стенки, не шелохнувшись, стоят, длинными рукавами лица закрыли, плачут. Жаль им бедной царевны Годуновой. Жаль и себя, бесправных, обездоленных.
Забыл Иван про боярыню. Ласково на девушек взглянул
и, кончив сказ про Ксению, другую старинушку завел — веселую, озорную...

* * *

Пока Иван в боярских домах старины сказывал, Василию удалось Осипа в комедийную хоромину пристроить.
Согласился взять его Фюрст на представление «Принца Пикель-Геринга» — немым солдатом действовать. Денег положил немного. Но Осип не сетует. По Москве вольно может ходить. Никто его, как бездомного бродягу, не тронет, из стольного града не выгонит.
А быть ему в Москве надо. Задумали они с Иваном занятное кукольное действо москвичам показать. И не на торопливых суетных торгах, а где-нибудь на подворье, чтобы люди то действо не походя, между прочим глядели.
Решили кукол сами смастерить. Достали глину. Обрезков материй разных у китайгородских купцов купили.
Головки из глины слепят, в горячей печи обожгут, клюквой, сажей, а то и заморскими красками их раскрасят и сшитые из ярких шелковых кусочков платья к ним примостят.
Много времени потратили кукольники на изготовление действа. Больше месяца живут они в белокаменной Москве. Наконец наступил тот день, когда пришла пора отыскать им место для своего представления. Но найти обширное подворье им было нелегко. Кто из людей с достатком пустит к себе скоморохов? Разве отчаянный какой...
В то же время комедийная хоромина на Красной площади чаще всего оказывалась закрытой на замок. Иноземные комедианты почти совсем прекратили свои выступления. Денег им перестали выдавать, и, обнищавшие, запутавшиеся в долгах, они мечтали уехать из Московии.
Русским ученикам податься было некуда. Они продолжали действовать в сиротливо пустующей хоромине. Но представления их становились все реже и реже.
На одно из таких представлений и попал Иван Антонов.
Шел он на комедию не без волнения. И любопытно ему было поглазеть на привезенную из других земель потеху, и тревожно: свои же близкие — Василий, Осип — глумиться будут.
Вошел в хоромину — невольно от зависти задохнулся. Крыша над головой плотная, никакой дождь не страшен. Лавки к себе манят, сиди сколько влезет, не устанешь. Помост высокий, отовсюду его видно. Это тебе не по базарам и даже не на чужом подворье под открытым небом людей веселить.
И чего народ обегает хоромину? Лавки пустуют, чуланы тоже...
Началось действо. Заиграла музыка. Появились на помосте комедианты. Вначале Иван дивился: складно у Василия с товарищами речь течет. Трещат, словно горох сыплют, не запинаясь. Одна беда: о чем молвят — не сразу доберешься.
Больше половины комедии пришлось проглядеть Ивану, пока он понял, что Василий глупого мужика-скомороха играет. Прозывается тот мужик Жоделетом.
Нашел Жоделет рыцарскую одежду благородного принца Фридерихса, напялил на себя и ко двору короля попал. Там его, приняв за Фридерихса, убившего зачем-то другого принца, в почетное заключение посадили. А Жоделет рад: кормят, поят, чего же больше? Но как узнал, что Фридерихса за убийство казнить должны, сразу заорал:
Да я в те поры принц, когда пить и есть предо мною есть; а когда хотят голову отсечь, благодарствую за временную честь.
Каких только глупостей не натворил несмышленый мужик! Присватался к прекрасной принцессе, предложив ей в приданое зубочистку; последними словами, что и вслух произнести нельзя, обругал благородного принца. А когда, насмеявшись над дураком, выгнали его из королевского дворца, корча глупейшую рожу, воскликнул:
Ныне лежит мое почитание в глубочайшем навозе. Жаль мне пригожая одежда!.. Хотел я в сию ночь принцем-арлекином назваться!
Тупого, грязного, трусливого обжору увидел Иван на комедиантском помосте. Глупую мужицкую ворону, залетевшую в светлые соколиные покои высокорожденных рыцарей и королей. И это арлекин, иноземный скоморох! Как ни старался, как ни смешил Василий Теленков смотрящих хитрыми ужимками, Иван, глядя на него, ни разу не улыбнулся.
Невеселая тишина сопровождала почти все действо комедиантов. Увидев непристойный жест Жоделета, как-то похихикали сидящие недалеко от Ивана приказные. В другой стороне взвизгнул, будто пощекотали его меж лопаток, сиделец из лавки, услышав срамное слово из уст мужика. Все остальное время смотрящие глядели на помост молча, равнодушно тараща пустые глаза...
Вышел Иван из. комедийной светлицы один. Ни Василия, ни Осипа дожидаться не стал. Так и побрел он одиноко к себе на постоялый двор, опустив голову, с нахмуренными бровями.


 

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЕТРУХА КАДНОС

Завидно было Ивану, когда светлицы в хоромине на Красной площади увидел. Но еще завиднее было Василию, когда тот пришел на кукольную потеху Ивана с Осипом.
Представление кукольники устроили в подворье постоялого двора на Варварке. Хозяин двора долго на их уговоры не соглашался. Вроде бы негоже скоморохам волю давать. Однако молодой царь будто потворствует всякому глумству. Ближайшие бояре его, да и сам он такое на святках творят, что и скоморохи не сумеют. Кукольники же большой барыш сулят...
Посомневался, посомневался хозяин и согласился на то, чтобы за немалую плату на его подворье кукольники поставили нехитрое свое сооружение из тонких досок с натянутой на них крашениной.
Осип с Иваном по ближайшим улицам прошествовали с куклами на руках, зазывая добрых людей на позорище. И всего-то прошли два раза, а народу собрали много. Соскучились москвичи по веселому кукольному глуму. Иноземные комедианты кукол на ниточках по боярским дворам носят. Но всякий ли туда вход имеет? Да и глумятся они по-немецки... А тут свои, русские куклы, с детства знакомые, близкие.
Стоит Василий посреди подворья, глаза протирает. Думал, отвыкли люди от скоморошьих ватаг, потому и в хоромину ни ногой. Сюда же, на подворье, вон его сколько привалило! Почитай, больше, чем за весь год в комедийной хоромине побывало. Смотреть же здесь куда хуже: ни лавок, ни стен, ни крыши. Холодно...
Протиснулся Василий поближе к кукольникам. Поверх крашенины кукла показалась — в соболиной шапке, в красном кафтане. Выбросила ножки в сафьяновых сапогах за завесу и тоненьким голосом заверещала:

Здравствуйте, почтенные господа,
Я пришел издалека сюда,
Не дивитесь на мою рожу,
Что имею у себя не очень пригожу...

Глядит Василий на куклу и понять не может. На кого-то она похожа. А на кого?

А зовут меня, молодца, Петруха Каднос,
Потому что у меня большой нос...

Василию словно в голову ударило: да это же Петька Наумов. И одета кукла, как он. И назвали ее Каднос — по Кадашевской слободе, где он живет.
Три дня надувался, в сафьяновы сапоги обувался.
А как скоро соболя на голову надел,
Так и вовсе ошалел.
Слышит Василий — оживленный говорок по толпе пробежал. Смотрящие друг другу подмигивают, под бок толкают. Кто их, Наумовых, проклятых разбойников, не знает. А кукла все громче и громче пищит:

Бояре со мной милуются,
Приказные со мной целуются,
Попу с чернецом я брат,
А дьякам приказным сват.

Около Петрухи боярин, дьяк и монах появились. Обнимаются с ним, целуются. Потом за руки взялись, плясать начали. Скрылися. Один Петруха остался. Около него купец вынырнул — маленький, толстый, с руками и ногами как короткие обрубки...
Снова Василий вздрогнул. Это же он сам как вылитый — Теленков. Обращается Петруха к купцу:

Знавал ли ты Кадноса?
Желаешь ли посмотреть моего красного носа?
Отца мово, братьев видал ты?
Вести про них слыхал ты?
Мы собою богаты, да имеем души горбаты.
И хотя кажемся непригожи,
А во хмелю бываем весьма угожи.

Купец молча кланяется Петрухе, руки к груди прижимает. А Петруха смотрящим рассказывает:

Вот как этот-то детина
Выпросил у нас в долг три алтына
И росту столько ж обещал.
Ну, я ему и дал.
Пил со мной он, веселился.
Подсчитал же, прослезился.
Как пришли мы из кружала.
То и денег у него не стало.
Что ж мне делать? За бока
Взял я разом должника...

Со всех сторон Василия стиснули. Народу все больше и больше приваливает. Обширное подворье и вместить всех не может. Взрывы хохота смотрящих собирают неукротимый людской поток к воротам постоялого двора. Кто побойчее — на высокую ограду взобрался; сидя на ней верхом, за бока держится, на Петруху пальцами показывает.
У Василия ком в горле встал. Видит он, схватил Петруха купца, тащит к боярину. Петруха тому на ухо что-то шепнул. Боярин стрельцов позвал. Стрельцы купца палками бьют. Купец от боли кричит. Стащил Петруха кафтан, шапку купца и исчез вместе с боярами и стрельцами.
Купец скоморошью шапку напялил, смотрящим предупреждение дает:

Вот здесь при полночном мраке
Быть назначено злой драке,
Спрячьтесь к мосту и смотрите,
Примечайте, не дремлите,
Кто задремлет, — пятачок,
А нет, так отдаст и весь четверток.

Какой уж тут сон. Народ от удовольствия ногами топает.
Скоморох-купец вдоль завесы пошел, веселую песенку запел. За спиной его снова Петруха с братьями появились. Набросились они на скомороха, рот зажали, ножом в спину ударили, на завесу бросили, скрылись.
Лежит на краю завесы убитый скоморох. По бурлящему подворью тихая волна покатилась. Замолкли смотрящие.
И вот снова показался Петруха Каднос. Мало ему, что скомороха убил. Заметил арлекина-немца. И его палкой по голове стукнул. Увидал лекаря — из-под Каменного моста аптекаря — и того до смерти забил.
Пришел Главный стрелец, спрашивает Петруху:

Зачем скомороха убил?
Почто немца-арлекина забил?
За что доктора побил?

Молчит Петруха. Потащил его Главный стрелец в приказ, к дьяку. Петруха дьяку узелок с деньгами сунул. Заплясал дьяк от радости. Прогнал Главного стрельца, поцеловался с Петрухой и домой узелок понес.
Петруха высоко нос красный задрал. Руки в боки упер и тоже в пляс пустился.
Вдруг собачонка показалася. Махонькая, беленькая — из ваты и дерева сделанная. Испугался Петруха, зовет ее:

Шавочка, душечка, орелочка, пойдем ко мне жить, буду тебя кошачьим мясом кормить.

Собачку не подкупишь. Схватила она Петруху за нос и тащит за собой.
Вскочили тут убитые скоморох и арлекин. Четко и раздельно, громкими голосами на все подворье прогремели:

Петруха Каднос,
Отрезать тебе стоит уши и нос,
Сатана тебя к нам принес,
А пес тебя прочь унес.

Зашумел народ, задвигался. Громким смехом одобрение свое выказывает. Думает, представление окончилось. Ан нет. Снова появились скоморох и арлекин и еще настойчивее, еще громче, повернувшись не к смотрящим, а куда-то вбок, к ограде, закричали:

Петруха Каднос,
Отрезать тебе стоит уши и нос,
Отрезать тебе стоит уши и нос,
Нечестивый убивец, Петруха Каднос!..

Повернулись люди в ту сторону. Глядят, а там в красном шелковом кафтане, в сафьяновых сапожках, в дорогой соболиной шапке верхом на ограде и впрямь Петруха — Петька сидит. Только не Каднос, а Наумов. На мертвенно бледном лице злой усмешкой глаза горят, густые брови от ярости на лбу сошлись... Видно, сразу почуял, в кого камень и кем брошен. Ну да Осипу с Иваном это даром не пройдет. Сзади Петра человек пять челядинцев, что с ним в темные ночи на тройках скачут, через ограду стремятся перелезть...
Во второй раз немая волна настороженного молчания охватила только что наполненное шумным гулом веселых голосов подворье. И без всякого уговора, неожиданно для себя встали люди тесной грозной стеной, отгородив кукольников от спрыгнувших с каменной ограды на землю наумовских молодцов и их хозяина.
И, как тогда, более пяти лет назад, в кружале, Василий увидел, что изменилось наглое лицо Петьки, трусливо забегали блудливые глаза... И так же, как в тот раз, гикнув, Наумов, ловко поднявшись на руках, перемахнул через ограду. За ним в скорой поспешности последовали и челядинцы.
В одно мгновение дрогнула молчаливая стена людей. Кто- то истошным голосом крикнул: «Убивец!». Кто-то бросился, толкая соседей локтями, к распахнутым настежь воротам.
Бешеный поток вынес разъяренных людей на широкую улицу и понес их за летящей вперед, к мосту, тройке, на которую вскочили кадашевские разбойники.
Громкие ругательства неслись им вслед. Палки, камни, запущенные сильными руками московских парней, настигали их чуть ли не до самого моста, по которому они еле успели проскочить и скрыться. Люди грозили им кулаками, проклинали, неистовствовали...
А усталые кукольники, отирая за завесой потные лица, укладывали своих маленьких комедиантов в длинные деревянные коробки. Они свое дело сделали. Пора им и отдохнуть.
После представления Василий, Осип и Иван сошлись, как в давние времена, в кружале на Варварке. Пришел туда и старый приятель Ивана — Ян Сплавский. Он тоже комедию про Петруху смотрел.
Пригубили из медных чарочек заморского вина.
Молодец ты, Иван, — хвалит русского кукольника Сплавский. — Добрых комедиантов сладил. Ловко кукол водишь, с умом сочиняешь.
Ничего мы не сочиняли, — отвечает Иван. — Все из старого кукольного говора брали... И с картинок еще, что купцы продают, маленько прибавили. Вот и получился Каднос вместо Фарноса.
Много я кукольных игр насмотрелся, — задумчиво продолжает Ян, —И французских кукол видел, и фряжских... А куклы у всех похожие. Зовут только по-разному: Ганс Вурст, Пикель-Геринг, Пульчинелла, Арлекин. В Московии — Ванюшка, Петрушка, Петруха...
Пикель-Геринг и у нас в комедийных действах имеется,— робко вмешался в разговор Василий.
Пикельгерян-то есть, — жестко отрезал обычно молчавший Иван. — Дурно, что он в Петруху не выродился.


 


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В ТРАУРНЫХ ДОСПЕХАХ ШУТА

Новый, 1706 год не принес никаких изменений театральной хоромине. Народу в ней так и не прибавилось.
Иноземные комедианты, давно уже переставшие выступать, все упорнее и упорнее просились на родину.
Посольские дьяки их больше не уговаривали. Анне Кунст и Иоганну Бендлеру предложили для приличия остаться в России — учить русских комедиантов. Они отказались, и их, как и других иноземных комедиантов, отпустили из оставшейся чужой и непонятной им Московии.
Выступления русских комедиантов были так редки, что каждый из них начал ясно понимать: театральной хоромине наступил конец. Тоскливая и мрачная стояла она на Красной площади.
Какое-то время русским комедиантам еще платили деньги, резко уменьшив их сумму. А затем и эти выдачи прекратились. Сами собой умерли и комедиантские выступления. Ими перестали интересоваться совсем.
На берегах широкой Невы гордо вырастала новая столица — Санкт-Петербург. Все взоры были обращены на нее.
Комедианты разбрелись кто куда. Фюрст вскоре все свои устремления направил на новое коммерческое дело — на получение наследства дяди своей жены Фрейса. Оно его интересовало куда больше, чем все комедианты, вместе взятые.
Около полугода простояла комедийная хоромина заброшенная, забытая. Двери светлиц ее были опечатаны. На лавочках около них дремали заспанные сторожа.
Комедийное платье забрала к себе любимая сестра царя Наталья Алексеевна, задумавшая во дворце села Преображенского устроить театр. Туда же начали перевозить и декорации, или, как их называли во времена Петра I, живописные рамы.
Забыли дорогу к хоромине и выступавшие в ней комедианты. Все, кроме одного, — Василия Теленкова, по прозванию Шмага-пьяный.
Молодые подьячие, бывшие по желанию царя комедиантами, скоро нашли себе применение. В расторопных грамотных людях во время петровских преобразований была великая нужда.
Василий Теленков нового дела себе не искал. Всей душою полюбил он комедийную потеху и к театральной хоромине приходил, как приходят к безнадежно больному и очень любимому другу. Каждый день приплетался Василий на Красную площадь. Сторожа, привыкнув к нему, не гнали, даже оставляли порой вместо себя охранять дорогие ему стены.
Весь январь 1707 года отвозили в село Преображенское театральное платье. Царевна не все сразу взяла, кое-что оставила. И всякий раз, когда открывали запечатанные двери хоромины, входил Василий в ее светлицу и тоскливо глядел на черневший в ее глубине помост.
21 февраля к хоромине подъехали сани. Выскочил из них золотых дел мастер Отто Фюрст, давно уже не навещавший хоромину Кивнув небрежно головой подвернувшемуся ему Василию, Фюрст пальцем поманил его за собой в распахнувшиеся двери светлиц.
Надень Жоделетово платье, — предложил он Василию.
Оживившийся Теленков накинул на себя рыцарские латы,
забралом лицо закрыл.
Пригоден! — услышал он будто сквозь сон.
Ничего не понимая, отнес Василий по приказанию Фюрста в сани комедийные рыцарские доспехи. Удивленный, уселся он рядом с бывшим своим принципалом в зимний возок, неторопливо двинувшийся к дому адмирала — боярина Федора Алексеевича Головина.
Вскоре пришлось еще раз надеть Василию одежду своего Жоделета. Лицом к лицу встретился он в ней с человеком, в руки которого попало его отчаянное, написанное старым подьячим письмо Петру Алексеевичу.
Не поняли они тогда друг друга. Важный сподвижник ломавшего застывшую, косную старую Русь царя, стремившегося и не сумевшего утвердить в ней могучий источник культуры — театр, и смешной бесправный простолюдин, на долю которого выпала честь положить еле заметную, но одну из первых вех на этой славной тернистой дороге.
Теперь встретились они в представлении, где всесильный глава Посольского приказа сыграл свое действо наравне с бывшим комедиантом.
Одетого в рыцарские доспехи, взятые из хоромины на Красной площади, с непокрытой головой везли Федора Алексеевича в его последний на земле путь*. В торжественных похоронах принимал участие и Василий Теленков, облаченный в рыцарские латы шута Пикель-Геринга.
И в этой медленно двигавшейся похоронной процессии, устроенной, как приказал Петр I, по европейскому образцу и похожей на театральное зрелище, в этой комедийной рыцарской одежде была такая же неправда, как и на помосте подвластного живому Головину театра.

* * *

Одиноко стоящая театральная хоромина начала ветшать и разрушаться. Через несколько месяцев инженер-подпоручик Корчмин, ведавший военными укреплениями Москвы, принялся по каким-то известным ему одному причинам ломать ее стены.
Разрешили ему сломать их не до конца. Возможно, что Петр I все еще не оставил мысли когда-нибудь возродить в ней театральные действа.
Дьяки Посольского приказа посматривали на нее с опаской: не ожила бы, не дай бог... Но в августе 1707 года наконец вздохнули с облегчением, получив предписание близкого царю Петру человека — тайного секретаря Посольского приказа Шафирова, забиравшего там все большую власть после смерти Федора Алексеевича Головина:
«А о комедийной храмине писал я к милости вашей на- пред сего, такожде и ныне о том подтверждаю, что кто ее разломал, тот пускай и строит, и нам до того дела нет. А из Посольского приказа на тое починку денег давать и строить нечем».
Так и осталась она стоять еще не один год — мрачная, разобранная наполовину. Пока не пришли в полное разрушение ее уже никому не нужные останки...

К. Куликова
«Tpубa, личина и кинжал»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования